Особое мнение Спб - Кирилл Титаев - Особое мнение - 2019-07-31
А. Петровская
―
11 часов 7 минут на часах в студии «Эха», у микрофона Александра Петровская. Это «Особое Мнение» Кирилла Титаева, исследователя судебной и правоохранительной системы из Европейского университета в Петербурге. Кирилл, здравствуйте.
К. Титаев
―
Здравствуйте.
А. Петровская
―
Я напомню, что у нас работает СМС-портал, номер +7 931 291 58 00, а также Youtube-трансляция на канале «Эхо Москвы Спб», пишите, задавайте вопросы и комментируйте.В силу, скажем так, ваших увлечений профессиональных давайте сосредоточимся, к сожалению, у нас очень много тем именно по судебной системе и правоохранительным органам. В частности СК возбудил уголовное дело о массовых беспорядках после акции протеста 27 июля в центре Москвы. «Как установлено следствием группа лиц накануне проведения несанкционированной акции неоднократно размещала в сети Интернет призывы принять в ней участие, заведомо допуская, что данные действия могут спровоцировать массовые беспорядки». То есть такой, наверное, последний козырь на этой карте противостояния между незарегистрированными кандидатами и московскими властями, или, может быть даже федеральными?
К. Титаев
―
Ну, последний или не последний – непонятно, потому что система правоприменения наша такая, что позволяет очень широко трактовать, что такое преступление. И вот этот кейс очень ярко это показывает, потому что по фабуле массовые беспорядки – это то, что сопровождается повреждением имущества, нанесением другого ущерба, человеческими жертвами. Здесь мы не наблюдаем этого в значимом количестве.
А. Петровская
―
Ну как же? У нас есть пострадавшие, то ли двое, то ли трое росгвардейцев.
К. Титаев
―
Да, но для массовых беспорядков этого мало. По той практике применения, которая была до сих пор, это не совсем то, о чем стоит говорить. Но там же в чем хитрость подачи: происходит «объективное вменение умысла», как это называется на юридическом языке. То есть следователь говорит, что люди, которые размещали то-то и то-то в сети Интернет…
А. Петровская
―
Заведомо знали.
К. Титаев
―
Да.
А. Петровская
―
То есть фактически провоцировали. Вот это и называется провокацией?
К. Титаев
―
Да-да. И в этой ситуации, это общая проблема российского правоприменения, у нас то же самое происходит с экономической преступностью, когда есть мнение следователя про то, что хотел сделать человек, и мнение всех остальных, включая самого человека, его близких, друзей и родственников никакой роли не играет. Следствие лучше всех знает, какие были намерения у тех, кто что-то делал: размещал в сети Интернет, заключал договор и так далее.
А. Петровская
―
То есть, читает мысли?
К. Титаев
―
Да.
А. Петровская
―
Хорошо, а как тогда с презумпцией невиновности, насколько вообще реально доказать умысел? Ведь это, наверное, не самое простое в юридической практике дело.
К. Титаев
―
Да, но мировая практика есть, направленная на доказывание умысла, и, в общем, это довольно просто. Особенно в наше время, когда большая часть переписки и общения идет с использованием технических средств. Остается цифровой след – телефонные разговоры, переписка в мессенджерах. И в мировой практике, если я пишу своему другу, что «давай мы с тобой выйдем на улицы Парижа, сожжем покрышки и перевернем автомобили», то, в общем, это доказательство моего умысла на то, что я хочу сжигать покрышки и переворачивать автомобили.
А. Петровская
―
То есть сам по себе призыв выйти без согласования на какую-то акцию не является умыслом к осуществлению беспорядков?
К. Титаев
―
Умысел на осуществление беспорядков нужно доказывать отдельно, по-хорошему.
А. Петровская
―
Как вам кажется, есть ли шансы, что в данном случае это процессуально будет выполнено?
