Особое мнение СПб - Иван Павлов - Особое мнение - 2020-07-29

А. Петровская― Добрый день! Я Александра Петровская, сегодня «Особое мнение» Ивана Павлова, адвоката – здравствуйте! Начать, естественно, я хочу с Ивана Сафронова: нам стало известно, причем именно от вас, что вчера ему было предложено следователем заключить досудебное соглашение. Причем, условием этой сделки было разглашение источников, которые у него были в ходе журналистской деятельности, хотя до этого мы получали информацию от следствия, что предъявленное обвинение никак не связано с журналистской деятельностью – что там происходило? И. Павлов― Вчера это стало известно, в связи с тем, что одна журналистская мне позвонила брать интервью и задала прямой вопрос – «Предлагалась ли Ивану сделка?» – я вспомнил, что мои коллеги, которые присутствовали при последних следственных действиях, 13 июля, рассказали, что следователь после, в неформальной беседе с защитниками, обмолвился, что, если хотите отделаться малой кровью, то давайте заключайте сделку – вот, источники интересуют… Что такое сделка или «досудебное соглашение»? Она позволяет рассчитывать на некоторое снисхождение в случае того, если он признает свою вину и даст изобличительные показания на третьих лиц. Кого-то ещё надо сдать. В этом понимается правовой смысл сделки, но частенько под сделкой понимается и «сделка с совестью» как, например, другому нашему подзащитному, Виктору Кудрявцеву, 76-летнему учёному: его целый год, больного, мариновали в изоляторе Лефортово, прежде чем освободить (после того уже как нашли онкологию), потому что ему тоже предлагали сделку – «мы-то тебя отпустим под домашний арест, ты только признай себя виновным и дай показания на своего ученика». Вы понимаете какая здесь моральная составляющая помимо правовых аспектов, которые в этом институте существуют? Какие последствия сделки? Когда человек соглашается на это и даёт показания, другие лица, конечно, начинают привлекаться к уголовной ответственности, и этот человек выступает свидетелем в другом процессе, что становится частью сделки, за чем внимательно следят, и, если человек хоть немного отклоняется, сделка становится ничтожной. Под снисхождением закон понимает, что суд не может применить наказание свыше 2/3 от максимального срока, установленного соответствующей статьей. Например, в случае, когда верхняя планка по статье 20 лет, то суд не может дать свыше 13 лет и 2 месяцев. Это гарантировано, если лицо, действительно исполнило все обязательства по сделке. А. Петровская― Но для того, чтобы её выполнить, нужно иметь того, на кого можно дать показания, иметь в своём окружении и в этом деле человека, в чем-то виновного, чтобы его не оговорить, иначе как ты дашь показания? И. Павлов― Знаете, вина – субъективный критерий. Следствие может считать виновным человека, хотя он совершенно невиновен, то есть они могут быть заинтересованы, чтобы его просто оклеветали – я говорил, что это не только юридический, но и моральный аспект, потому что приходится вступать в сделку с совестью. А. Петровская― Но и с правом тоже. Если мы говорим, что такая сделка регулируется законом и исходит от органов власти, то логично, что толкать на клевету они не могут: либо предложение не может быть осуществлено, либо непонятно как. И. Павлов― В идеальном мире именно так: никаких оговоров, никакого привлечения невиновного к ответственности… Но мы живём не в идеальном мире, и наша судебная система далеко от совершенства, и то, что в ней происходит, допускает возможность привлечения невиновных к ответственности, к сожалению. А. Петровская― У меня тогда единственный вопрос: именно так происходит заключение и предложение досудебных соглашений в рамках закона или это ноу-хау? И. Павлов― Никакого ноу-хау. В этих делах нашим подзащитным достаточно часто поступают предложения нашим подзащитным, когда надо взять вину и дать показания на кого-то ещё, рассчитывая на милость правосудия. А. Петровская― Это всегда происходит неформально? И. Павлов― Конечно, начинается всё издалека, официальное предложение и оформляется иначе: инициатива исходит не только от следователя, и прокурор принимает участие, а в конечном итоге, и суд должен установить, что все условия соблюдены. Есть даже порядок, позволяющий отменить приговор, если лицо нарушит положения соглашения после вынесения приговора. А. Петровская― Многим журналистам условия сделки показались странными, потому что причем тут журналистские источники, если речь идёт о его работе на чешские спецслужбы, по мнению следствия? Что это тогда за разменная монета вдруг появилась? И. Павлов― Действительно странно звучит. Не только нам это таковым кажется, но и вам. Понимаете, источники журналистов, особенно тех, кто пишут в этой сфере, всегда находятся в зоне особого внимания со стороны спецслужб. Если информация чувствительная, и происходит утечка, то спецслужбы хотят найти источник утечки, поэтому, конечно, это желание найти источник Ивана, который писал на острые темы (поставки вооружения за рубежом, мутные награждения и т.