Особое мнение СПб - Андрей Константинов - Особое мнение - 2020-02-05
В. Дымарский― Добрый день, это программа «Особое мнение», у микрофона Виталий Дымарский. Представлю сегодняшнего гостя – Андрей Константинов, журналист, директор… или генеральный директор?
А. Константинов― Как угодно. Главное, чтоб не занзибарский посол.
В. Дымарский― Генеральный директор Агенства журналистских расследований, сокращённо АЖУР. Всё у нас должно быть в ажуре. Что-то новостей стало много в последнее время, есть что комментировать. Давайте начнём с городских тем, с местных. Вчерашнее выступление Дрозденко повлекло за собой комментарии, что мы чуть ли не на пороге объединения Ленинградской области и Санкт-Петербурга. Во-первых, что вы думаете по поводу самого процесса объединения, нужно это или нет? Мы сегодня утром это обсуждали, с нашими слушателями в том числе, и я так понимаю, что никто не знает, хорошо это или плохо. Кому-то кажется, что это плохо, из области нам звонили: «Да зачем нам этот город?» Что конкретно будет – непонятно. И будет ли вообще.
А. Константинов― Молодая была не молода. Эта история не просто старая, а безумно старая. Она при Яковлеве ещё активно…
В. Дымарский― Извините, перебью – насколько я знаю, первый раз ставили вопрос при Собчаке, в 1993 году, по-моему.
А. Константинов― Честно говоря, этого я не помню, но при Яковлеве это уже обсуждалось всерьёз. При Собчаке был период турбулентности, когда очень много высказывалось безумных идей, а при Яковлеве всё-таки уже чуть спокойнее стала общая атмосфера и это действительно обсуждалось. Но всякий раз, я бы сказал, не до конца всерьёз. И, знаете, это немножко похоже на обсуждение темы объединения России с Белоруссией.
В. Дымарский― Вечная тема.
А. Константинов― Хорошо это или плохо? Для кого как. С точки зрения экономики, для более слабого это всегда хорошо, а для более сильного – плохо. Город в этом смысле сильнее области по экономическим показателям, поэтому для города это будет движение вниз, а для области – движение вверх. Поэтому для Дрозденко, как для человека, который представляет область, это хорошо.
В. Дымарский― Андрей, извините, но вот мы все рассуждаем, наверное, так: «Для Дрозденко хорошо или плохо, для Беглова хорошо или плохо». А для жителей-то? Или это вообще никого не волнует?
А. Константинов― Во-первых, это действительно мало кого волнует. Жители не почувствуют на себе какие-то глобальные перемены, никто не будет выжигать на лбу клеймо «областник». Но я вообще думаю, что это в очередной раз просто камень, запущенный в пруд, чтобы немножко всех взбудоражить. Потому что бюрократически это будет связано с огромным количеством процедур, я не вижу в этом смысла.
В. Дымарский― Они затратные, во-первых.
А. Константинов― Во-первых, затратные. Во-вторых, везде, где есть крупные мегаполисы, всё-таки это более-менее разнесено, потому что предусматривается другая манера управления, скажем. Для каких-то урбанистических субъектов и области. Понимаете, у нас же она огромная.
В. Дымарский― Экономически она очень сильная, на российском уровне.
А. Константинов― Потенциально – да. Но дело в том, что одна из главных проблем области, что её районы между собой могут быть не связаны вообще никак. В одной области находятся, а совершенно… Выборгу наплевать на то, что происходит во Всеволожске, Лодейном Поле или ещё где-то. Мне приходилось разговаривать с сотрудником полиции, который занимается расследованием убийств в области, и он сказал: «До тех пор, пока я работал в Питере, я совершенно не понимал, что Ленобласть это такая страна, как Франция, с совершенно разными диалектами, разными традициями, разным стилем». А он стал путешествующим таким, на вертолёте уже как профессиональный вертолётчик налетал, прыгая из одного района в другой. И говорит, что это совершенно какие-то несравнимые вещи.