К. Титаев
―
По большому счету, конечно, все штатные телепаты в отпуске, поэтому мы не знаем. Но знаем, что были прецеденты, когда такие дела возбуждались и потом где-то зависали, но были и прецеденты, когда подобные дела, которые, мягко говоря, странным образом искажают сложившуюся практику применения закона, доходили до суда.
А. Петровская
―
В данном случае, на ваш взгляд, использование этой статьи УК – это попытка навести порядок в городе?
К. Титаев
―
Смотрите, на самом деле, если смотреть на всё, что происходит сейчас вокруг этих событий, есть два объяснения. Одно, многократно упомянутое многими экспертами – это то, что власти, силовики мечутся, нет единого центра принятия решений.
А. Петровская
―
Про «две башни» вот эта история, да?
К. Титаев
―
Множество башен, множество башен внутри силовиков, и так далее - это одно объяснение. Картинка, которую мы наблюдаем, а именно – возбуждение дел по разным статьям; не очень последовательное поведение правоохранительных органов в ходе самого митинга; не очень понятная политика с задержаниями, когда довольно много людей ушло без протоколов. Всё это может быть следствием этого.Другой вариант, который может быть – это тренировка. Такие истории бывают, когда есть прогноз, что дальше будет хуже. Соответственно, в данном случае есть основания полагать, что после выборов или непосредственно перед выборами может сложиться более сложная ситуация и отрабатываются разные варианты работы. Вот эта очень технично сделанная схема с развозом по 70 почти отделам; соблюдение, довольно неплохое, принципа «1 отдел – 1 автозак», потому что больше отдел не очень способен переварить, и так далее. Всё это и последовательная реализация очень разных моделей работы правоохранительных органов: оттеснение, расчленение толпы…
А. Петровская
―
Но это, в принципе, уже понятные схемы, никакие не ноу-хау.
К. Титаев
―
Да, и есть основание думать, что это могла быть некая тренировка. В этой ситуации правоохранительные органы следственные также могут прорабатывать разные варианты и смотреть, получается ли что-то делать приличное, не вызывающее совсем уж возражений прокуратуры и суда по 141 (Воспрепятствование работе избирательных комиссий), по 318 (насилие в отношении представителя власти), по…вылетел из головы номер статьи о массовых беспорядках.
А. Петровская
―
Я еще раз хочу уточнить – это репетиция для кого? Для правоохранительной системы? Или это превентивные меры - «посмотрите, как сейчас, будет только хуже, не выходите, не провоцируйте»?
К. Титаев
―
Про репетицию в смысле предупреждения – не знаю, может быть. Нет ответа.
А. Петровская
―
Хорошо. Еще здесь момент в отношении того, что по стопам 27 июля, во-первых, уже начались обыски по этой статье о массовых беспорядках, и пока просто непонятно, кто станет фигурантом дела, пока мы не понимаем, на кого ляжет ответственность за происходящее. Но у трех уголовных дел (которые как раз по 318, вы сказали, статье, «Применение насилия в отношении представителя власти») уже есть конкретные люди, которые, скорее всего, понесут ответственность. И, кроме того, мы видим огромное количество административных арестов. Часть из тех, кто был задержан, отпущены, но часть находится сейчас в СИЗО. И там же находятся не зарегистрированные кандидаты в Мосгордуму.
К. Титаев
―
Только не в СИЗО, а в спецприёмнике.
А. Петровская
―
В спецприёмнике, да, простите. И при этом, на фоне всего этого продолжаются разговоры о том, что «нет, мы выйдем 3го», а сейчас уже даже разговоры о том, что и 10го планируется акция. То есть это говорит о том, что если это было предупреждением – то не сработало, а если было не предупреждением, то, в общем, все равно не сработало. Как вы оцениваете то, что ситуация только продолжает накаляться, несмотря на все принятые меры?
К. Титаев
―
Я не думаю, что кто-то сильно оценивал это, как предупреждение, потому что, в общем, мы знаем, что по прошлым акциям это были те же истории, административные аресты после, и это никак не влияло на протестную активность. Каждый раз, когда волна шла, факты арестов, в том числе арестов лидеров протеста, ни на что не влияли. Поэтому я не думаю, что кто-то рассчитывал, что это сработает, как предупреждение.