д.), мне кажется, не странным. Но они утверждают, что следствие никак не связано с журналистской деятельностью – если это так, то почему их волнуют источники? Если руководствоваться логикой, которая есть, то следствие рассматривает источники как неких лиц, допустивших утечку секретных данных, то они должны привлекаться по ст. 283 УК РФ (разглашение государственной тайны). Ивана и раньше приглашали в соответствующие службы и настойчиво пытались узнать об источниках его информированности по определенным материалам, которые он публиковал – ясно, что журналиста привлечь к ответственности за разглашение государственной тайны невозможно, потому что он не является субъектом преступления – привлечь можно только того, у которого оформлен допуск к государственной тайне. Но следствию очень хочется прищучить журналиста, чтобы он источник сдал, чтобы найти негодяев, которые тайну разглашают. А. Петровская― Но разве не нужна какая-то экспертиза, которая бы показала, что в материалах Сафронова содержится эта государственная тайна? Темы-то понятно острые, но государственная тайна-то там есть? И. Павлов― Мы же до сих пор не знаем, что есть у наших процессуальных оппонентов. У следователя на столе, когда рассматривалось дело по избиранию меры пресечения в виде содержания под стражей, следователь бравировал тем, что у него на столе лежат целых семь томов. Это произошло 7 июля, когда Ивана только задержали, а дело было возбуждено накануне, 6 июля – за один день семь кирпичей со всеми наклейками и грифами получится не может. Получается, что за Иваном достаточно долго следили и копили информацию – что там в этих документах, нам так и не показали. Пустили пыль в глаза количеством, а не качеством. Я же знаю, как проводятся экспертизы по секретности: их проводят люди, которые служат в соответствующих министерствах и ведомствах по тематике сведений (секретные отделы), они специально обучены, которые точно имеют отношение к трёхбуквенной службе, которые являются либо действующими сотрудниками, либо бывшими (хотя бывших не бывает, как мы знаем) – и именно эти люди организуют производство экспертиз по определению секретности или несекретности. И тут ещё надо знать, как у нас регулируется институт государственной тайны: чем руководствуются «эксперты»? У нас есть закон о государственной тайне, который принят до Конституции, и он, на мой взгляд, совершенно не современный и никак не соответствует Конституции даже с замечательными поправками А. Петровская― Кажется, у Команды 29 были предложения по реконструированную этого закона? И. Павлов― Да, но сейчас мы говорим о действующем положении дел. В этом законе есть ст. 5, которая ёмкими и большими категориями определяет, в каких областях может быть государственная тайна, а перечень сведений, подлежащий засекречиванию, утверждается в каждом министерстве и ведомстве своими приказами: первая беда – все эти приказы издаются под грифом секретности (нормальный человек не может понять, что именно будет являться государственной тайной, и где красная черта, которую нельзя переходить), вторая – формулировки перечней настолько размыты, что, при желании, туда может попасть что угодно. Поэтому эксперты – жонглеры, которые хорошо знают свои перечни и могут подтянуть любую информацию под тот или иной пункт, в чем следствие заинтересовано. Я хочу привести самый яркий пример. Помните сочинских женщин, которых обвиняли за то, что они написали СМСку, мол, они видели поезд, груженный военной техникой, который едет в сторону Грузии. Этих 70 знаков экспертам было достаточно, чтобы признать сведения государственной тайной. А. Петровская― То есть, не обладая государственной тайной, её тоже можно разгласить? И. Павлов― Разгласить – нет, но совершить государственную измену – да. А. Петровская― Насколько мне известно адвокаты, вы, Команда 29, друзья и близкие Ивана Сафронова, открыла краундфайтинговую компанию для его поддержки, я понимаю, что это тоже важная история, которая необходима Ивану. И. Павлов― Да, это акция солидарности. Команда 29 взяла на себя организационную функцию. Команда защитников состоит не только из Команды 29, там есть замечательные молодые адвокаты, которые взяли на себя большой груз, потому что мы находимся в Петербурге (нам приходится с Евгением Смирновым ездить в Моксву). Там Дмитрий Качев, Сергей Малютин, Даниил Никифоров – ребята, которые взяли на себя достаточно много работы, связанной с проходом в Лефортово, получением всех документов, чтобы двигать позорное дело о взятии журналиста под стражу на пустом материале. Мы надеемся, что российская судебная система справится с этим. Юридическая работа ведётся, но много ли в нашей стране она значит? Ответьте себе на вопрос. Ясно, что ФСБ перешло границы. Когда они преследовали беспомощный пожилых ученых, у которых научное академическое сообщество внутри не организовано (там нет костяка, который мог бы сказать, что, мол, так