Максим Шевченко - Особое мнение - 2021-03-11

А.Плющев― Максим Шевченко сегодня в «Особом мнении». Меня зовут Александр Плющев. Добрый вечер, Максим!

М.Шевченко― Добрый вечер, Александр!

А.Плющев― Мы начинаем нашу программу. И я не могу начать ни с чего другого — извините, меня сутки примерно, может быть, больше несколько колбасит после попытки замедления Твиттера. Честно говоря, мы вроде бы всего ожидаем от наших властей и всё время говорим о взаимоотношениях интернета и власти, вот это всё. Но даже меня это врасплох застало несколько. Как вы, Максим, отнеслись к мерам властей против Твиттера и вообще, что будет с соцсетями?

М.Шевченко― Я при этом вспомнил великолепный фильм «Тот самый Мюнхгаузен», где, помните, он объявил войну Англии, и Англия, как бы дала…

А.Плющев― Англия сдалась.

М.Шевченко― Мне кажется, замедление Твиттера — это примерно такой же акт, акт Мюнхгаузена, понимаете? Сейчас мы замедлим Твиттер. Я не могу даже посчитать, сколько там людей в мире в этом Твиттере. Наверное, несколько миллиардов, да?

А.Плющев― Российских пользователей несколько миллионов. Активных из них несколько миллионов.

М.Шевченко― То есть Твиттер в основном это политическое пространство, в отличие от Инстаграма, который более пространство личной презентации, эмоциональной. В Инстаграме много женщин…

А.Плющев― Плюс еще он достаточно коммерциализированный.

М.Шевченко― Коммерциализирован. Там визуализация легкая достаточно с помощью телефона. Твиттер, он активно используется как сторонниками режима, так и противниками режима. Там разного рода боты, люди. Мой сегмент Твиттера, в котором я нахожусь, он только политический. И так как я подписан на многие аккаунты, я вижу и оппозиционные твиты и твиты, которые в изобилии лепят всякие пригожинские и другие какие-то структуры, которые там сидят и специально работают на позитивные комментарии. И все это огромное пространство они взяли и замедлили. Что от этого Твиттеру, я понять не могу. Я думаю, что Твиттер даже это и не заметил.

Тут мне вспоминается другой сюжет — басня великого Крылова: «По улицам слона водили, как видно, на показ, известно, что слоны в диковинку у нас, так за слоном толпы зевак ходили». И помните, там Моська приходит и лает на слона. Слон, естественно, это не замечает. Но Моська, знать она сильна, коль лает на слона.

Я думаю, замедление Твиттера, оно имеет вот такого же значение. Для самого Твиттера его просто не существует — замедления Твиттера в России, то есть Твиттер как глобальная система этого не замечает. Для российского сегмента политического это повод чертыхаться, причем как для тех, кто обслуживает власть, так и для тех, кто критикует власть. Чертыхаться, если они замедлись, наверное, будут все, потому что одни потеряют работу, другие потеряют возможность эмоционального высказывания оппозиционного.

И смысл остается только один: придти потом к начальнику (понятно, к какому) и сказать начальнику: «Владимир Владимирович, мы замедлили Твиттер. Мы защищаем нашу Родину». И, я думаю, того, кто замедлил Твиттер, его обязательно должны наградить каким-нибудь очень важным орденом, не знаю, Андрея Первозванного или еще каким-нибудь. Потому что замедление Твиттера с правильным докладом начальству — это мощная защита рубежей ментальных, духовных, этических и так далее.

Я думаю, мы имеем дело с очень важным… Помните, как герой «Карнавальной ночи», которого играл прекрасный Игорь Ильинский, он говорил: «У вас музыкальный момент Шуберта. А у меня управленческий момент». Вот это тот самый управленческий момент, когда важно доложить начальнику, что ты замедлил в Твиттер, не вдаваясь только при этом в детали, которые, может быть, мы вдаемся, которые в сетях разные программисты, издеваясь, буквально над теми, кто замедляет Твиттер, объясняют, почему это не имеет значения и почему это уподобляется лаю Моськи на слона.

