Всеволод Овчинников - Всеволод Овчинников - Особое мнение - 2003-05-09
9 мая 2003 года
В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" Всеволод Овчинников - обозреватель "Российской газеты"
Эфир ведет Нателла Болтянская
Н. БОЛТЯНСКАЯ Всеволод Владимирович, я вас приветствую. Я думаю, что от лица всех слушателей "Эха Москвы" я могу себе позволить поздравить вас с Днем Победы. Хотя мы с вами разговаривали перед эфиром, вы сказали, что для вас не менее важен, чем 9-е мая, день 1-го мая. Почему так, Всеволод Владимирович?
В. ОВЧИННИКОВ - Действительно, 9-е мая это самый главный, самый радостный праздник для людей моего поколения, но лично в моей судьбе я считаю Днем Победы 1-е мая 1945 года. В этот день я стоял в парадном строю на Дворцовой площади в форме курсанта Военно-морского училища, смотрел на фасад Зимнего, только что обновленный пленными немцами. Гремел оркестр, раздавались звуки салюта, я чувствовал, что у меня слезы текут по щекам, потому что для меня, потомственного ленинградца и блокадника, это было такое яркое доказательство того, что мы выстояли, мы дожили до Дня Победы, мы такого не могли и помыслить себе несколько лет назад, потому что вообще в Ленинграде с довоенных времен не могло быть никаких парадов. И Первое мая 1945 года это был действительно радостный праздник для всего города. Ну, и в том числе и для меня, потому что из 900 дней Ленинградской блокады лично на мою долю пришлось 400, причем самые тяжелая это зима 1941-1942 года. Война началась буквально через 3 недели после выпускного вечера в нашем 7 "А". Первые в жизни записки девочками, первые полученные от них записки и сразу такая перемена, после этого ночные дежурства на крыше, во время воздушных тревог, где, правда, можно было проявить отвагу во время тушения зажигательных бомб. Мы, мальчишки хватали эти бомбы щипцами, совали их в бочки с песком. Потом я помню, как на фасаде школы трафаретом была написана надпись "Граждане, при артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна". Какие-то первые штрихи даже были романтичные, война, романтика ее, тем более, она была окрашена юными впечатлениями - с кем ты будешь ночью сегодня дежурить на крыше, с той одноклассницей или с этой. Но потом мы увидели зарево, Бадаевские продовольственные склады горели. Мы тогда, может быть, до конца не понимали, что судьба нам готовит нечто гораздо более страшное, чем бомбы и снаряды.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Голод, когда начался для вас?
В. ОВЧИННИКОВ - Октябрь-ноябрь, когда начали сокращаться пайки, до 250, потом до 125 гр. хлеба, потом этот хлеб стал хлебом только по названию, потом появились вместе со снегом саночки на улицах, на которых завернутые в рогожу трупы отвозили до булочной. Пока дойдешь, 6-7 саночек таких встретишь. Ну и в нашем классе, у нас был удивительный класс, у нас было 24 мальчика и, по-моему, 16 или 17 девочек. Вот из 24 моих ровесников до весны 1942 года 7 человек дожили и 17 погибли от дистрофии, потому что именно мальчишеский организм, нам было по 15 лет, он оказался более уязвимым для недоедания, для дистрофии. И так каждую неделю мы слышали, что этот скончался, тот скончался. Это было, честно говоря, страшно. И возникает вопрос - как же наша семья выжила? Мы выжили все - отец, мать, младший брат.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Родители работали?
В. ОВЧИННИКОВ Да, мой отец архитектор по профессии и поэт по призванию, он не только построил в родном городе и окрестностях несколько зданий, но он ставил пьесы в 20-х годах в Петрограде, выпускал сборники стихов, был знаком с Сашей Черным, с Маяковским. А моя крестная мать Софья Преображенская, школьная подруга матери, была известной на всю страну обладательницей меццо-сопрано, известной певицей и благодаря ей я практически все сказки увидел в музыкально-сценическом исполнении. "Сказка о царе Салтане", "Конек-Горбунок", "Садко", "Русалка", Щелкунчик", "Спящая красавица" и так далее. Так что красота и величие северной столицы и музыка Мариинки сформировали меня как человека.