Плюс, знаете, у нас есть такой портал в АЖУРе – 47news, мы его называем «областная «Фонтанка», и мы видим, мы же собираем рекламу с областного бизнеса, что это совершенно не сравнить с городским. На порядок отличается. Ещё раз говорю, в Питере работать проще, потому что здесь всё друг с другом женится. А в области: один край, другой край – как две разные страны. И никакого единого информационного пространства, к сожалению, не существует.
В. Дымарский― И уж так, политологически что ли, можно предположить, что это ещё и вброс темы накануне выборов в области.
А. Константинов― Я бы сказал, накануне выборов и накануне вообще интересного электорального цикла, нам же ещё плебисцит предстоит.
В. Дымарский― Это уже новое слово, которое Путин нам подобрал.
А. Константинов― Оно старое, на самом деле, конечно.
В. Дымарский― Я имею в виду, по отношению к этому процессу.
А. Константинов― Политологи, до него обсуждая эту проблему, конечно, употребляли именно этот термин. Но он, действительно, впервые.
В. Дымарский― До этого он говорил о всенародном голосовании. И никто не говорит о референдуме.
А. Константинов― Потому что формально референдум – это то, что определено очень чётко юридически, и его действительно очень трудно провести в этих условиях.
В. Дымарский― Раз уж мы заговорили о всенародном голосовании, давайте немножко о Конституции. Вы понимаете вообще, что у нас меняется? Вот вчера Путин сказал на какой-то встрече с людьми, что это он «не для себя». Не в первый раз он это говорит. Верите вы ему?
А. Константинов― Знаете, у меня один из любимых литературных персонажей – кардинал Ришелье. Который, перед тем, как стырить подвески у Бекингема, всегда говорил: «Это нужно не мне, это нужно Франции!». И благословлял Миледи на дальнейшие свершения. Политики должны говорить, что то, что они делают – нужно не им лично, а необходимо стране. Иначе ничего не будет получаться. Владимир Владимирович Путин пришёл к власти в результате ошибки Ельцина и его ближайшего окружения.
В. Дымарский― Они в нём ошиблись?
А. Константинов― Они считали, что легко смогут им управлять, и тем самым будут продолжать наметившийся тогда, в 90х, тренд. Многие так считали, Березовский так считал…
В. Дымарский― Березовский-то вообще, вся комбинация его.
А. Константинов― Не его одного, конечно, но он, безусловно, был одним из тех, кто полагал, что будет кукловодом. И жестоко просчитался. Владимир Владимирович Путин запомнил этот пример очень хорошо, и он прекрасно понимает, что момент передачи власти не пойми кому – очень опасен, и для семьи самого властителя, и для страны в целом. Потому что может смута возникнуть какая-то. В Турции, когда к власти приходил новый султан – топили гарем в Босфоре. Не раздавали этих женщин, как награду, и не передавали следующему. Потому что существовала опасность, что кто-нибудь из них несёт в себе семя предыдущего властителя и через 20 лет это создаст прецедент, когда молодой красивый багатур придёт и скажет, что это я – настоящий султан, а тебя, дядя, мы казним.
И Путин понимал, что он по-пацански выполнил обещание не трогать семью Ельцина и самых близких, но он также понимает, что он может быть такой один, и в отношении него так не поступят. Он обязан так думать, он достаточно долго служил в разведке, в КГБ.
В. Дымарский― Да, это профессиональный подход, никому не верить.
А. Константинов― Конечно! Это вопрос безопасности, этим не шутят. Нельзя на авось, красное-чёрное, это безответственность просто. Поэтому перед ним стоит серьёзная задача, как говорили англичане: «Уйти, чтобы остаться». Когда они уходили из своих колоний, задача была простая – уйти, чтобы остаться. И это не очень легко сделать, мы же всё-таки не в XIX веке живём. Очень важны слова…
В. Дымарский― Хотел сказать: «И слава богу!»