А.Плющев― Да, но между тем мы понимаем, что есть какое-то отношение Владимира Путина к интернету, он его сформулировал уже неделю назад…

М.Шевченко― Правда, есть мерзавцы, которые подталкивают людей к самоубийству. Ну, есть подонки, откровенные мрази. Саша, мы же тут согласны абсолютно с президентом. Таким людям не место на земле.

А.Плющев― Я не знаю, в вашем пузыре, может быть, и есть это, в моем пузыре этого и близко нет. Но я допускаю, что где-то это есть.

М.Шевченко― Нет, Саша, я этого никогда не видел…

М.Шевченко: Я думаю, дело-то за немногим, так как в виде крестьян будут переселенные сюда узбеки, таджики и киргизы

А.Плющев― Но вот когда президент говорит о детской порнографии, тут я сильно смеюсь, потому что, конечно же, это просто вранье.

М.Шевченко― А зачем в Твиттере просто это?

А.Плющев― Это раз. А, во-вторых, просто на самом деле в США гораздо строже к этому относятся, чем в России. И поскольку это американская сеть, то с детской порнографией, конечно, трудно. Но важно всех напугать. Почему Владимир Путин говорит всякий разных бред относительно интернета, начиная с того, что он проект США и так далее?

М.Шевченко― Есть у меня еще одна версия, Саша. Дело в том, что когда Твиттер начинал свои первые, младенческие шаги, давайте вспомним, кто был в России его главным промоутером и лоббистом? Кто фотографировался…

А.Плющев― Дмитрий Медведев.

М.Шевченко― Точно, точно! Поэтому Твиттер и Медведев, то есть Твиттер и председатель «Единой России» — близнецы-братья. Возможно, замедление Твиттера в каком-то смысле — это удар по Медведеву. Это такое символическое замедление лидерства Медведева во главе «Единой России» и в каком-то смысле, может быть, даже антимедведевский шаг…

А.Плющев― Это самая оригинальная версия, которую я слышал, Максим.

М.Шевченко― Я просто услышал впервые, Саша, когда я увидел фотографию Медведева, который где-то позировал в Америке с новеньким Айфоном — президент России — помните?

А.Плющев― Да, да.

М.Шевченко― Я испытал тогда чувство стыда за то, что президент моей страны где-то там как туземный какой-то вождь с какой-то блестящей штучкой себя показывает. Но вот Твиттер и Медведев для меня это неразрывные понятия. Замедление Твиттера — это как бы символический сигнал, что Медведев, возможно, не будет преемником.

А.Плющев― Самая оригинальная версия про замедление Твиттера, которую я слышал.

М.Шевченко― А почему нет?

А.Плющев― Тем более, я дополню. Позвольте, Максим, быть вашим соавтором? Сразу же у меня родилась еще одна мысль по этому поводу. Ведь недавно, правда, уже в другой сети — в Инстаграме Дмитрий Медведев вывесил фонарики в тот самый день, когда все их вывешивали.

М.Шевченко― За фонарики и поплатился.

А.Плющев― Может быть, это ответ на фонарики.

М.Шевченко― Кому-то — административочку, кому-то — штраф, кому-то — уголовочку, а кому-то — замедлили Твиттер.

А.Плющев― Потрясающе совершенно! Интересная версия. Спасибо большое!

М.Шевченко― Мы живем в стране чудес, поэтому, я считаю, что просто тупой рационализм здесь слишком скушен — А, и Б — просто не объясняет многих вещей. Надо обязательно выходить в такую психоделику, тогда мы многое поймем.

А.Плющев― Ничего нельзя исключать.

М.Шевченко― Апарт-отель, я считаю, в Прасковеевке вывел нас на совершенно новое пространство интерпретаций, в которых мы можем всё практически.

А.Плющев― …Которые время от времени принадлежат Ротенбергу.

Скажите, пожалуйста, в этой самой стране чудес вымышленной, в которой мы находимся, так или иначе, вы могли себе представить законопроект о вынужденной коррупции, который рассматривается в Государственной думе сейчас?

М.Шевченко― Что имеется в виду, поясните, пожалуйста. Я просто не слежу за этим.

А.Плющев― А, вы, возможно, пропустили. Это самая веселая новость вчерашнего дня сразу после замедления Твиттера. Просто у них там хит-парад. Вот на хит-параде она на второй строчке. В Государственной думе рассматривается законопроект о том, что факты коррупции допустимы, неподсудны, если они произошли на фоне каких-то форс-мажорных обстоятельств, например, стихийных бедствий, эпидемий, пожаров и так далее.