А. Петровская
―
Хорошо. Нам тут пишут: «1 отдел – 1 автозак» как лозунг звучит», то, что вы произнесли. Кстати, там еще вопрос процессуальных нарушений, по задержанию и содержанию в спецприемнике, по-моему, Ивана Жданова. Потому что суд проходил в Москве, а в спецприемник его, по-моему, определили за пределами Москвы, сейчас я найду и точно скажу.
К. Титаев
―
Да, кажется в Люберцы.
А. Петровская
―
И что это является нарушением, говорит адвокат Ивана Жданова. Тут получается, что все-таки не справились? Или зачем вот эти процессуальные нарушения?
К. Титаев
―
Нет, давайте не путать. Есть нарушения процессуальные, это когда не вовремя составлен протокол, человек задержан на большее время без протокола, не оформляется задержание и так далее. Там вагон был таких нарушений, они есть всегда, суды традиционно закрывают на них глаза. Вывоз человека для отбытия административного ареста за пределы субъекта, в котором этот арест назначен – этого раньше не было. Что это – какой-то мелкий технический сбой системы, кто-то не подумал, не почитал закон, или это некоторая новая практика…
А. Петровская
―
Такое может быть?
К. Титаев
―
Запросто, конечно.
А. Петровская
―
Подождите, но там люди с высшим юридическим образованием.
К. Титаев
―
Ой, об этом мы можем отдельно поговорить. Дело в том, что в этом плане взаимодействие между структурными подразделениями развито зачастую… Я сейчас навскидку не скажу, является ли в Москве, как в Петербурге Управление внутренних дел общее по городу и области, по-моему, раздельное. Не уверен навскидку. Если оно общее, то тогда просто рядовой клерк, принимая решение о том, куда направить, вполне мог направить, они в одном подчинении. Поэтому здесь может быть как осознанное какое-то решение, как факт того, что «не справились – пошел перелимит», так и просто технический сбой.
А. Петровская
―
Хорошо, а то, что нам сообщили в понедельник – что на рассмотрение дел по административному аресту уходило 5 минут, не давали ознакомиться.
К. Титаев
―
Всегда так.
А. Петровская
―
Это в рамках закона вполне себе может быть?
К. Титаев
―
Смотрите, закон же не пишет, что судья должен рассматривать дело «не менее».
А. Петровская
―
Да, время там не указано. Но там же указано, что должно быть время для возможности ознакомления с материалами дела. А если это 5 минут на всё про всё – тут очевидно, что невозможно, наверное…
К. Титаев
―
Да, но это не ноу-хау, так было всегда. Вот эти административные дела по протестам всегда идут в таком вот штамповочном режиме. Все остальные тоже идут в штамповочном режиме, но, как правило, этого не замечают, потому что это другие люди, другой контингент. Что здесь важно: что практически не было рассмотрений в выходные, и это то, для чего у меня нет объяснений. Потому что долгое время, если акция проходила в субботу, то в воскресенье выходил дежурный судья и отштамповывал все эти дела.
А. Петровская
―
Вплоть до ночи на понедельник.
К. Титаев
―
А здесь почему-то этого не произошло, и это удивительно, потому что вообще это была практика очень удобная для правоохранительных органов, потому что, как правило. В выходные судебные приставы не пускали в суд никого. То есть в результате в зале оказывался собственно человек, обвиняемый в административном правонарушении, в лучшем случае – его адвокат, и никакой другой публики. Начиная с понедельника суды работали в обычном режиме, и уже появилась возможность (не всегда реализованная, но этих возможностей было гораздо больше) попасть на эти судебные заседания. Почему было сделано так – мне непонятно, это интересное изменение.