А. Константинов― Тут как посмотреть, что-то проще, что-то сложнее стало. Люди стали грамотнее, но это не означает, что качество человеческого материала сильно улучшилось, это вопрос дискуссионный. Что касается изменений, которые в связи с этой проблемой вносятся в Конституцию и так далее…
В. Дымарский― И про которые Путин сказал: «Назрели».
А. Константинов― Может, назрели, а может, и нет. У американцев, например…
В. Дымарский― Уже много лет ничего не назревает.
А. Константинов― Бывает, назревают поправки какие-то, их было некоторое количество. Но основной текст не менялся очень-очень долго, поэтому для них Конституция – это священная корова. У нас Конституция меняется каждые четверть века, мы привыкли к этому, скорее. Но сущностных поправок немного. Я не хочу обсуждать тему о внесении понятия Бога в Конституцию, потому что, с моей точки зрения, это бред какой-то абсолютный.
В. Дымарский― Даже с точки зрения религиозных людей – зачем это нужно Богу?
А. Константинов― Неисповедимы пути Господни, это понятно. Но просто знаете, у нас есть мусульмане, у нас есть иудеи…
В. Дымарский― Тем самым признаются сомнения в его существовании, раз нужно доказывать введением в Конституцию.
А. Константинов― Более того, если высказать идею о том, что 4 основных религии – это Бог един в четырёх разных проявлениях, это дикая ересь с точки зрения каждой из этих религий. Хотя, конечно, представители этих конфессий – люди с юмором. Однажды я на губернаторском приёме столкнулся с такой ситуацией: у нас 4 представителя основных религий, православия, иудаизма, мусульманства и буддизма, обычно их ставят за один стол, и они таким четырёхглавым существом и ходят. А тут потерялся раввин. Он не может найти остальных, ко мне подходит и говорит: «Андрей Дмитриевич, а вы не видели остальных моих коллег по моноконфессиональным, так сказать, религиям?» Я хохотал как сумасшедший, потому что это было сказано с таким сарказмом и самоиронией.
Так вот, мне кажется, сущностных поправок будет две. Первое - отмена запрета на государственную идеологию. И это, с моей точки зрения, правильно. Потому что пример США и Израиля говорит о том, что государственная идеология, если она хорошо подходит на современном этапе для данного конкретного государства, делает страну сильнее. Смешно обсуждать, что в Израиле нет идеологии. Она есть. И в США идеология тоже есть, и она не мешает, а только помогает.
В. Дымарский― А как вы определите идеологию Соединённых Штатов?
А. Константинов― Ну, это просто. Миссия пригляда за миром. Мы – номер один, мы должны приглядывать за этим сумасшедшим миром, который без нас рухнет.
В. Дымарский― Но это не записано в Конституции. Это политика, а не идеология.
А. Константинов― Идеология не обязательно должна быть записана в Конституции.
В. Дымарский― Я вам приведу другой пример. Помню, в своё время, когда ещё Шрёдер был немецким канцлером, у нас было модно «национальная идея, национальная идея» (собственно говоря, это тоже вопрос идеологии). Он как-то был на «Эхе» в Москве и я его спросил: «Господин канцлер, что вы думаете по этому поводу?» Он так испуганно ответил: «Спасибо, мы это уже проходили».
А. Константинов― Мне кажется, это неудачный пример, потому что господин Шрёдер представлял собой побеждённую страну.
В. Дымарский― Хорошо, но страна, которая развивается, идёт вперёд - ей нужна идеология?
А. Константинов― Мне кажется, нужна.
В. Дымарский― Франции, Англии нужна идеология?
А. Константинов― Идеология не обязательно должна быть тоталитарной. Дело в том, что когда в Конституции 1993 года отказывались от идеологии, подразумевалась идеология коммунистическая, которой все наелись, и от которой действительно устали. Но она бывает не обязательно нацистской или…
В. Дымарский― Путин пытался её сформулировать, он как-то сказал, что наша идеология – патриотизм.
А. Константинов― Это неудачное было определение.