М.Шевченко: Хозяева сельскохозяйственного производства в России — это крупные единороссы

М.Шевченко― Ну, круто. Я считаю, что это в рамках… У нас же Государственная дума, как говорится, во главе с Петром Олеговичем Толстым за восстановление традиционной русской культуры. И это находится в русле одного из рассказов Антона Павловича Чехова. Помните, у Антона Павловича Чехова есть такой рассказ про силу воли? Как какому-то околоточному сказали: «Вот не возьмешь три рубля, например?». И он положил. Говорит: «Не возьму. Покажу, что не возьму. Вот сила воли». Положил. И он там краснел, пыжился, дышал. В итоге не выдержал и взял. Ну, непреодолимые обстоятельства. Ну не может не взять человек. Поэтому я считаю, что это нормально. Мы восстанавливаем Россию, которую мы потеряли — традиционные ценности. Всё правильно. Вынужденное обстоятельство — стихийное бедствие. Как в песне Михаила Елизарова: «Записали всё, как стихии бедствие». Вот здесь то же самое: всё можно записать как стихи бедствие. Нельзя не взять. Есть моменты, когда для чиновника, для силовика ну просто нельзя не взять. Всё стихия, хаос. Первозданные хаос. Евразийство, Саша, евразийство. Этногенез, понимаете ли, и биосфера.

А.Плющев― Ну да, чрезвычайные обстоятельства у нас постоянно.

М.Шевченко― Ландшафт вынуждает к коррупции. Я предлагаю развить. У нас сегодня с вами несколько такой, интеллектуальный штурм мозговой. Как бы теорию Льва Николаевича Гумилева дополнить. Он говорил: «Ландшафт формирует характер». А я считаю, что ландшафт формирует также коррупционную составляющую. Вот на фоне безрадостной тайги и на фоне неубранного снега сами просятся в ладошку чиновнику или силовику какая-то, очевидно, мзда. За это карать нельзя. Это ноосфера.

А.Плющев― Невозможно. Тем более, что эта некая составляющая. И вообще, мне кажется, у нас в последнее время борьба с коррупцией — это довольно какое-то антиправительственное занятие, может быть, даже антинародное.

М.Шевченко― Нет, это пронародное, но народ у нас глубинный. А из глубины народа — народ объявлен глубинным, — а из этих глубин уже как бы не видны светлые моменты жизни, на фоне которых проживает начальство. Поэтому, я думаю, что да, это составляющая часть. Гумилев, Гумилев.

А.Плющев― С другой стороны, руководство наше, оно очень озабочено ценами на продукты и всячески пытается их регулировать уже не первый месяц, надо сказать. И, более того, законодатели с ними как-то солидарны, с правительством. И вот один из них, представитель… «Единой России» предложил…

М.Шевченко― Вы не стесняйтесь, Саша, вы так и говорите «Едра», чего мы, в конце концов, себя обманываем.

А.Плющев― Я чуть не сказал «едросс», извините. Это как-то просторечно слишком для нашей высокоинтеллектуальной сегодняшней передачи, поэтому я сдержался. Он предложил законопроект о наказании за слухи о подорожании продуктов. Мне кажется, это очень перспективная мера тоже, особенно на фоне замедления Твиттера. Твиттер будет замедляться. Законопроект — наказывать.

М.Шевченко― Тут дело в том, что хозяева сельскохозяйственного производства в России — это крупные единороссы либо в прошлом, либо в настоящем. Кто-то, говорят, из руководства Государственной думы владеет производством всего подсолнечного масла в России. Семья бывшего губернатора Краснодарского края по итогам года оказалась крупнейшим землевладельцем и даже стала еще большим бенефициаром всего этого. Есть еще компании мясные и так далее. Практически за каждой из этих компаний стоит какой-нибудь крупный единоросс. Поэтому когда «Единая Россия» запрещает обсуждать поднятие цены на продукты, она, собственно, защищает интересы рынка, в котором она же сама и является главным бенефициаром, ее члены. Поэтому, мне кажется, тут всё логично, собственно говоря. Так как они объявили себя фактически новыми помещиками, новыми крепостниками, конечно, более гуманными: пока еще никто не порет крестьян; но, я думаю, дело-то за немногим, так как в виде крестьян будут переселенные сюда узбеки, таджики и киргизы, скорей всего, коренного-то населения нет, оно вымерло, как бы русское население сельской местности, и роль крепостных, то есть поселяемых на землю с правом аренды и выплаты барщины или оброка, в зависимости от чего это будут трудовые мигранты, которые не защищены никакими правами, — вот в этой ситуации, естественно, критиковать самих себя за поднятие цен, ну это как у Салтыкова-Щедрина унтер-офицерская вдова, которая сама себя высекла. Всё правильно, всё логично. Всё в рамках концепции России, которую они потеряли и вот сейчас обретают заново.