Н. БОЛТЯНСКАЯ - Как же вы выжили?
В. ОВЧИННИКОВ - Да, как же мы выжили. Несколько причин, во-первых, мама всегда варила много варенья. И весной запасала сахар, чтобы с дачи, когда она приезжает с ягодами, чтобы не бегать в магазин (сахар был дома) и варила на городской большой плите варенье, и когда началась война, у нас было 19 кг сахарного песка. Это было неслыханное богатство. Вторая причина, что мы с младшим братом приспособились ловить бездомных кошек, но это уже дело более позднее, декабрь-январь, на рыболовный крючок. Ну, поймать-то, подсечь просто, а что потом с этой кошкой делать, она же всего исцарапает? Мы набрасывали на нее холщовый мешок, тащили ее в ближайший госпиталь и сердобольные сестры прямо через мешковину делали усыпляющий укол. И потом я этих кошек свежевал. И одной такой кошки хватало, в общем-то, дней на 10, потом мы еще из обглоданных костей варили студень. Это была вторая причина. Третья причина, что мы убежали из нашей квартиры на Фонтанке, потому что бы 6-й этаж, многоэтажные городские дома оказались страшными ловушками. Представьте себе, что выходит из строя отопление, освещение, канализация, не работают лифты. Мы уехали к тетке на Петроградскую, потому что это был 2-й этаж. Отец работал в аварийно-восстановительном полку, ему было уже 53 года, он был невоеннообязанный и занимался расчисткой завалов после бомбежек, а также защищал архитектурные шедевры Ленинграда - Медный всадник, античные статуи в Летнем саду, что-то закапывали, что-то закрывали мешками, вот это была его работа. И через день его подбрасывали на "джипе" до дому и он каждый раз в противогазе приносил 3 полена. Еще очень важно, что отец перед самой войной построил для обувной фабрики "Скороход", известной в Питере, очень красивый дом отдыха на озере. И он имел какие-то контакты с какой-то артелью, которая делала буржуйки для бытовок рабочих. И он, еще помня опыт Гражданской войны, такую буржуйку, как только война началась, сразу нам купил. Мы приехали в эту 12-метровую комнату из 3-комнатной квартиры. Мама с папой на кровати, мы с братом на диване, буржуйка перед окном. Но трех поленьев мало, как начались морозы и надо было уже ходить на старую квартиру за дровами. До сих пор я поражаюсь, как можно было такие расстояния на трамвае это почти 40 минут ехать от Петроградской на Фонтанку. И вот я выходил с Пушкарской, весь Кировский проспект, через мост через Неву, Марсово поле, огибал Инженерный замок, выходил на начало Садовой, проходил всю Садовую, Гостиный двор, потом Сенная, до Вознесенского, потом до нашего дома угол Фонтанки и Измайловского на 6-й этаж. Распиливал пару стульев или этажерку, дрова привязывал к саночкам, на которых трупы возили, и шел в обратный путь. И вот однажды я помню, я проходил заснеженное Марсово поле и чувствую, сил нет. Трамваи тут, занесенные снегом, обледенелые, я сел на какой-то бугорок, передохнуть и вот такое ощущение эйфории, наслаждения.
Н. БОЛТЯНСКАЯ - Замерзали, да?