В. Дымарский― Потому что каждый внесёт своё в это определение.
А. Константинов― Дело даже не в этом. Это примерно как: «Что такое салат оливье?» Ответ: «Майонез». Вроде бы это ошибка, но майонез там есть. Но не он один. Так и с патриотизмом. Патриотизм – это одно из свойств национальной идеи, скажем так, которая на сегодняшний момент никак не сформулирована. Что такое национальная идея? Это понятие того, кто мы, куда мы должны двигаться, и почему мы должны двигаться именно туда, а не в какое-то другое место. Иначе это - без руля и без ветрил, наобум души куда-то плыть, в надежде, что достигнешь каких-то прекрасных островов. А если у тебя есть план, некий обоснованный маршрут: «Мы должны туда, потому что там с нами всеми случатся какие-то большие радостные события», - ты это объяснил людям, и они в это поверили, тогда это вполне себе мобилизует.
В. Дымарский― Слушайте, это идеология некой конструкции, почти идеального общества, к которому мы должны двигаться. Это очень схоже с коммунизмом. Может, не коммунизм по сути, но по строению: «Впереди у нас светлое будущее. Давайте пойдём к нему». Есть же другой путь. Мы встали на некий путь.
А. Константинов― На какой?
В. Дымарский― Я долго могу его формулировать…
А. Константинов― Понимаете, Виталий, именно в этом и состоит проблема, потому что мы толком не можем себе объяснить.
В. Дымарский― Я не могу привыкнуть к тому (хотя надо привыкать), что надо сказать очень просто: «Мы встали на путь развития капитализма». Нормального, с человеческим лицом, если хотите.
А. Константинов― Дело в том, что это не совсем так. Может быть, это было бы и хорошо…
В. Дымарский― А мы между путями ходим.
А. Константинов― В том-то и дело! Мы же не можем определиться, у нас какой-то капитализм с социалистическим лицом, мы даже не можем себе сказать, что такое хорошо и что такое плохо. Причём даже на каких-то бытовых примерах. Быть учительницей английского языка в школе, с зарплатой в 55 тысяч рублей – это хорошо или плохо? Это венец карьеры или это неудача какая-то? Эта учительница хуже или лучше секретарши из «Газпрома»? Вообще, стяжательство – это хорошо или плохо?
В. Дымарский― Ну, это вы не определитесь. Стяжательство… Вы хотите законом определить, хорошо это или плохо? Это же моральная категория.
А. Константинов― Конечно. Дело в том, что как раз многие неудачи внутренней политики в нашей стране последнего периода были связаны с тем, что в Государственной Думе всё время пытались морально-нравственные понятия подменить юридическими нормами, законодательными инициативами.
В. Дымарский― Глупыми. Оскорбления чувств...
А. Константинов― Оно как раз и выглядит глупым, потому что нельзя уголовной статьёй подменять нравственную норму. Это всё равно, что пытаться на бабочку с дубиной охотиться, только разрушишь обстановку и всех напугаешь. Поэтому задача в плане национальной идеи и идеологии очень сложная, потому что общество раздираемо противоречиями, взгляды совершенно разные. Более того, какие-то вещи люди побаиваются произносить иногда, в том числе из-за того, чтобы не выдать себя, не выдать свою позицию.
В. Дымарский― Мы ещё очень разное содержание в одни и те же слава вкладываем.
А. Константинов― И это тоже, конечно. Под одними и теми же терминами подразумеваем совершенно разное.
В. Дымарский― Тот же патриотизм.
А. Константинов― Да. Сталинизм-то по-разному понимают люди, одни так, другие сяк, а третьи… Знаете, у меня был случай смешной. Мы как-то раз летели с Владимиром Владимировичем Бортко в Москву. Он всем известный коммунист, атеист…
В. Дымарский― Ну он стал коммунистом уже по ходу дела. Но неважно.
А. Константинов― Достаточно давно.
В. Дымарский― Когда он делал фильм «Собачье сердце», он ещё не был коммунистом. И очень не любит вспоминать этот фильм.