А.Плющев― Но получается, что рост цен им на руку. Они же владельцы.

М.Шевченко― Конечно. Они монополисты. Никакого рынка в нашей стране нету. В нашей стране абсолютная монополия. Есть совершенно ясные монополисты в производстве зерна, в производстве масла, монополисты в экспорте кокосового масла, которое выдается за жиры естественного происхождения в России. Есть монополисты в производстве говядины, в производстве свинины или птицы. И, конечно, никакой конкуренции тут нету.

А.Плющев― В импорте кокосового масла вы, наверное, имели в виду.

М.Шевченко― В импорте, да, пальмового имеется в виду.

А.Плющев― Мы просто видим много разного масла на прилавках, оно всё от отечественных производителей. И курица разных тоже. Я думал, там большая конкуренция.

М.Шевченко― Ну, это бренды, а кто за этими брендами стоит, мы не знаем точно.

А.Плющев― Но, с другой стороны, правительство, которое тоже, так или иначе, состоит если не из единороссов, из из людей лояльных власти, оно постоянно нам говорит, что оно пытается контролировать цены и, более того, договаривается с сельхозпроизводителями о том, чтобы эти цены сдерживались. То есть есть какие-то хорошие люди типа правительство, которые будут контролировать цены…

М.Шевченко― Я в это не верю ни одной секунды, что кто-то пытается что-то контролировать. Мы это никак не видим. Так как у нас производство зерна все равно привязано к мировым ценам на зерно. Не знаю, чего они там контролируют и что компенсируют. Я думаю, что всё это просто такая лабуда, которую на уши вешают. Просто рубят бабло, насколько это возможно. Никакие антимонопольные законы защиты потребителя в России не работают.

М.Шевченко: Народ объявлен глубинным, а из глубин не видны светлые моменты жизни, на фоне которых проживает начальство

А.Плющев― Абстрагировались мы сейчас, допустим, от единороссов, от власти. В России, в принципе — сферический конь в вакууме, абстрактная ситуация, в прекрасной стране, в прекрасной России будущего, условно говоря — правительство государство должно каким-то образом контролировать цены на продукты?

М.Шевченко― Я считаю на основные продукты питания правительство и государство должно, безусловно, какую-то часть рынка просто выделять не только на продукты питания, я думаю, что и на медикаменты тоже основные — инсулин… Во-первых, СССР был производителем инсулина. Одним из первых дел так называемых информаторов — это было дело уничтожение отечественного инсулина, чтобы сюда завозилось из-за границы всё это. Я считаю, что основные продукты, конечно, должны для населения быть по низким фиксированным ценам. Если кто-то хочет другое, то должны быть рынки, где все можно купить. Вот хочешь дорогое масло по другой цене — пожалуйста, иди покупай. Но это же всё уничтожено, разрушено. Нет никаких гостов, нет никаких стандартов на продовольствие. Всё регулируется опять-таки теми же самыми объективными, необратимыми обстоятельствами, при которых ничто не может быть вне коррупции. Этногенез такой у нас. Ничего не поделаешь. Ноосфера.

А.Плющев― Но вы считаете это возможным, чтобы государство обеспечивало людей…

М.Шевченко― Я за это выступаю. Я считаю, что люди, которые живут своим трудом — физическим трудом или офисным, — люди, которые, условно говоря, 3-4 минимальных заработной платы получают, должны иметь возможность покупать продукты по фиксированным низким ценам. Разницу должно социальное государство покрывать, должно ее обеспечивать. Не только продукты, но и медикаменты, фармацевтика.