А. Петровская
―
Еще продолжая вашу мысль о некой репетиции для правоохранительной системы – ходили мнения, что вот эта штамповка, раз в 5 минут решение, говорит о том, что система буквально не справилась с объемами, потому что мы помним, что довольно много людей было задержано. Часть была отпущена, но тем не менее. На ваш взгляд, справедливо это мнение или нет?
К. Титаев
―
Нет, мне кажется, нет. В этом плане в этом объеме всё отработано по внутреннему стандарту достаточно гладко.
А. Петровская
―
Еще момент в отношении конспирологических теорий на тему будущего: сегодня всё больше и больше, всё чаще и чаще вспоминают Болотную, в связи с рассказами о возбуждении уголовных дел о массовых беспорядках по 318 статье, и так далее. Вам как кажется – уместно сравнивать?
К. Титаев
―
С точки зрения активности протестующих и поведения полиции, мне кажется, не очень много общего.
А. Петровская
―
То есть сегодня накал меньше? Или как охарактеризовать?
К. Титаев
―
Насколько я понимаю – да. Но это, наверное, не ко мне вопрос.
А. Петровская
―
Хорошо, ваше частное, уже не мнение профессионала по юридическим вопросам – дальнейший накал возможен, и, скажем так, вероятен?
К. Титаев
―
Либо встречу, либо не встречу. В смысле: всё может пойти на убыль либо в рост. В таких вещах прогноз практически невозможен.
А. Петровская
―
Понятно, что мы с вами гадаем на кофейной гуще, нам ничего больше не остается. Но, тем не менее, есть какие-то факты, которые появляются в информационном поле, которые можно так или иначе трактовать. Среди фактов, мы с вами обсудили - уголовные дела и последствия 27 числа. На фоне этого вчерашнее интервью мэра Собянина, который довольно четко дал характеристику, у нас не всегда есть публичная оценка со стороны глав регионов тем или иным протестам. Мы помним и в Петербурге в отношении 1 мая не сразу мы вообще какие-то оценки получили. Я даже не могу вспомнить, от всех ли мы получили эти оценки. Но здесь дана конкретная оценка.Во-вторых, заявление от Чайки, что повторное проведение несанкционированных акций накануне выборов недопустимо и предупреждение о том, что будут ужесточаться эти меры. Основываясь на этой информации, вы какое предрекаете развитие событий?
К. Титаев
―
Смотрите, что здесь интересного. Потому что оценка понятная, можно гадать, что это – сознательное искажение или добросовестное заблуждение, потому что явно сам Собянин на улицах не был, и мы не знаем - может быть, сводка, которую ему показали, заставила его считать именно так. Что здесь важно: обычно прокуратура держится в стороне. То есть, это такая история про полицию и суды. Подключение прокуратуры выглядит неожиданным. Чем его объяснить? Тут могут быть разные версии: от желания показать свою включенность, свою роль, до того, что реально происходит мобилизация всех правоохранительных структур.Есть еще одна интересная гипотеза. Дело в том, что те отзывы, которые были слышны, подчеркивали разницу между действиями полиции и нацгвардии…Росгвардии. И это то, о чем наш институт давно предупреждал, что создание и использование во взаимоотношениях с людьми структур, которые вынесены отдельно и не привлекаются к повседневной работе – это очень вредный опыт, очень опасный. Потому что условный полицейский в повседневном режиме работает с какими-то гражданами, у него есть некоторая «очеловеченность» тех, с кем она работает. Накрутить его на то, что тот, кого вы видите на улицах - это не человек, а зверь и его нужно практически убивать, довольно сложно.
А когда у нас оказывается росгвардеец, который сидит у себя в казарме, тренируется, и живых людей видит только на таких мероприятиях, его гораздо проще раскрутить на жестокость. И одна из версий, что в прокуратуре координация между силами полиции и силами Росгвардии в этот раз была не идеальной, скажем так. Есть такая гипотеза, что прокуратуре поручено обеспечить взаимодействие. Встать над этой схваткой и обеспечить нормальную координацию между МВД и Росгвардией. Это одна из версий, но она бы объясняла, почему Чайка решил вмешаться и что-то сказать.