А. Константинов― Хотя, как он мне рассказал, его просто «распределили» на этот фильм. Он его не выбирал сам. Так вот, садимся мы в самолёт, в бизнес-класс, Владимир Владимирович подзывает стюардессу, просит рюмку водки, выпивает одним махом, и крестится. Я на него смотрю и говорю: - Владимир Владимирович, а вы сейчас что сделали? - Выпил. - А потом? - Перекрестился. - Так вы же коммунист и атеист. - Да, но мы же в самолёте, это совсем другая история.
В. Дымарский― Слушайте, Зюганов вон уже говорит, что это совместимо, вера в бога и коммунизм. Политически это выгодно, поэтому всё нормально.
А. Константинов― У него всё совместимо. Поэтому да, есть такая проблема. А вторая сущностная поправка, которая вносится – это отказ от примата международного права в пользу национального законодательства.
В. Дымарский― На мой взгляд, это очень тяжёлый случай, который нужно бы разобрать. Но давайте мы это сделаем уже после выпуска новостей.
А. Константинов― Как скажете.
В. Дымарский― Ну а как иначе?
А. Константинов― Возьмём и новости отменим.
В. Дымарский― Нет, новости мы не отменим, но и Константинова не отменим. Поэтому послушайте новости, после чего мы продолжим программу.
НОВОСТИ
ЗАСТАВКА
В. Дымарский― Ещё раз добрый день. Это «Особое мнение», у микрофона Виталий Дымарский. И мой сегодняшний гость – журналист, коллега Андрей Константинов, генеральный директор Агентства журналистских расследований. Мы здесь начали большой спор, который идёт и в обществе, я думаю, о Конституции. Хотя… Слушайте, не идёт спор никакой в обществе, по-моему. Обществу наплевать.
А. Константинов― Я думаю, на кухнях это не обсуждают.
В. Дымарский― Абсолютно.
А. Константинов― Вот в эфирах – да, а на кухнях…
В. Дымарский― Люди не очень понимают, о чём речь идёт, если это не затрагивает человека.
А. Константинов― Конечно. И человека это мало затрагивает, и слишком скрыты карты. Вы совершенно правы, Виталий. Мы говорили в перерыве о том, что, по сути, нам сказали, что перемены будут…
В. Дымарский― Но какие, нам ещё не сказали. Кто-то сказал, что это – только первый акт, сейчас антракт, а потом… Ждём второй, а может быть, и третий. Никто не знает. А вот хороший, кстати, вопрос, Евгений из Ленинградской области спрашивает нас СМС-кой: «Спросите гостя, а почему Путин довёл власть до такого состояния, что ему безопасно теперь нельзя уйти?»
А. Константинов― Это не Путин. Это вся мировая история так устроена.
В. Дымарский― Слушайте, уходят, меняются президенты демократических государств, и ничего страшного.
А. Константинов― Это в демократических государствах есть такая традиция. Но в демократических государствах совершенно не тот уровень власти, скажем. В демократической Европе это уже не совсем та власть в сакральном понимании. Они не очень уже властвуют над жизнями, над душами. Это такой «дежурный по классу», скорее.
В. Дымарский― Я имею, наверное, право продолжить вопрос. Евгений из Ленинградской области спрашивает, почему Путин довёл власть до такого состояния, а я спрашиваю, что довело страну тогда до такого состояния, что нам нужен царь фактически? Как бы он ни назывался.
А. Константинов― Понимаете, есть страна со своими какими-то традициями, предпочтениями. Она устроена таким образом, что революции – не революции, а потом всё равно это приходит в какой-то формат царской власти. Сталин тоже был царь, и никто иной, если так говорить.
В. Дымарский― Да все фактически были.
А. Константинов― Ну, нет. Маленкова трудно назвать, конечно, периоды какого-то междуцарствия были…
В. Дымарский― Черненко и Андропова можно не считать, они слишком коротко были. Горбачёв – нет, но даже у Ельцина были именно такие монархические, я бы сказал… Для него власть была сакральна тоже. В этом смысле.