В. ОВЧИННИКОВ - Видимо, да, и так очень многие замерзали. И я вдруг соскользнул рукой, ударился обо что-то и увидел, что это нога человека торчит из снега. То есть сидел на трупе замерзшем. И этот труп спас мне жизнь, потому что какая-то электрическая искра, я вскочил, появились откуда-то силы, с огромным трудом поднялся на мост, прошел и добрался, короче говоря, до дома. Так что наличие этой буржуйки и дров, за которыми я ходил, было тоже очень важно, но должен сказать, что в те минуты, когда мы грели руки об остывающую печурку, единственным связующим звеном с миром для нас был громкоговоритель. Тарелочка, метроном стучал, но довольно часто были стихи Ольги Берггольц, до сих пор помню, и звучали записи концертов из филармонии, Рихтер, Равинский и так далее. Потом я помню, как-то просочились в осажденный город слухи о московской панике 16-го октября, что все разбегаются. Мы как-то упали духом, очень тяжелые были дни. И вот наступает 7-е ноября 1941 года, и мы узнаем, что в Москве накануне прошло торжественное собрание, это было в метро "Площадь Маяковского" и что 7-го ноября на Красной площади, как всегда в этот день, состоялся парад. Трудно себе представить, насколько это было каким-то согревающим лучом в этой холодной темноте, в этом холодном мраке. Впервые мы как-то ощутили, что не все потеряно, мы должны выжить, мы должны выстоять, это, может быть, звучит высокопарно, но эти сообщения по радио о торжественном заседании, которое прошло 6-го и параде 7-го ноября, были очень важными для нас. А потом было сообщение о разгроме немцев под Москвой, и как-то мы прониклись верой в то, что мы должны выжить. Потом пришла весна, отступили холода, отступила темнота, опять-таки электричества-то не было, и керосина не было, коптилки. Начали собирать лебеду на пустырях, нас, выживших школьников, послали на Карельский перешеек сажать картошку, как-то по "Дороге жизни", через озеро, какую-то английскую картошку из Мурманска. И вот я помню, что мы только головку клубня с глазками срезали и сажали. А все остальное съедали тут же, с кожурой, с грязью. Вот так по рукаву потрешь немножко, причем нам никто не говорил, что сырая картошка лучшее средство от цинги, это уже был инстинкт самосохранения. Мой сосед по палатке даже вставал ночью, шел на поле и из борозды выбирал эти глазки. Буквально один к одному анекдот про чукчу, утром сажаем, вечером собираем, почему кушать хочется. Тот есть, этот анекдот имеет свою историческую подоплеку. Хотя и полегче было летом, но оставаться вторую зиму в осажденном городе мы не решились. И с матерью и братом по Ладожскому озеру осенью под дождем перебрались на Большую землю, погрузили нас в эшелон. 3 недели мы добирались до Сибири, причем, пока мы добирались, человек 6 или 7 попутчиков скончались на наших глазах, эти трупы выгружали, но, правда, каждый раз, когда прибывали, мы сначала сообщали количество людей, когда получали на всех паек, потом говорили, что этих двух или трех выгрузите, то есть паек получали на мертвых. Добрались мы до ныне Тюменской области, к черту на рога, 100 км от железной дороги на север. Но должен сказать, что слово "Ленинград" всегда было каким-то спасительным паролем. Вот стоило сказать, что мы из Ленинграда, что мы после блокады, люди, буквально совершенно незнакомые, как родные к нам относились. И мы получили прекрасный крепкий дом, пятистенку, оказалось, что там жили кулаки, над озером. И их раскулачили в 30-м году, соседи брезговали в этот дом заходить. Русская печь была, начали осваивать, потом на какие-то шмотки купили корову, даже начала мать корову доить. Ну а мне предложили работать счетоводом в соседнем колхозе. И я ленинградский мальчик
Н. БОЛТЯНСКАЯ - Как бухгалтер.
В. ОВЧИННИКОВ - Да, практически там был косой одноглазый председатель, и хромой кладовщик. Мужиков больше не было, представьте, что 42 двора, 3 деревни, одни девки и бабы. Парни все ушли на фронт. Грамотных было очень мало. Я говорю: "Ну, я же ничего не понимаю ни в экономике, ни в сельском хозяйстве, ни в бухгалтерии". Неважно, нужен учет и отчетность, потому что из района все время поступали всякие телефонограммы, приезжали всякие уполномоченные. Председатель прятался в баню, как только видел какие-то сани или пролетка с начальством подъезжает. Начальство сразу ко мне где председатель. В поле. И требовали от меня какие-то сведения, потом успокаивались и уезжали. Этим все кончалось. Но тут еще вопрос был такой - девчата, конечно, интересовались, потому что мне тогда было 16 лет.
Н. БОЛТЯНСКАЯ А мужиков-то нет.