с нами поступать нельзя), но они стали расширять границы своих репрессий: впервые за 20 лет они преследуют журналиста по этой статье (дело Григория Пасько), совершили рецидив, решили попробовать новое дно – привлекли журналиста по государственной измене, политическому преступлению. Несмотря на то, что оно находится в уголовном кодексе, но там так много формулировок, которые свидетельствуют об эмоциональной составляющей. Даже само понятие «измена» не из области права, а из области эмоций – вот, государство стоит и говорит, мол, ты мне изменил, негодяй. В эти жернова попался журналист. Конечно, мы, адвокаты, зная своё дело, будем его делать, но вытаскивать из истории своего коллега должны в том числе и вы, журналисты. Я очень рад, что много журналистов объединилось и постоянно что-то делают для того, чтобы власть не отпустила из внимания это дело. А. Петровская― Мы много говорим про журналистов и источники, наверное, последний короткий вопрос на эту тему: у журналистов есть правило нескольких источников, и сегодня, не в обиду будет сказано, единственным источником становитесь вы, адвокаты – где другая сторона, почему мы не слышим её голоса? И. Павлов― Отличный вопрос, я тоже за то, чтобы наши процессуальные оппоненты начали хоть что-то объяснять. Нам они отказали. Мало того, они отказали и суду что-то объяснять. Вы понимаете, это не заурядный случай, когда следствие на этапе избрания меры отказывается вообще представлять хоть какие-то улики и доказательства, которые хоть как-то обосновывают причастность лица к инкриминируемому ему преступлению. Тем более такого серьезного. Никогда ещё следствие так не игнорировало те требования, которые содержаться в УПК РФ, позволяющие суду и обвиняемому понять, на чем построены такие серьёзные обвинения. Следствие просто скрыло не только от нас, но и от суда улики, доказательства, формулировки самого обвинения – не дают понять его существо. Иван не понимает, в чем его обвиняют. Если отказали нам, суду – мяч на вашей стороне поля, спрашивайте их, сделайте так, чтобы они поняли, что на эти вопросы им придётся ответить. А. Петровская― Будем задавать вопросы и ждать ответов. Давайте пойдём дальше. Недавно пришли новости, что в Петербурге накрыли ячейку террористов. По данным источника RT, в правоохранительных органах задержаны граждане Таджикистана. Надо заметить, что подобных новостей за последнее время довольно много в разных регионах (например, было сообщено, что в Москве предотвращен крупный теракт) – это совпадение или что-то за этим скрывается? И. Павлов― Я не сторонник теорий заговора, но доверия нет, прежде всего, к этой службе. Она сама сделал всё, чтобы доверия не было, наверное, не только у меня. У многих граждан есть подозрения о том, что что-то здесь не то. Во-первых, ликвидация лица… Нет приговора, следствия не было, а человека уже обвинили в терроризме. Узнать правду, после того, как человека уже ликвидировали, невозможно – можно говорить лишь о странных свидетельских показаниях, но открытого разбирательства по таким делам практически не происходит. А когда происходит у людей появляется ещё больше вопросов – дело «Нового величия», дело Сети. Общественного согласия и одобрения действий нет, и на них не может рассчитывать Федеральная служба безопасности. А. Петровская― Хотя дело серьезное, терроризм – серьезная история, которая угрожает и государству, и гражданам. Вы сказали про «Новое величие», уже 6 августа будет заслушан приговор – что вы ожидаете от приговора? И. Павлов― У меня 25 лет адвокатский стаж, и я зарёкся давать прогнозу. Я могу пожелать лишь моим коллегам, которые замечательно ведут защиту по этим делам, удачи. Мы понимаем, что правосудие по таким делам политически окрашены, поэтому справедливости тут добиться очень сложно, но мне хочется верить, что рано или поздно в России будет такой суд, которому можно будет верит, и в которой можно будет ходить именно за справедливостью. Сейчас люди туда обращаются лишь в крайнем случае и то, когда их туда приводят. В том числе и в наручниках. Мы работаем в непростых условиях – ещё раз хочу пожелать успеха своим коллегам, которые занимаются этим нелёгким делом. А. Петровская― Государственная дума приняла в третьем чтении закон, запрещающий сотрудникам ФСБ публиковать сведения о работе ведомства без санкций руководства. Стоит ли внимания этот закон, с вашей точки зрения? Есть чего пугаться? И. Павлов― Для журналистов просто станет сложнее общаться с представителями этих структур. Они и так были чёрным ящиком – им добавили несколько оттенков этого чёрного. Появилась профессиональная тайна, охватывающая собой не государственную тайну, а иные сведения, касающиеся деятельности спецслужбы, если это может повлиять на её имидж. А на имидж может повлиять что угодно – это лишний рычаг, чтобы заткнуть рот представителям спецслужб, не давая сказать практически ничего журналистам и обществу. А. Петровская― И мы замолкаем, наша время подходит к концу. Спасибо!