А. Константинов― Вы знаете, мне кажется, что есть, во-первых, национальные какие-то особенности. Второе: есть огромная страна, и если она не прошита вот так вот насквозь какой-то яростной волей одного человека, то будет сложно, скажем, таковой стране удержаться, особенно в периоды какой-то турбулентности. Бесполезно сравнивать с такими странами, как, например, США – эта страна совершенно по-другому сконструирована, сделана относительно с чистого листа и достаточно недавно. А вот если мы, допустим, Китай берём, то Китай с его многотысячелетней историей тоже в итоге приходит к товарищу нынешнему властителю, который отменяет все предохранители, которые там Дэн Сяопин поставил, и говорит: «Ничего-ничего, можно и не 2 срока подряд, а побольше».
В. Дымарский― Андрей, давайте переведём на более понятный всем язык: это называется «азиатщина».
А. Константинов― Безусловно. Большая часть России в Азии и находится.
В. Дымарский― Тогда надо признать. Мы же всё время говорим, что мы – европейская страна, и хоти идти по европейскому пути, хотим в Европу, Пётр там какие-то окна прорубал, тащил в Европу…
А. Константинов― Мне кажется, Виталий, что мы всё-таки евразийская страна. Не европейская и не азиатская, а именно евразийская страна, которая хочет, чтобы окна были и туда, и туда, и использовать это на полную катушку.
В. Дымарский― Получается сквозняк.
А. Константинов― Вы знаете, от сквозняка простужаются, но сквозняк и проветривает. Поэтому тут есть и польза, и вред. Мне кажется, что России бесполезно ориентироваться на какие-то мировые примеры. И любой стране, наверное, это неправильно, потому что у всех свой какой-то удел.
В. Дымарский― Слушайте, это бесперспективно, извините, Андрей. Вы хотите сказать, что мы обречены на сакральную власть, на монарха, а мы – его подданные, и он с нами что хочет, то и будет делать, демократия нам не годится, будем жить по-китайски и тому подобное.
А. Константинов― Нет, я так совсем не говорю, это вы за меня.
В. Дымарский― Я утрирую.
А. Константинов― Дело не в том, нравится мне что-то или не нравится. Я просто исхожу из того, что возможно, а что невозможно. И я, допустим, вижу, что на сегодняшний день, как бы ни был народ раздражён, как бы он ни был уже в состоянии усталости… Какой бы ни был замечательный правитель, если он очень долго находится у власти, наступает период «ты слишком долго на сцене».
В. Дымарский― Я бы сказал, что он уже наступил.
А. Константинов― Что-то хочется другого, даже если в целом ты как-то симпатизируешь и так далее. Вот мне нравится Алла Пугачёва, но сколько ж можно, дорогая Алла. И дальше вопрос: а какова альтернатива? Кто её привнесёт, кто её сформулирует и так далее? Я почему не увлекаюсь и не занимаюсь политикой, совершенно мне это не интересно – потому что я не вижу на всей вот этой палитре тех людей, за которыми бы мне хотелось пойти.
В. Дымарский― А в 1999 году кто-нибудь видел Путина в качестве альтернативы? Что за неверие в людей? Кто знал Путина в 1999 году?
А. Константинов― В Петербурге знали, конечно. Мы начинали с вами с того, что Путин – это фигура, которую привели к власти…
В. Дымарский― Или она была компромиссной фигурой.
А. Константинов― Да, но, тем не менее, это сделало окружение именно Ельцина, и потом, наверное, сто раз пожалели об этом. Но в настоящий момент нет такого расклада, чтобы какое-то окружение Путина привело какую-то совершенно неожиданную альтернативную фигуру ему на смену. Все дикие слухи про то, что Мишустин – это и есть наш будущий Далай-Лама - это, конечно, смешно откровенно.
В. Дымарский― Я не думаю. Нет, он явно человек экономический. Он технический премьер.