А.Плющев― Если переносится обратно к нам, в реальные условия, у нас это сейчас невозможно.

М.Шевченко― У нас абсолютно неолиберальное экономическое государство. Они же мечтали о Чили — вот они построили пиночетовское Чили. Власть силовиков и вооруженных до зубов людей с шокерами и дубинками, постоянно бряцание оружием — а в экономике абсолютное господство монополий, олигократии и финансового капитала. Вот и всё.

А.Плющев― Не совсем помню… то есть, я, конечно, с Чили помню, я не совсем помню, экономическая модель тоже предусматривала, что такие же чеболи, как у нас все эти… и корпоративистский капитализм?

М.Шевченко― Ну, конечно, разумеется. Хотя не в такой степени, потому что меньше ресурсов. Там в основном медь была ресурсом. Но в целом да, это всё распределено было между несколькими семьями, которые владели экономикой. А для всего остального народу был абсолютно свободный рынок с постоянно растущими ценами и с фашистской диктатурой.

А.Плющев― Просто мне казалось, там поконкурентней экономика была создана, но я могу ошибаться.

М.Шевченко― Смотря для кого, Саша, для рабочих это было не так, для большей части населения.

А.Плющев― Для рабочих… всё время их как-то обижают везде, во всех странах.

М.Шевченко― Не знаю. В СССР рабочие получали большую зарплату. Я вот работал в 85-м году на заводе «Стройфарфор» в Лобне. У нас стройотряд был в год фестиваля молодежи и студентов. И рабочие, с которыми мы работали, получали достаточно большие — около 200 с лишним рублей. Причем у рабочих были спецзаказы. В целом рабочие были сильно защищены, квалифицированные рабочие, я имею в виду в СССР.

А.Плющев― Мне-то казалось, что в СССР, как ни странно, хотя рабочий класс считался гегемоном, как раз именно в 80-х у рабочих самые главные проблемы и были.

М.Шевченко― Понимаете, дело в том, что в СССР был другой принцип организации завода. Каждое предприятие имело детский сад для сотрудников, который был бесплатным. Каждое предприятие имело школу, в которую ходили дети, за которую не надо было платить практически. Каждое предприятие имело пионерский лагерь для детей сотрудников, и неважно было, инженеры это были или рабочие.

Одним из важный пунктов реформы 90-х годов экономической — это было уничтожение этой дополнительной социальной. Одним из важных пунктов реформы 90-х годов экономической — это было уничтожение этой дополнительной социальной нагрузки, которая была не нагрузкой в Советском Союзе… Естественно, когда возник свободный рынок, всё это лишние социальные издержки, которые влияют на прибыль предприятия. А в СССР это было обязательное снижение нагрузки именно на работника. То есть человек не думал… Моя мама не думала о том, как она устроит меня в детский сад или как я пойду в школу, или как я буду лечиться в детской поликлинике. Автоматически заботу об этом брало государство или предприятие, или институт, которые выступали частью государства. Это было самое лучше, что было в советской системе. Там было много дурацкого, но вот это, безусловно, было абсолютно правильная, позитивная социальная мера, которая была дополнение еще к зарплатам достаточно большим, которые получали люди, по нынешним временам, конечно, большим.

А.Плющев― Насчет больших зарплат вообще не согласен с вами.

М.Шевченко― Не знаю. Вот я, когда дворником пошел работать в 89-м году в Денежный переулок современный, улица Веснина тогда называлась. И моя первая зарплата была 185 рублей. У меня на Малом Лёвшинском был дворик такой, где я стоял, долбил лед. 185 рублей, Саша — это были огромные деньги. Я не знал, как их потратить.

А.Плющев: В 85―м уже не сильно огромные. В 79-м — да.

М.Шевченко― Не знаю, может быть, для фарцовщиков это были гроши, для меня это были очень большие деньги.

А.Плющев― Я просто припоминаю… Это любимая моя тема: Советский Союз, зарплаты и всё прочее. Я-то сужу по своим собственным родителям, и там было совсем не так.

М.Шевченко― Все продукты в центре Москвы исчезли, когда павловская реформа началась. Я просто помню, как на Арбате сметены…

А.Плющев― Да, да. Только в остальной стране они лет 10 до это еще исчезли. Все ездили в Москву.