А. Петровская
―
Вообще, если я правильно понимаю, это говорит о том, что полиция не справилась вот с этой задачей довольно жестко пресечь любые беспорядки и любые вольности. Я правильно вас поняла или нет?
К. Титаев
―
Нет-нет-нет. Просто в процессе люди рассказывают о том, что, условно говоря, там, где «винтили», где забирали сотрудники полиции, это было гораздо мягче, уважительнее и понятнее. Чем когда это делали сотрудники Росгвардии. То есть сотрудники Росгвардии были жестче, неприятнее, агрессивнее и так далее.
А. Петровская
―
Объясните мне, кстати, почему вообще подключается Росгвардия? Подключение Росгвардии тоже довольно стандартный механизм для митингов. Вообще разделение функционала между полиций и Росгвардией на официальном, законодательном уровне в данном случае какое?
К. Титаев
―
Ой, это гигантская загадка. Потому что, смотрите: что такое Росгвардия? Росгвардия создана на основе четырех структур: это внутренние войска, войска, которые воевали в Чечне, в частности, это была одна из их задач; это войска, на которые возложена охрана некоторых категорий объектов; и войска, которые, будучи еще в составе МВД, привлекались к охране общественного порядка, такой резерв. Но, кроме того, в состав Росгвардии были переданы традиционно полицейские подразделения: ОМОН, СОБР и подразделение по лицензионно-разрешительной работе. Что очень странно.И в результате была убрана вот эта связка полицейских омоновцев, тех, кто обычно охранял массовые мероприятия, их связка с реальной полицией, с повседневной полицейской работой, что очень-очень плохо. То есть это люди, которые не занимаются ничем, кроме условного разгона митингов и чего-то подобного. У нас 300 тысяч вооруженных людей, с техникой и так далее, которые официально, по декларируемой цели предназначены для того, чтобы воевать с собственным народом. Это довольно странная история, относительно уникальный мировой опыт, безусловно, очень вредная структура. Но сейчас, по большому счету, возможности полиции для охраны крупных массовых мероприятий сильно ограничены. Потому что тех, кто должен был в составе полиции это делать, передали в состав Росгвардии.
А. Петровская
―
Росгвардия так же может составлять все протоколы, вот это всё также в ее ведении?
К. Титаев
―
Там нужно смотреть конкретно по полномочиям. У нее есть право составлять протоколы об административных правонарушениях, но не обо всех. Есть ли там митинговые протоколы, я не помню навскидку. Но во всяком случае по практике мы видим, что в основном протоколы составляют сотрудники полиции. Именно для этого, собственно, людей и доставляют в УВД.
А. Петровская
―
То есть такое разделение…
К. Титаев
―
Одни «вяжут», вторые пишут.
А. Петровская
―
Ага, понятно. Давайте еще к акции, которая 3 августа должна состояться, хотя уже теперь не очень понятно, состоится она или нет. Вот это тоже такое противостояние и жесткая позиция не только власти, но и оппозиции. Предложили со стороны мэрии Сахарова на 3 августа согласовать, на что сказали: «Нет, мы не готовы Сахарова, мы хотим…», и предложили, по-моему, Новый Арбат, Лубянка и у здания мэрии. Эти три варианта не устроили мэрию, и в итоге, митинг если и будет, то теперь он будет несогласованным. Вот это нежелание и со стороны оппозиции идти на некие «соглашательства», скажем так, на некие соглашения с мэрией, для того, чтобы обеспечить безопасность тех, кто выходит на улицы – как вам кажется, это тоже провокация?
К. Титаев
―
Не знаю. Есть, возможно, масса объяснений. Например, то что, как мы помним с вами, Михаил Светов, который вел переговоры…
А. Петровская
―
И который, кстати, по-моему, был тоже задержан вчера.