В. ОВЧИННИКОВ - 17-18-летние все ушли, а тут еще парень городской. Придешь, бывало на ферму, доярки с огромного жбана литровую кружку сливок возьмут, я ее выпиваю и хмелею, как от вина все равно, падаю и засыпаю. Это вызывало смех, что настолько доходяга, что пьянеет от сливок. Но один раз я помню, послал нас председатель с заведующим молочной фермой в район на совещание, это 52 км заснеженной лесной дороги, серебряный лес, саночки, сено, и мы лежим на крыше с меховым пологом. И вот девица, с таким бюстом, Джейн Мэнсфилд, начала меня тормошить. Я не могу понять, что ей надо. Мне как-то было щекотно, в общем, я реагировал явно неадекватно. Женщина разозлилась, мощным бедром вытолкнула меня из саней, я упал в снег и, провалился по пояс, она уехала. А потом какие-то попутчики меня подобрали, довезли до района, мы там с ней встретились. После чего стали петь частушки про меня - "Вот так счетовод, много понимает, пятью пять - двадцать пять, дважды два - не знает". Не очень-то лестные.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Это у нас какой год уже?
В. ОВЧИННИКОВ - 1942-й год, осень и я дальше, буквально как в фильме "Уроки французского", начал по вечерам при керосиновой лампе заниматься за 8-й и 9-й класс и за один год сдал в районной школе экзамены за 2 года, начал учиться в 10-м. И вот в ноябре 43-го призвали меня в армию, причем, как полагается, вся деревня вышла меня провожать, бабы выли, мама даже не решилась выйти, помахала мне издалека. И уехал я в Сибирский военный округ, город Канск, куда при царе ссылали за убийства.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Название-то какое.
В. ОВЧИННИКОВ - Да, полковая школа, причем наш артиллеристский дивизион размещался в остроге опять же царской постройки, батарея занимала общую камеру, сержанты жили в одиночках. Но что интересно, тюремных нравов совершенно не было и мне сейчас очень странно слышать разговоры о дедовщине, потому что я с 1943 по 1955 год, практически 12 лет, юность провел в погонах. Для меня это были счастливейшие годы моей жизни, потому что это была как бы дедовщина наоборот. Особенно в Сибири со мной как с писаной торбой возились и ровесники сибиряки, которых призвали со мной вместе, и сержанты-фронтовики, офицеры - не поднимай ящик со снарядами, не толкай пушку, ты еще слабый. На полковом митинге, я помню, была Тегеранская конференция Сталина, Рузвельта и Черчилля, и я выступал с очень успешной речью, после чего меня стали на всякие партийные комсомольские активы выдвигать как оратора. Но со мной, повторяю, возились, как с писаной торбой, и вот уже весной 1944-го года, окончив Полковую школу, как командир противотанковой пушки, я должен был ехать на фронт. Но тут буквально, что называется по касательной, несколько месяцев был в составе действующей армии, вышел приказ Верховного всех со средним образованием или мобилизованных из 10-го класса в военные училища, то есть Верховный уже думал о послевоенной армии. И так я оказался в Питере. Сержант в обмотках, в пилотке, в пропотевшей гимнастерке, портил вид строя, этих гардемаринов гордых, в клешах натянутых, с травленными гюйсами морскими воротниками.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Гюйс это что такое?
В. ОВЧИННИКОВ - Это морской воротник. Причем он должен быть девственно свежим. И ленинградские девушки, когда танцевали, никогда не клали руку на воротник, они клали только под. Это создавало какое-то ощущение близости, и главное, что они подчеркивали, что они берегут девственную чистоту вашего воротника. И вот когда я зашел в обеденный зал училища впервые со строем и хотел достать алюминиевую ложку и свою эмалированную миску, я поразился, потому что были столы под белыми скатертями, фарфор, столовые приборы. Это был действительно мир парусного флота и его традиций. У меня будущее было морского офицера, командира БЧ-5 или главного инженера подводной лодки.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Всеволод Владимирович, я предлагаю на этом месте прерваться на новости. После новостей мы продолжим и выясним, собственно, почему вы не остались при гюйсе, при военной форме. Поговорим через несколько минут.