М.Шевченко― По карточкам было. Я вот в Ярославле был, тогда снимался в фильме во ВГИКе, меня мои друзья снимали по рассказу Чехова «Шуточка». Я помню, в Ярославле по талонам всё было. Заполнено все было. Без талонов да, Трудновато было купить.

А.Плющев― Ладно, отдельно как-нибудь про СССР — цены, талоны и социальную обеспеченность…

М.Шевченко― Нет, я совсем не апологет этой схемы. Я просто хочу, чтобы объективная картина была.

М.Шевченко: Апарт-отель в Прасковеевке вывел нас на новое пространство интерпретаций, где мы можем всё практически

А.Плющев― Нет, отлично, мы с вами начали с цен, контроля, социальной обеспеченности и вернулись, собственно говоря, к талонам. Прекрасно. Через несколько минут мы продолжим с Максимом Шевченко программу «Особое мнение».

НОВОСТИ

А.Плющев― В программе «Особое мнение» мы с журналистом Максимом Шевченко. И продолжаем. Максим, как вам история с Юлией Галяминой? Там, собственно, ничего удивительного сегодня не произошло. Мосгорсуд оставил в силе приговор ей по так называемому «дадинской статье», но в тюрьму она не едет по этому приговор, но теряет возможность участвовать в выборах. Напомню, что такое «дадинская статья». Это «неоднократные нарушения на массовых мероприятиях». Вот Юля Галямина один из тех людей, которые потеряли возможность участвовать в предстоящих выборах. И, видимо, это процесс продолжится.

М.Шевченко― Я считаю, что это большая потеря для политической системы Российской Федерации и, в частности, для либерального фланга. Юлия Галямина — это законопослушный гражданин, достойная абсолютно депутат, гражданка, с гражданской позицией, патриотка своей страны. Если не допускать таких людей до выборов, тогда кого вы будете допускать до выборов? Поэтому, я думаю, надо продолжать опротестовывать это. Верховый суд, ЕСПЧ, пока еще юрисдикция его действует в России.

Да, конечно, политические репрессии, которые, конечно, продиктованы не тем, что Юлия Галямина что-то нарушала (она ничего не нарушала, это всё выдумки), а продиктованы просто желанием изолировать ее от политического процесса. Но когда вы изолируете таких людей пот политического процесса легального, так или иначе, вы способствуете сами формированию иного, несистемного оппозиционного поля. Возможно, это делается специально, чтобы бесконечно была работа для органов контрразведки политической и так далее. Вот нету несистемных оппозиционеров, допустим, все участвуют в выборах — Галямина участвует, Соболь участвует, другие участвуют, — тогда чем заниматься, если все легальные? Значит, надо обязательно какую-то группу сделать нелегальной и несистемной и потом ею заниматься.

Это так же, как с Твиттером, понимаете? Чем вы занимаетесь, контрразведка политическая, жандармы? — Мы Галяминой занимаемся, ваше высокопревосходительство! — А, хорошо, работайте, работайте.

А если Галямина депутат или участвует в выборах, чего ей заниматься тогда? Проверили — она не шпион. На федеральную должность, значит, имеет право. И поэтому это всё делается для имитации деятельности и для создания пространства деятельности. Вот как иногда выпускают зверей… оленей в загон, ставят вышку. Потом приезжает какой-нибудь пьяный генерал. Ему дают «калашников», он из «калашникова» по этим оленям садит. И это называется охотой, например. Я видел такие охотхозяйства. Это ужасное зрелище, если честно.

Так же и здесь то же самое. Сознательно создают несистемную оппозицию, чтобы потом заниматься в отношении нее политическим сыском.

А.Плющев― Вот смотрите, одних, таким образом, выталкивают, а других — нет. Вот, допустим, те же коммунисты…

М.Шевченко― Очень много людей по 23-му февраля по стране от КПРФ…

А.Плющев― Января.

М.Шевченко― Нет, именно февраля.

А.Плющев― А, когда выходили, я понял, извините.

М.Шевченко― Вы просто эти события почему-то не освещали.

А.Плющев― Перестали. Освещали, конечно.

