Время ремейков: тоска по советскому кино или отсутствие идей? - Александр Шпагин, Юрий Богомолов, Андрей Архангельский - Культурный шок - 2011-04-16

Ксения Ларина: Перед тем, как начать программу, я хочу вернуться к передаче “Человек из телевизора”, там разыгрывали билеты на наш с Ириной вечер, который пройдет в Еврейском культурном центре 19 апреля. У нас была пара билетов для кого-то из Вас, поэтому мы предложили задать вопрос нам такой злободневный. Из всех вопросов, которые пришли к нам по смс, мы с Ирой выбрали человека по имени Александр, первые три цифры его телефона 702. Вопрос простой, но важный: как журналисту сохранить лицо и остаться в профессии? Об этом мы поговорим на встрече Еврейском культурном центре во вторник, 19 апреля. А сейчас мы открываем программу “Культурный шок”. Еще раз добрый день! У микрофона Ксения Ларина, сегодня мы говорим о кино. Время ремейков, тоска по советскому кино или отсутствие идей. Наши гости: эксперты в российском кинематографе. Это кинокритик, обозреватель “Российской газеты” Юрий Александрович Богомолов, это киновед, историк кино Александр Шпагин и редактор отдела культуры журнала “Огонек” Андрей Архангельский. Позвольте мне в качестве пролога прочесть фрагмент из стихотворения Дмитрия Быкова, которое по традиции было зачитано актером Михаилом Ефремовым на открытие “Ники”, которая прошла в начале апреля. Я, конечно, не Ефремов, поэтому целиком читать стихотворение не рискнула, но оно замечательное и очень острое. Вот пару фрагментов стихотворения:

Мы на скамейке запасных, и это грустная скамейка. Причина есть, об этом стих: мы все живем внутри ремейка.

Все киноведы морщат лбы: новейших тем для фильмов мало! Ремейк "Иронии судьбы", ремейк "Служебного романа"!

Меняем золото на медь. Я сам ремейк – мамуль, скажи же! Короче, всё вокруг ремейк: труба пониже, дым пожиже.

Где некогда дымились щи - теперь вода с листом капусты. И декорации нищи, и диалоги безыскусны,

и накрывается прокат, и всем пустые залы прочат, а палачи играют так, что жертвы им в лицо хохочут...

Какой еще придумать фон для наших грустных опасений? Вот есть "Осенний марафон": назвать его "Смартфон весенний" --

и выдать, сохраняя дух, кино про новых блудодеях: как муж метался между двух и наконец послал обеих.

Его и я сыграть бы мог, но вот прокатчик смотрит хмуро. Здесь политический намек увидит новая цензура.

Вот если б он, могуч и лих, закончив бой души и тела, женился сразу б на двоих... Но это будет слишком смело.

Уж коль мы ищем образцов, боюсь, на данной фазе цикла -- ведь это цикл, в конце концов! -- мы все живем в ремейке "Цирка": герои, душу веселя и честно радуясь друг другу, "Мы едем, едем, вуаля!" -- поют и носятся по кругу.

Напомню, что эти стихи Дмитрий Быков написал к открытию 24-й церемонии премии “Ника”. Действительно, ремейк стал главным трендом и брендом последнего времени. Я читала статьи Андрея Архангельского в “Огоньке”, который каждый раз вздыхает и пишет то про “Иронию судьбы”, то про “Служебный роман” и пытается найти там какие-то жемчужины. Деньги-то есть и немалые, они видны в каждом кадре и артисты есть и режиссеры есть. Может быть, даже есть сценаристы, но это не к вам вопрос. Может быть, их даже нет. В чем же дело? Почему мы без конца вспахиваем и вспахиваем эту борозду? Чем это можно объяснить? Начнем с Александра Шпагина.