А. Константинов― Поэтому, грубо говоря, исходя из некой реальности, «нравится – не нравится, спи, моя красавица». Вам может не нравиться весь этот спектакль с поправками в Конституцию, но он пройдёт.
В. Дымарский― Конечно, пройдёт. В этом никто не сомневается. Я не могу понять при таком, как мы с вами договорились, отсутствии интереса к этим изменениям, кто пойдёт голосовать. Короче говоря, цифры будут правильные.
А. Константинов― Вы знаете, на последних выборах губернатора в Петербурге меня огромное количество людей уверяло, что никто не пойдёт голосовать или что все проголосуют за неважно кого: за Бортко, за кого угодно…
В. Дымарский― Бортко уже не было к тому времени, но всё равно он был, конечно.
А. Константинов― Да, и всё это была, конечно, ерунда полная. Кроме социологов.
В. Дымарский― Мы ничего не знаем. Кто пошёл, мы не знаем, мы знаем только цифры. Как проходили эти выборы, мы тоже видели. Я в данном случае, правда, больше говорю про муниципальные.
А. Константинов― А я всё-таки про губернаторские. Я со многими социологами говорил, и никто из них не сказал, что всё это – сплошная фальсификация и так далее. Они сказали другое: «Посмотрите на то, что мы говорили до, и вы увидите, что получилось ровно то, что мы прогнозировали».
В. Дымарский― Фальсификация – понятие широкое, это же не только неправильно подсчитать. Взять, кого-то загнать на эти выборы…
А. Константинов― Можно сказать, что мы все живём сфальсифицированной жизнью, какой-то не своей. Мандельштам считал, что он и в те времена жил не своей жизнью. Это уже философия такая.
В. Дымарский― Нам пишет… Сейчас я уже не найду, нам много чего пишут. С вами многие не согласны, но я думаю, что вы к этому привыкли. Короче говоря, я помню по смыслу. Вам оппонируя, человек пишет, что просто Путин привнёс в политику и в политическую систему принципы своей корпорации: подозрительность, никому не верь, всех дави. Вот, собственно говоря, на этом сегодняшняя политика… Это мнение человека.
А. Константинов― Я понимаю. Знаете, в Египте был такой правитель – Мухаммед Али, который не работал в КГБ, естественно. Он вообще был торговцем. И потом его уже в зрелом достаточно возрасте призвали в армию, он стал мамлюком, захватил власть в Египте и стал таким арабским Петром I. Так вот, все эти качества, про которые наш слушатель говорит, конечно, у Мухаммеда Али были. Хотя в КГБ он не служил. Это совершенно не обязательно должно быть связано с тем местом, где человек раньше работал.
В. Дымарский― У нас минутка остаётся. Что-то мы увлеклись, конечно, Путиным, Конституцией – наверное, так полагается. Пару слов буквально, вот я смотрю из тех тем, которые есть… Давайте про коронавирус, наверное. Что вы думаете: это, как у нас часто говорят, очередное изобретение фармацевтических компаний, коммерция или реальная угроза?
А. Константинов― Я так скажу. Я недавно проводил своего шведского друга, журналиста Малькольма Дикселиуса, он у меня на даче 3 недели сидел, писал книгу. И тут началась вся эта тряхомудия с этим коронавирусом. Он засмеялся, а он постарше меня лет на 10, обнял меня за плечи и говорит: «Андрей, я про эти вирусы делал фильм для шведского телевидения, про атипичные пневмонии и так далее. Не заморачивайся, это всё – абсолютная ерунда. Это я тебе говорю, и всё шведское телевидение тебе это точно так же скажет».
В. Дымарский― Слушайте, шведское телевидение говорит одно, а китайское – другое. Хорошо. Будем надеяться, хотелось бы, чтобы это было так. А как на самом деле всё обстоит, мы сейчас узнаем из выпуска новостей.
А. Константинов― Конечно.
В. Дымарский― Спасибо. Это было «Особое мнение».