НОВОСТИ
Н. БОЛТЯНСКАЯ И мы продолжаем разговор "Война и судьба", наверное, такая наша тема. Итак, вы в военной форме
В. ОВЧИННИКОВ - Я командир БЧ-5 подводной лодки, мой одноклассник стал, вернее однокурсник стал главнокомандующим военно-морским флотом Советского Союза, это Владимир Чернавин. Ну а моя судьба сложилась несколько иначе, потому что на третьем семестре вдруг обнаружили, что когда я стреляю из пистолета, я щурюсь. А поступал-то я в училище из действующей армии без медкомиссии, и когда проверили, обнаружили близорукость. И вот начальник училища изрек каламбур "Овчинка выделки не стоит". Как вы понимаете, обладателя фамилии Овчинников этот каламбур отнюдь не обрадовал, но мне удалось устроить перевод на военно-морской факультет Военного института иностранных языков Москве.
Н. БОЛТЯНСКАЯ - Это был тогда очень пафосный институт.
В. ОВЧИННИКОВ - Да, был более престижным, чем МГИМО, дети маршалов генералов и известные спортсмены. Я сдал все на пятерки, но, конечно, меня бы не приняли, приняли только потому, что я сам подал заявление на китайский язык. И в это время в ректорате лежало 17 заявлений со слезными просьбами тех, кто уже год проучился, что на любой другой язык, потому что китайская революция была на нуле, язык бесперспективный, работа бесперспективная, страшно тяжелая, то есть народ разбегался. И они решили на мне провести воспитательную работу. Вот вы дезертируете, а люди сами просятся. И меня, короче говоря, приняли.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Трудно было?
В. ОВЧИННИКОВ - Это другой разговор. Это как скрипочка, мозоли на ягодицах, 6 часов в день, если ты не пропилил смычком, ты не двинешься дальше. Но через 2 года Мао Цзэдун победил Чан Кай Ши, Китайская народная республика и у меня вдруг самая перспективная и самая престижная профессия. И вплоть до того, что мой диплом "Советская литература в Китае", напечатал журнал "Новый мир" в 50-м году. Но это такая была компиляция, но модная тема. И когда приехала китайская делегация, меня прикрепили на последнем курсе, мы пришли в газету "Правда", и главный редактор Ильичев Леонид Федорович А у китайцев был тоже какой-то философ и вот они оба изощрялись в остроумии на философские темы. И я не понимал ни по-русски, ни по-китайски. Но импровизировал нахально и очень хорошо. Этот острит, тот смеется, тот острит, этот смеется. То есть они пришли в восторг от моих языковых знаний. Ильичев говорит: "А вы что-нибудь писали о Китае"? Я говорю: "У меня в "Новом мире" есть такая-то статья". "Принесите мне номер". Я говорю: "Понимаете, у меня генштабовское заведение". Он говорит: "Ну, уж это вы рискуйте". Я ему принес журнал, и вышел приказ министра обороны откомандировать старшего лейтенанта Овчинникова в распоряжение главного редактора "Правды". Так я 40 лет проработал с1951-го по 1991-й, незадолго до ГКЧП только оттуда ушел.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Скажите, сейчас практически полжизни нам рассказали. Все-таки вам война помогла обрести себя или помешала, как вы считаете сегодня?