Александр Шпагин: В последнее время мы попали в какой-то кризис идей, имеется отсутствие яркого художественного начала и отсутствие яркой художественной энергетики. Что мы слушаем по телевизору? Особенно в попсовых концертах, это ремейки на старые песни. Раньше это были “Старые песни о главном”. Тогда это тихо-тихо только начиналось. Сейчас же любой новогодний мюзикл – это просто перепевки старых песен. Все превратилось в такой своеобразный КВН. Поют на известные мотивы, появляются новые стихи или просто перепевают эти песни. Полное отсутствие новых хитов, новой музыки. А попсовая музыка глубоко минорна, притом что она, вроде как, бодра и весела. Но все равно все делается в миноре. Идет странное “опускалово” нации. За этим все идет отсутствие энергетики. Почему нет мажора? Есть ощущение внутреннего пессимизма, незнания чего делать, отсюда же отсутствие идей и т.д. То же самое происходит в кинематографе. Понятно, что зритель с удовольствием пойдет на уже раскрученный бренд. Главное, раскрутить бренд. Чем мучительно раскручивать новые бренды- гораздо лучше взять старые. Разумеется, мы получаем вторичный продукт. Именно по Войновичу “вторичный продукт”. Честно говоря, это уже замкнутый круг некой пустоты, потому что на эти ремейки нужно делать новые ремейки и т.д. В конце концов, это уже делается, потому что 90 % нашей кинопродукции – это набор штампов, где штамп на штампе сидит и штампом погоняет. Это тоже ремейки определенных матриц, где произошел внутренний договор между продюсером зрителем и режиссером по созданию, как я это называю, одноразовых презервативов. Идет конвейер ремейков-штампов. Ремейкируются штампы, шаблоны и из последних сил еще бренды, которые как-то объединяли нацию. Как сказал один мой приятель: сегодня, если среднего россиянина поместить в сталкеровскую комнату, где исполняются желания, он ее разнесет, потому что он не знает чего хочет. Единственное, что он может вспоминать как какую-то отдушину, это “совок”. Разумеется, в “совок” его и тянет. В новой реальности ему тяжело и дискомфортно, этому среднему российскому человеку. На самом деле, это духовная трагедия, поскольку этот замкнутый круг дошел до самой печальной стадии. Если еще 3 года назад я изучал, что такое гламур и все это смотрел, то сейчас я уже ничего не изучаю и я убегаю почти с каждого фильма, который я смотрю в кинотеатре. Смотрю фильм 20-30 минут, и дальше все становится ясно.

Ксения Ларина: Давайте, дадим слово Юрию Богомольному.

Юрий Богомолов: После такого сурового приговора, я бы попытался понять: действительно ли такой у нас навал ремейков в кино? Ну хорошо, “Ирония судьбы”. Правда, это не совсем ремейк, скорее сиквел. Или, к примеру, “Служебный роман”, или “Карнавальная ночь”. Сейчас снимается “Земля Санникова”. В сравнении с общим потоком, это, все-таки, низкий процент. Он заметен, как лакокрасочное покрытие наших фильмов, которые тоже можно считать ремейками.

Ксения Ларина: Вы имеете ввиду перевод в цвет? Это то же самое, в той же нише. Это эксплуатация всего, что уже было.

Александр Шпагин: Практически безуспешная, надо отметить.

Юрий Богомолов: Можно предположить, что в будущем мы будем все в 3D переводить. Тоже будет ремейк. А почему рождаются ремейки? Я не думаю, что это ностальгия по советскому прошлому от растерянности перед нашим настоящим. Ремейки были во все времена и во всех странах.

Ксения Ларина: Но у них там как-то удачнее получается.

Юрий Богомолов: Так у них все удачнее получается. Можно тут вспомнить “На последнем дыхании”, “Почтальон стучится дважды” и еще какие-то ремейки.

Ксения Ларина: ”Сыщик” – замечательный фильм. И первый и второй. Это американский фильм. Джуд Лоу играет в последнем фильме.

Юрий Богомолов: Все зависит от уровня индустрии. А у нас с этим сегодня проблема, поэтому и получается такой результат. Мне кажется, тут какие-то вещи надо делить. Когда-то ремейки – это маркетинговый ход, то есть старая картина и старый бренд берется в качестве паровоза. А когда-то это есть попытка переосмысления действительности сквозь призму вчерашнего сюжета.

Ксения Ларина: Например?

Юрий Богомолов: Я могу сказать про фильм Н.Михалкова “12”. Или даже “Иронию судьбы-2” можно причислить к этому. Старая сюжетная схема используется как матрица.

Ксения Ларина: В “Иронии судьбы-2” нет сценария.

Юрий Богомолов: Сценарий там все же есть. Сложно судить, какой это сценарий. Режиссеры ремейков используют матрицу и пытаются набросить ее на действительность. Другое дело, что из этого получается. А здесь действительно имеет значение маркетинговый ход. Но уже “Служебный роман” – чистая спекуляция на прошлом сюжете, и здесь ничего не поделаешь. Но сам принцип какого-то ремейка не стоит отбрасывать.