К. Титаев
―
Который был задержан прямо на выходе из мэрии после переговоров. Возможно, организаторы имели бы возможность еще раз всё обсудить и уже согласиться на Сахарова. Но сейчас, когда ключевой участник задержан после этих переговоров, соглашаться на предложение мэрии будет уже странным. Сейчас прервемся на московские новости, и с этого продолжим.НОВОСТИ
ЗАСТАВКА
А. Петровская: 11
―
34. Мы продолжаем «Особое мнение». В гостях Кирилл Титаев. Мы остановились с вами на том, что нет желания ни у одной из сторон в этом конфликте уступить. И я хочу вас как раз спросить: бывают же случаи, недавние такие случаи, когда одна из сторон готова сдать назад, мы помним. В частности, по Ивану Голунову делу был дан обратный ход. Вот это – исключение из правил в правоохранительной системе, или всё-таки возможно?
К. Титаев
―
В общем, да, это исключение. И важно понимать, что это не некоторая «злая воля» - это институциональная проблема российских правоохранительных органов и российских судебных органов. Дело в том, что правоохранительная деятельность любая, будь то охрана порядка на улице или там, раскрытие уголовных дел – это деятельность действительно сложная, с сильным человеческим фактором, и это работа в неопределённости.Что в этой ситуации важно для любой правоохраны в любой стране мира? Это возможность иметь право на ошибку и отработанные институциональные механизмы, которые позволяют ошибку компенсировать. Задержали человека по обвинению в чём угодно – в наркотиках, в убийстве и так далее – система должна уметь и иметь возможность разобраться сама и человека отпустить. В российских правоохранительных органах и российском суде любая ошибка на любом этапе является страшным преступлением. То есть, варианта «разобрались – извинились – отпустили» у нас не бывает. Именно поэтому у нас так шокирует всех дело Ивана Голунова, именно поэтому оно прошло с таким скрипом.
Потому что в правоохранительной системе условно здорового человека, будь то коррумпированный или даже, допустим, добросовестный заблуждающийся наркополицейский, после первого обыска они должны были понять: «Так, чё-то перепутали, чё-то не то, наркотиков нет». В российской системе это, судя по всему, были подброшенные наркотики, это появление этих странных фотографий, за которые потом пришлось извиняться, это долгий, сложный процесс отката, на который мы все смотрели с огромным удивлением.
И это – главная проблема системная, просто на примере Ивана Голунова мы увидели, что если даже с Иваном Голуновым с такой общественной поддержкой так долго и с таким скрипом система сдавала назад, то давайте представим себе, что это был не Иван Голунов, а обычный человек с улицы и так далее. Ещё раз подчеркну, что беда не в том и не столько в том, что это открывает некоторый простор для недобросовестных правоохранителей. Беда в том, что добросовестным правоохранителям это связывает руки и заставляет их работать так, как будто они недобросовестные.
А. Петровская
―
А беда вообще в правоохранительных органах или, может быть, маховик запускает политическая воля?
К. Титаев
―
Нет, в данном случае это ровно история… Поскольку это всё реализуется во всех преступлениях, будь то мелкая кража или бытовое убийство, в этом плане нет, это история не про политическую волю, это история про систему, организацию устройства правоохранительной и судебной системы.
А. Петровская
―
То есть, получается, что оправдательный приговор – это ошибка?
К. Титаев
―
Да. И это ровно вот этот самый яркий кейс. Как только выносится оправдательный приговор, за редкими, редкими исключениями идут страшные санкции на всех, кто участвовал в работе над делом на досудебной стадии, а зачастую и для прокурора на судебной стадии.
А. Петровская
―
Давайте ещё к акции вернёмся, но уже к петербургской, согласованной, 3 августа в 14 часов согласована на площади Ленина в солидарность с москвичами, и заявлено 200 человек. Вот если вспомнить предыдущую согласованную акцию на площади Ленина недавнюю, по муниципальным выборам, то там, по-моему, было несколько тысяч человек. Сразу возникает вопрос: а почему 200, почему заявка на 200? Это что?