В. ОВЧИННИКОВ - Я думаю, что не столько война, сколько военная служба, как-то во мне вырастила два очень важных качества, которые я ценю в себе и не стыдно об этом сказать. Это чувство долга и чувство чести. Это звучит очень пафосно, но понимаете, я лучше приведу пример. В позапрошлом году у меня вышло "Избранное", пять книг под одной обложкой, и редактор позвонил и сказал: "Вы десоветизировали тексты?" Это были 5 моих лучших книг из 17. Я говорю: "Как, как?". Мне говорят: "Ну, сейчас же мы смотрим на вещи иначе, это же писалось при советской власти". Я внимательно проштудировал все тексты и у меня не возникло желания менять ничего, даже последний политический детектив "Горячий пепел", это хроника тайной гонки за создание атомного оружия, писался в разгар "холодной войны", но написано эпически-документально. У меня такой был стиль журналистики. И вот у меня такое огромное удовлетворение это вызвало, то есть я убедился, что я не врал читателям. Я думаю, что читатели это тоже как-то оценили в свое время. Меня часто спрашивали как же ты в условиях тоталитаризма 40 лет был журналистом, и я им тогда рассказываю, что однажды в Иране я был в Ширазе, столице поэтов, и там ходят на могилу Хафиза, и старик с такой белой бородой открывает стихи, и ты тычешь пальцем на какой странице открыть. И вот он мне прочел пожелание на мою жизнь от Хафиза "чтобы писать о звездном небе, надо хорошо знать законы астрономии". Поэтому моя сила была в моей компетентности. То есть начальство не решалось делать мне замечания и давать указания, боясь попасть впросак. Они чувствовали, что я Китай и Японию знаю лучше их.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Скажите пожалуйста, вообще страшное впечатление от этой фразы "вы десоветизировали свой текст". А были ли аналогичные требования в другой период усилить углубить, как это говорил один из наших лидеров?
В. ОВЧИННИКОВ - Понимаете, "Ветка сакуры" вышла в 1970-м году. Причем, сейчас мало кто поймет, что это такое. Самый молодой член редколлегии "Правды", только что повышенный на этот очень высокий номенклатурный ранг, в 44 года несет свою рукопись Твардовскому в почти опальный такой "Новый мир". И вышла эта книжка, конечно, тут дело, видимо, не во мне и не в Японии, как-то эта книга заставила людей думать о нас, и как мы смотрим на мир и как смотреть без шор, и прочее, прочее. Но меня, конечно, могли размазать по стенке, не размазали, тут благодарен Михаилу Зимянину, тогдашнему редактору "Правды", вождю белорусских партизан-комсомольцев. Он всегда говорил: "анфан террибль, несносное дитя, с Овчинниковым не соскучишься". Видимо, ему там шею пилили за эту книгу, отсутствие классового подхода, идеализация капиталистической действительности, но как-то она проскочила, это первое издание. Второй том затормозили. Прошло всего 15 лет, всего 7 раз меня представляли к Государственной премии. В 1985-году, в конце концов, мне ее дали. Грех особенно на судьбу обижаться.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Всеволод Владимирович, вопрос, пришедший на пейджер: "Пожалуйста, задайте Овчинникову мой вопрос. Книги, которые выходили, они замечательные, с любовью перечитывали "Ветку сакуры", но, к сожалению, это очень дорого. Будет ли издано что-нибудь подешевле?"
В. ОВЧИННИКОВ - Очень хороший вопрос. Только что у меня в издательство "Дрофа" вышел двухтомник, в первом томе "Ветка сакуры. 30 лет спустя", обновленный вариант и "Корни дуба", во втором томе "Вознесение в Шамбалу", о двух поездках в Тибет и своими глазами Причем, эти книги как бы нацелены на муниципальные школьные библиотеки, они должны быть по доступной цене, как мне обещали. Я не имею права, цену издательство назначает, но 80-100 рублей, и не выше. И 22-го мая в 17 часов в магазине "Библио-Глобус" в начале Мясницкой будет как раз презентация этих книг. Желающие смогут их приобрести и получить автограф автора.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Вопрос от Татьяны из Екатеринбурга, буквально этот же вопрос я вам задавала перед передачей. "Расскажите, пожалуйста, про судьбу родителей и брата, встречали ли вы своих ленинградских одноклассников?"