Ксения Ларина: Нужно понять, для чего все это делается?

Юрий Богомолов: Нужно работать со старым сюжетом. Почему мне не нравится “12” михалковский? Потому что автор взял очень поверхностную коллизию. Есть несправедливость, которую присяжные заседатели в меру своих возможностей пытаются устранить. А у Михалкова вроде бы вся та же схема, а есть одно категорическое несовпадение. У Михалкова есть герой, который все знает. Он знает, что преступление совершил не этот юноша, он уже знает, как надо быть, то есть он тот человек, который приглядывает за справедливостью сверху, как правило. Поэтому фальшь вылезает и ремейковский принцип здесь не работает. Здесь идет все в обратную сторону.

Андрей Архангельский: У фильма “12” противоположный смысл. Принципиально противоположный.

Ксения Ларина: Предлагаю дать слово Андрею Архангельскому!

Андрей Архангельский: Мне было очень приятно оказаться в такой компании. Александр Шпагин и Юрий Богомолов оказали на меня влияние, и потому я сегодня выступаю в роли слушателя. Я согласен со всем, что сказано. Но мне не кажется, во-первых, что ситуация с плохими ремейками как-то катастрофична. Они могли бы быть лучше. Мне кажется, что проблема в том, что политическая воля или художественная воля во всем этом такова, что она не рассчитана на хороший результат. Александр Шпагин мне в свое время рассказывал о том, что “фильмушки про войнушку” 70 – начала 80-х годов были сделаны задней ногой. Всем уже было по фигу. Сегодняшняя ситуация с ремейками сознательно воспроизводит вторичность, потому что те фильмы, которые сегодня подвергаются ремейкированию, в свое время не были принципиальным высказыванием. Это было убаюкиванием времени. То же самое, как сегодня есть известные ретро-радиостанции, которые крутят определенные песни, смысл которых сводится к убаюкиванию. У природы нет плохой погоды, расслабьтесь, не надо ни за что бороться – оставьте все как есть. Общее настроение всех этих ремейков вторичных таково же: ничего не нужно менять.

Ксения Ларина: На этом мы пока остановимся, послушаем новости. Я лишь напомню нашим зрителям, что Вы можете включаться в наш разговор. Наш телефон:363-36-59. Номер смс + 7 985 970 45 45.

НОВОСТИ

Ксения Ларина: Возвращаемся в программу “Культурный шок”. Напомню, что наша сегодняшняя тема посвящена отечественному кинематографу. Время ремейков: тоска по советскому кино или отсутствие идей. Наши слушатели дополняют наш список, который показался не таким уж коротким Юрию Александровичу Богомолову: “Небо, самолет, девушка”, “Звезда”, называют фильм Тодоровского “Любовник” ремейком фильма “Другой мужчина” с Антонио Бандеросом. И напоминают мне имя замечательного актера, который играл в фильме “Сыщики” (новом и старом) – Майкл Кейн. Спасибо большое! Фильм Егора Кончаловского ”Побег” – ремейк на американский фильм с Харрисоном Фордом.

Андрей Архангельский: С фильма “Звезда” началась патриотика.

Юрий Богомолов: Я бы припомнил еще ремейк Петра Тодоровского “Ретро втроем”.

Андрей Архангельский: Дело не в формальном подсчете ремейков, ведь мы говорим о том, что сам дух ремейка царствует. Все подвергается этому, все вторично. Дело не в том, чтобы подсчитывать, сколько было всего снято ремейков. Режиссер не берется сказать что-то от себя. Он повторяет советские схемы.

Ксения Ларина: Мы уже говорили, что дело не в самих ремейках. Просто используются те же сюжетные ходы, характеристики, шаблоны.

Юрий Богомолов: Как тогда быть с постановками старых пьес в театре? Или экранизация?

Ксения Ларина: Но это новое прочтение, а мы-то говорим о том, как хорошо делают ремейки за рубежом.

Юрий Богомолов: Это зависит не от удачи или неудачи ремейка, а от принципа его производства.

Ксения Ларина: У нас есть удачные ремейки?

Андрей Архангельский: Даниил Борисович Дондурей верно заметил, что у нас не умеют, и мы никогда не сможем делать такие ремейки, как в Штатах. Потому что у нас нет такого культурного опыта, ведь в Америке есть преемственность. У нас время, герои, обстоятельства меняются кардинально каждые 20 лет с появлением нового генсека, что никакой ремейк невозможен в принципе.