К. Титаев
―
Вообще проще об этом спросить организаторов, я уверен, что есть их телефоны, им можно позвонить и спросить. Но давайте просто объясним слушателям, на что влияет размер акции при заявлении. Размер акции влияет на три вещи. Во-первых, площадка, на которой акция заявляется, должна вмещать то количество, которое заявляется. То есть, условно говоря, в сквере Цоя нельзя заявить акцию на 5 000, а на Марсовом поле нельзя заявить акцию на 300 000. Наверное. По моим прикидкам туда не влезет 300 000, но это… Раз. Во-вторых…
А. Петровская
―
На Марсовом поле, по-моему, вообще нельзя заявить акцию.
К. Титаев
―
Надо проверить, да. Во-вторых, исходя из этого, правоохранительные органы оценивают хилые средства, которые будут направлены на охрану общественного порядка, и если на площадку, на которой проходит акция, есть пропуск, то есть то, что называется «рамки», то после достижения этого лимита перестают пускать. И третья важная вещь, которая заставляет удивиться действительно этой цифре, это то, что если акция становится сильно больше, чем было заявлено, то это – основание для привлечения к административной ответственности организаторов акции.
А. Петровская
―
Насколько я понимаю, там, по словам Врански, участников может быть и больше: «Ответственность несут заявители. Если власти решат нас оштрафовать за превышение, переживём». То есть, это всё-таки осознанный момент, который не очень понятно в каких целях…
К. Титаев
―
Ну, давайте спросим Красимира.
А. Петровская
―
Хорошо. Давайте пойдём дальше. И здесь момент ещё в отношении, скажем так, обращения к сотрудникам МВД изменить данные в аккаунтах соцсетей, об этом сообщает издание Baza. Якобы такое указание от руководства московского управления МВД поступило, потому как это может угрожать частной жизни этих самых полицейских и так далее, и так далее. Вот в этом смысле, как вам кажется… По закону я понимаю, что на самой акции не может быть безымянных сотрудников правоохранительных органов. Но ведь социальные сети – это уже приватная частная жизнь, на которую имеет право каждый.
К. Титаев
―
Это очень интересная проблема, которая сейчас актуальна более-менее для всего мира. Потому что да, у каждого полицейского должна быть бляха с номером, по которому теоретически его можно установить впоследствии, и, если зафиксировано, что он каким-то образом нарушает закон, должно быть понятно, кого привлекать к ответственности. На практике - это один из немногих эффектов закона «О полиции» -вроде как, в основном удалось добиться, что они эти бляхи реально носят. Фактов привлечения к ответственности крайне мало, но они случаются. То есть, музейная редкость, но бывает.А дальше возникает вот эта самая любопытная история, которая сейчас актуальна по всему миру, потому что мы можем сфотографировать сотрудника полиции; если фотография получилась удачно, и у человека достаточное количество фотографий в соцсетях, то мы можем его довольно легко идентифицировать, потому что поиск по изображениям работает уже на том уровне, который позволяет это сделать.
А. Петровская
―
Я понимаю, что поэтому фотографии их и просят как раз в первую очередь скрыть в личных аккаунтах.
К. Титаев
―
Вот! Но дальше получается, что у нас возникает очень важная развилка, она сейчас дискутируется очень много где. С одной стороны, да, получается, что человек выполняет публичную функцию, но может в этой связи стать жертвой буллинга, кибербуллинга, чего угодно. Его дети, его семья могут стать жертвой в результате того, что он выполнял некоторую публичную функцию.Причём понятно, что у нас в голове часто сотрудник полиции – это кто-то кошмарный, кто разгоняет митинги. Но мы должны понимать, что как бы 99% их времени – это другая работа, тоже далеко не всегда идеально выполняемая, но в общем и целом нужная. И в этом плане вариант, что магазинный вор сфотографировал полицейского, который его задерживал, нашёл его аккаунт и начал травить в соцсетях его детей – почему нет? Почему мы не можем вообразить такую ситуацию?