В. ОВЧИННИКОВ - И отец, и мать лежат у меня на кладбище, очень красивом месте, под Питером. Я виноват перед ними, что редко туда езжу, надо бы чаще, а мой младший брат химик, доцент МГУ, ныне пенсионер. Живет по-прежнему в нашем отчем доме на Фонтанке. В той самой квартире, где мы начали войну, и откуда мы потом сбежали. С однокашниками дело сложнее, с одноклассниками, у меня был друг детства, у которого была бабушка немка, и в начале войны их всех куда-то сослали, как немцев ссылали в Казахстан или куда-то. Мой брат потом его разыскал, и мы обменялись парой писем. Он сейчас преподает английский язык в Оренбурге. Виктор Дорофеев такой. Ну, как я уже говорил, большинство мальчишек, 17 человек погибли. И даже мои однокашники по институту выпуска 1951-го года остались считанные единицы.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Мы сейчас сделаем небольшую паузу, а затем я вам задам еще один вопрос, который может быть не совсем тактичный. Наверное, я его задам сейчас. Вот когда мы с вами общаемся, то полная открытость, а так я иногда думаю, что все-таки у вас серьезный возраст, вы продолжаете работать до сих пор в "Российской газете". Это же надо какое-то средство Макропулоса знать. Вы расскажите об этом через небольшую паузу.
РЕКЛАМА
Н. БОЛТЯНСКАЯ - Итак, Всеволод Владимирович, ваше средство Макропулоса, в чем секрет?
В. ОВЧИННИКОВ - Мне проще всего сказать, что я был первым из моих соотечественников, кто в 1955-м году побывал в Тибете, встречался с Далай-Ламой, провел 2 дня в школе астрологии, тибетской медицины. Кое-чему там обучился и помимо того, что недавно у меня вышла книга о китайско-японской кулинарии, как зеркале народной души, и то и другое, и китайская, и японская кухня - это тоже лекарство, это тоже средство к долголетию. Но рецепт, который я почерпнул в Тибете от тибетских мудрецов, очень прост. Надо все время воспитывать в себе акцент на хорошее, если у тебя есть и хорошее и плохое, например, бутылка полупустая и полуполная. Все время надо видеть бутылку наполовину полной. Очень важно никому не завидовать, правда, я и до Тибета это черта, может быть, моего характера. В журналистке не так уж много было людей, которые могли сделать, как мне казалось, лучше, чем я. Допустим, Станислав Кондрашов, Александр Бовин. Я всегда радовался, когда они делали лучше, чем я, потому что они как бы пробивали дырку в какой-то стене, куда мы помаленьку долбили головами, расширяя пределы возможного. И вот очень важно также, что тебе нахамят, а ты этого человека пожалей, есть тоже такой прием в восточной медицине и философии. И ты тем самым гасишь негативную энергетику, и в общем, надо быть оптимистом, надо обращать внимание на красивых женщин, надо говорить им приятные слова, надо понимать, что сущность мужчины это способность помочь женщине почувствовать себя женщиной, независимо от твоего возраста и возраста женщины.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Вот только что пришел вопрос: "Есть ли у вас герб, жизненный девиз?" Насчет жизненного девиза я бы подписалась двумя руками под только что прозвучавшим жизненным девизом Всеволода Овчинникова. "Повторите, пожалуйста, когда будет презентация ваших книг". 22-е мая, в 17 часов в "Библио-Глобусе" на Мясницкой. "Уважаемый Всеволод Владимирович, поздравляю вас с праздниками, всяких, всяких вам успехов". Буквально 3 вопроса мы успеем выслушать от слушателей "Эха Москвы". 203-19-22. "Какая из тех стран, которые вы посетили, вызвала у вас наиболее сильное эмоциональное впечатление?", - спрашивает Виктор.
В. ОВЧИННИКОВ - Первая любовь моя - это Китай и я профессиональный китаист, а японский язык я уже стал изучать после 30 лет, и японский язык знаю дилетантски. Но я подарил Японии свою дочь, которая сложилась как хороший востоковед и она стала настоящим японистом после того, как поднялась на гору Фудзи, причем в таком даже возрасте, как я и полдня проработала на посадке риса по колено в жидкой грязи, это я тоже считаю необходимым экзаменом для японоведа. Ну и внук тоже окончил японский язык, сейчас в магистратуре.
Н. БОЛТЯНСКАЯ - 203-19-22, "Эхо Москвы", здравствуйте.
НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ - Будьте любезны, кто из членов вашей семьи продолжит вашу активную деятельность?