М.Шевченко― По всей стране… В Пензе были аресты, депутатов арестовывали городского собрания. В других городах были аресты. Десятки людей подвергнуты штрафам, арестам, вплоть до уголовки, между прочим.

А.Плющев― Я просто сам был на новостях 23 февраля или 22, когда готовилось всё это.

М.Шевченко― Нет, в Москве разрешили.

А.Плющев― Про Пензу я лично рассказывал в новостях.

М.Шевченко: Мы живем в стране чудес, поэтому, просто тупой рационализм слишком скушен и не объясняет многих вещей

М.Шевченко― Хорошо, нет претензий к вам. А в других городах десятки людей, принадлежащих к левой оппозиции, подвергнуты таким же жестким необоснованным, абсолютно выдуманным репрессиям административным и даже уголовным, как и на либеральном фланге то же самое.

Такие репрессии иначе как страхом власти перед обществом объяснить невозможно. Если власть боится общества… ну, это естественный процесс, будем с этим считаться. Николай II тоже боялся общества, потом пришел к расстрелу 9 января 1905 года, Кровавому воскресенью, потом к революции 5-го года, потом Столыпин пришел, повесил тысячи людей, и им казалось, что они решили вопрос. А кончилось-то всё 17-м. Поэтому если ты отказываешься от нормального диалога с обществом, делаешь ставку на силовые структуры — на жандармов, на околоточных, — то рано или поздно тебя все равно ждет катастрофа. Вся история человечества это показывает.

А.Плющев― С другой стороны, говоря о коммунистах, я, конечно, забыл про Николая Бондаренко того же…

М.Шевченко― Николая Бондаренко, абсолютно точно.

А.Плющев― На самом деле я просто делал красивый мостик к новости о том, что коммунисты могут выйти на уличные акции, протестуя против действий столичной полиции. Я читаю «Открытые медиа». Это сказал Леонид Зюганов, внук Геннадия Зюганова и сказал, что Компартия решила начать борьбу против полицейского плана «Крепость», который использовала Московское ГУВД, чтобы не пускать адвокатов к задержанным на зимних акциях. Как вам кажется, насколько это серьезно, и могут ли они, действительно, выйти на улицу?

М.Шевченко― Я не знаю. Вы спросите Леню Зюганова об этом. После исключения из фракции Шуваловой — видео я просмотрел тут вчера (достаточно жалкое зрелище и постыдное, на мой взгляд), — что еще остается? Остается анонсировать какие-то бурные акции протеста в исполнении Леонида Зюганова, под руководством Леонида Зюганова против Собянина. Я с интересом посмотрю на это.

А.Плющев― Я хотел еще пару больших тем обсудить, в частности, вакцинацию. Я совершенно случайно погрузился в эту тему, но с каждым днем она, как мне кажется, все актуальнее. Вы сами как относитесь к вакцинации, я имею в виду ковид, конечно?

М.Шевченко― Саша, я переболел ковидом…

А.Плющев― Я знаю да.

М.Шевченко― И на этот счет есть два мнения врачей. Очень авторитетные врачи. Одни говорят, что надо вакцинироваться, а другие, не менее авторитетные, а, может быть, даже более авторитетные с высокими медицинскими степенями и опытом говорят: «Тебе вакцинироваться не надо, поскольку ты переболел, это даже может быть опасно для тебя».

А.Плющев― Я спрашивал, не какой личный выбор делать…

М.Шевченко― Это для меня никакой не личный выбор. Я не специалист в медицине. Самолечением стараюсь не заниматься. Я тут доверяю просто мнением врачей. Если мне врач скажет: «Тебе полезно вакцинироваться — вакцинируйся», я это сделаю.

А.Плющев― Смотрите, какая ситуация складывается в стране…

М.Шевченко― Это, знаете, в богословии называется адиафорой: у меня нет суждения по этому поводу — по поводу вакцинации. Это индивидуальное решение человека и решение врача.

А.Плющев― Да, но на уровне страны-то мы можем поговорить. Смотрите, мы первыми заявили, что у нас есть вакцина наша, отечественная. Первыми начали испытания, первыми закончили, первыми начали вакцинацию. Но сейчас мы идем в пятом десятки по вакцинированию, если в процентом отношении считать. И те же США с большим населением, Великобритания с большим населением, которые начали позже, в этом смысле гораздо более успешны. Видите ли вы в этом проблему, и как, по-вашему, почему у нас несколько пробуксовывает, мягко говоря?