И тут есть несколько выходов. Либо это создание специальной ответственности за это. То есть, когда это происходит, если видно, что это некоторая агрессия, связанная с профессиональной деятельностью человека, то, в общем, есть какие-то дополнительные механизмы правовой защиты. Второй путь, по которому, видимо, пойдут в России – это наложение дополнительных ограничений на сотрудников полиции. Есть путь, по которому пошла часть европейских стран, в которых есть просто гайдлайны для полицейских и для других сотрудников публичных служб, которые говорят: «Вы можете жить, как обычный человек, но у вас такие-то риски. В такой-то ситуации лучше вести себя так, так и так».
Да, это очень интересная тема. В этом плане, конечно, российские полицейские, как и российские госслужащие – они, в общем, люди несчастные, потому что это называется «в любой непонятной ситуации карай своих сотрудников». Что-нибудь им запрещай, ограничивай, им нельзя ездить за границу…
А. Петровская
―
Это то, что вы сказали «российский вариант».
К. Титаев
―
Да.
А. Петровская
―
То есть, это то, что им запретят присутствовать под собственными фотографиями, под собственными именами в социальных сетях.
К. Титаев
―
Да. Я не уверен, что запретят. Но вообще по тому пути, который есть, это, как правило, наиболее распространённый способ реакции российского полицейского начальства.
А. Петровская
―
Но с другой стороны, вот этот первый вариант, о котором вы сказали, в случае, когда будет определённая ответственность за буллинг и прочее, прочее… Хотя мне кажется, что ответственность, наверное, в любом случае должна быть как минимум моральная в отношении любого человека, но это уже другой вопрос. Ведь здесь тоже сразу начнутся разговоры про то, что… Я вот представляю, если бы такой законопроект у нас появился, начались бы разговоры: «А если, наоборот, это будет использовано опять в интересах полицейских, то есть, для того, чтобы наказывать не только за попытки агрессии в свой адрес, не только на митингах, но и в виртуальном пространстве»? Вот наверняка такие аргументы бы сразу появились.
К. Титаев
―
Я с вами полностью согласен, что для России это – плохой вариант.
А. Петровская
―
Тут просто непонятно, какой из них хуже, в данном случае. Непонятно, как обеспечить…
К. Титаев
―
Мне кажется, что всегда лучше средний вариант – это история, когда есть гайдлайн, есть инструкция, есть консультант, который помогает условному полицейскому, попавшему в сложную ситуацию, а полицейский сам делает выбор.
А. Петровская
―
Ну хорошо. Я думаю, к этому ещё потом вернёмся. У нас остаётся полторы минуты до окончания программы. Год прошёл с убийства российских журналистов в Центральноафриканской республике, вышла вчера публикация с некими уже выводами, которые проводили журналисты за этот год по расследованию. И один из выводов – это то, что официальное расследование пока никуда за этот год не пришло, более того, не удалось даже получить личные вещи погибших до сих пор и привезти их сюда, в Россию.
К. Титаев
―
Мы знаем, что по практике, вне зависимости от того, граждан какой страны убивают на территории таких неустойчивых режимов, эффективное расследование является очень редким явлением. То есть, в этом плане мы ничем не отличаемся от любой другой страны мира. Возможно, тут есть какая-то страшная…
А. Петровская
―
А что препятствует всем странам мира осуществить расследование на территории другой страны?
К. Титаев
―
То, что нужно туда приехать с какими-то официальными полномочиями, которых сложно добиться, потому что страны, которым ничего не нужно от мира, потому что они совершенно нищие и никак это не исправляют – на них сложно надавить. Потом, научиться как-то работать с людьми, которые говорят на другом языке, принадлежат другой культуре и так далее. Поэтому в этом плане американские следователи были бы в точно том же положении, что и российские, и тоже вряд ли чего-то добились бы.
А. Петровская
―
Это «Особое Мнение» исследователя судебной и правоохранительной системы из Европейского университета в Петербурге Кирилла Титаева. Кирилл, спасибо и хорошего дня.
К. Титаев
―
И вам спасибо.