В. ОВЧИННИКОВ - Я уже сказал, что моя дочь больше 20 лет (она мне не разрешает называть точный срок) доцент Московского университета, старший преподаватель японского языка, и внук опять-таки востоковед, правда, внучка сказала, что не хочу я ваших восточных языков, сейчас она оканчивает Высшую школу экономики по специальности "банковское право". Я говорю, что хоть кто-нибудь будет, кто сможет кормить семью.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Считать деньги.
В. ОВЧИННИКОВ - Да, потому что доходы от наших профессий небольшие.
Н. БОЛТЯНСКАЯ "Эхо Москвы", здравствуйте.
СЛУШАТЕЛЬ - Можно задать Всеволоду Владимировичу вопрос?
Н. БОЛТЯНСКАЯ Пожалуйста.
СЛУШАТЕЛЬ Всеволод Владимирович, я хочу вас поздравить с Днем Победы 9-го мая и хочу вас спросить, по жизни друзья помогали вам когда-то в трудных ситуациях?
В. ОВЧИННИКОВ - Да, я уже говорил об этом, что и в сибирской эвакуации, и когда я начал военную службу, слово "Ленинград" было каким-то спасительным паролем для меня. И вообще мне очень много помогали люди, совершенно незнакомые. Но может быть, это как говорится, бог мне воздал, потому что, работая корреспондентом "Правды", 11 лет в Китае, 7 лет в Японии и 5 лет в Англии, я очень многих встречал, возил, помогал, отоваривал. Вы знаете, наш соотечественник за рубежом, у него определенный круг потребностей. И часто люди не знали, а кто посол у нас в этой стране, а то, что там Овчинников работает, знали просто из газет и поэтому звонил человек говорил - вы знаете, мы с вами года назад играли в пинг-понг в Крыму, я вам привез буханку хлеба и бутылку водки, вот хотелось бы посмотреть ночную жизнь Токио. Было что-то в этом роде, и мы с ним проводили время. И потом, мне воздавали совершенно другие люди в совершенно других странах за это. У меня был довольно трудный период после 1992-го года, после ГКЧП, когда "Правду" закрыли. А меня выкинули из "Международной панорамы", потому что я 40 лет работал в " Правде" и не покаялся. Но я считаю, что альма-матер моя очень многое мне дала, у нас были такие люди как Евгений Примаков, он вел Ближний Восток, я вел Дальний Восток и это был очень сильный тандем, которым я до сих пор горжусь, что я работал в таком коллективе.
Н. БОЛТЯНСКАЯ И последний вопрос, видимо, от наших слушателей Всеволоду Овчинникову. Алло, здравствуйте. Нет, извините, не случилось контакта. Последний вопрос, наверное, мой будет, Всеволод Владимирович, скажите, пожалуйста, вы о чем-нибудь жалеете сегодня?
В. ОВЧИННИКОВ - Я жалею, может быть, только о том, что так быстро все пролетело.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Еще ничего не пролетело.
В. ОВЧИННИКОВ - Я не жалею ни о чем, что было, у меня была очень интересная жизнь, у меня моя профессия и мое хобби всегда совпадало, у меня очень удачно сложилась семейная жизнь, недавно отметил золотую свадьбу, о чем, правда, жена просит не упоминать, говорить, что была серебряная. Я вкусил дурман успеха после выхода "Ветки сакуры", не всякому журналисту Это 7 млн. экземпляров книг, когда об этом говоришь на Западе кому-то, все считают, что у меня яхты, виллы и прочее, потому что это 7 млн. долларов в любой стране при любых налогах, любых ставках. У нас, правда, платили 2 копейки за книгу, а не доллар, но все равно 7 млн. - это 140 тысяч брежневских рублей, это когда-то были большие деньги. Они превратились в 48 долларов после Гайдара, с чем я и начал новую жизнь.
Н. БОЛТЯНСКАЯ Я напомню, что Всеволод Овчинников был в прямом эфире "Эха Москвы". Примите, пожалуйста, наши поздравления с Днем победы. Спасибо, Всеволод Владимирович.