М.Шевченко― Я проблему вижу в другом, Саша. Что по данным Роспотребнадзора у нас за 20-й год умерло от ковида 88 тысяч, а по данным Росстата почти 360 с чем-то тысяч. вот я вижу проблему в том, что статистика бравурная Роспотребнадзора, она так сильно различается с реальной статисткой. Потому что Роспотребнадзор — это пропагандистская в данном случае статистика, а Росстат — это те, кто обмануть не может. Потому что если Росстат будет врать, тогда вообще ничему мы верить не можем.

М.Шевченко: Замедление Твиттера в каком-то смысле — это удар по Медведеву

А.Плющев― Он может не публиковать.

М.Шевченко― Нет, он не может не публиковать. Он обязан публиковать эти данные. Убыль населения в моей стране, в Российской Федерации, гражданином которой я помимо своей воли стал (я был против распада СССР), но, так или иначе, я являюсь ее гражданином, за прошлый год — порядка 600 с лишним тысяч. на этом фоне гибель от ковида представляется просто огромной, чудовищной. Поэтому мой вопрос связан не с вакцинацией, которая, скорей всего, позитивным, безусловно, шагом в целом. Я в этом не разбираюсь, но я в это верю. Это в данном случае как плацебо тоже для меня действуют. Я просто не разбираюсь в медикаментах и доверяю врачам — это мой жизненный принцип.

Но эта огромная смертность населения, она вызвана разными причинами. Люди обсуждают. Это было связано с тем, что решили не отменять карантин, потому что надо провести обнуление по Конституции, это голосование и людей собрали тогда. Для меня это было связано, как для москвича, с тем, что когда мы сидел по домом, по Москве ходили огромные толпы трудовых мигрантов, которые все равно работали, и среди них была — я даже делал репортаж об этом весной — огромная смертность, которая скрывалась — среди трудовых мигрантов из Таджикистана, Кыргызстана, которая скрывалась. Им даже помощь оказывалась как бы не в таком формате, как москвичам, хотя оказывалась тоже, тут врать не буду. Я в больнице встречал таджиков без прописки и без паспорта, туда сама привозила скорая помощь, когда я сам лежал с ковидом в больнице, боролся за жизнь.

Ради восстановления бизнеса. Огромная смертность. Плюс еще причина этой смертности — это, конечно, абсолютно разоренная, разрушенная система здравоохранения в стране. Я тут к 8 марта в своем YouTube-канале провел стрим. Я просто задал вопрос. Это не просто поздравление женщин, а давайте поговорим о социальных и медицинских правах женщин. Пожалуйста, напишите мне, как в вашем городе и вашем поселке обстоит дело с акушерско-гинекологическими службами: как ложится женщине на сохранение, беременность как проходит. И дальше, Саша, на протяжение полутора часов мне из десятка разных населенных пунктов прислали жуткие просто сообщения: «У нас закрыли больницу… Надо ехать на сохранение за 70 километров по жутким дорогам плохим… У нас давно уже больницы нету… Села вымирают, деревни вымирают». Власть вопит о защите русского народа, а русский народ реально вымирает. Вот итог 20-го года при всех реляциях «Единой России» и воплях Жириновского за русских — это вымирание русского народа. Не абстрактное, а чисто физическое вымирание. Минус 600 с лишним тысяч убыль населения. Огромная смертность от ковида. Не только русский естественно.

В Дагестане, мы узнали благодаря интервью министра здравоохранения, которое Руслан Курбанов сделал, мы узнали правду о Дагестане. Поэтому вот какой вопрос. Пусть вакцина поможет. Я только бога буду молить за это. Но кто ответит за то, что во время эпидемии наша страна после всех этих нацпроектов здравоохранения и этих воплей о создании здравоохранения подошла абсолютно неподготовленная? И огромные жертвы. Это был 41-й год на самом деле в медицине — 20-й год. И пусть за это отвечают так, как ответили те, кто ответил за 41-й год — как Павлов ответил и другие преступники.

А.Плющев― Журналист Максим Шевченко был сегодня гостем программы «Особое мнение». Спасибо большое, до свидания!