Александр Шпагин: Поэтому все происходит так натужно. Обратите внимание, в загранице подходят к ремейку, как к некой экранизации. Они входят в эту воду прежнюю очень бережно и так, чтобы не нарушить ткань этого пространства. У нас же это пространство старое: будь то “Служебный роман” или “Ирония судьбы” – просто берут и раздирают на части. Причем раздирают быстро, чтобы получить какую-то бабло. Драматургия всех этих ремейков сделана абсолютно тяп-ляп. Конечно, дико неряшливо. Когда в “Служебном романе” она ему говорит: “не поясничайте, Новосельцев!” это смешно. Сейчас так никто не говорит. И таких мелочей в этих фильмах достаточно.

Андрей Архангельский: Меня одна вещь поразила, когда я смотрел “Служебный роман-2”. Ведь ремейк, как вы правильно заметили, Ксения, это, когда мы воспроизводим новую реальность (или это Саша сказал) с некоторой опорой на старую. Поскольку мы все чуть ли не наизусть знаем “Служебный роман”, выяснилось, что воспроизводить из современного бытия нечего. Это было для меня абсолютное потрясение. Нет ткани жизни, которую можно было бы представить, как сегодняшнюю. То есть наша жизнь распадается. Почему? Для меня это философский вопрос. Сегодня нечего воспроизводить, кроме того, что можно проводить параллели с прошлым. Нечего воспроизводить, потому что нет работы, нет образа работающего человека. Не на что опираться. Кинематограф не может воспроизводить сегодняшнее бытие. Его художественно невозможно отобразить.

Ксения Ларина: Кстати, в стихотворении Дмитрия Быкова, которое я прочитала в самом начале программы, говорится о культовых советских фильмах, которые сегодня невозможны, потому что невозможны. Он говорит про “9 дней одного года”. Что невозможно сделать кино про физиков, потому что физиков нет, а есть муляжи, типа Сколково. Невозможно перенести это на сегодняшнюю почву.

Александр Шпагин: То же самое касается фильма “Калина красная”, потому что сегодня непонятно куда возвращаться бывшему заключенному.

Ксения Ларина: Не только кино, но и телевидение преуспело в ремейках. ТВ снимает не буквально то, что уже было снято. Речь идет о плагиате. Воруют истории, сюжеты. Когда что-то смотришь по телевизору, понимаешь, боже мой, я это видела где-то. Потом вспоминаешь какой-то фильм и понимаешь, что там была точно такая же ситуация. Но они ее разыграли, разворотили и сделали из этого сериал, претендующий на какую-то оригинальную историю. Мы же тоже давно живем на свете и понимаем, что все это своровано.

Юрий Богомолов: Есть, так называемые, лицензионные сериалы: “Бальзаковский возраст”, “Побег”. Это уже совсем другая история.

Ксения Ларина: Но все равно все сводится к тому, что нет никаких новых идей. Невозможно даже историю рассказать заново внятную. Не умеют выписывать ни диалогов, ни сюжетных ходов.

Юрий Богомолов: Это вопрос проблемы ремесла. Вопрос в состоянии умов, интересов. Это отдельная тема. Они не отцежены.

Андрей Архангельский: По сути, в этих произведениях не проживается жизнь. Нет жизни, и поэтому нет фильмов. Можно говорить о частных проблемах, о провале школы сценаристов, что является сильным уроном искусству.

Ксения Ларина: Это действительно так?

Юрий Богомолов: Не согласен. У нас драматическая школа есть. Рынок драматургии большой, есть хорошие школы. Есть и хорошие, крепкие сценаристы, но им лучше придумывать собственные вещи, чем создавать ремейки.

Андрей Архангельский: Прошу прощения, Анатолий Гребнев – отец Александра Мендадзе, недаром свою книгу назвал “Записки последнего сценариста”. Он считал то, что мы сегодня называем сценарной школой советской, было уникальным явлением. Она была литературоцентрична. Эта эпоха закончилась с распадом СССР.

Юрий Богомолов: Я напомню, Андрей, в советской школе сценаристов существовал литературный жанр под названием сценарий.

Ксения Ларина: Который можно было читать.

Юрий Богомолов: Да, его можно было читать отдельно и экранизировать. Это было еще связано с тем, что Сталин хотел контролировать съемочный процесс. А как его он мог контролировать? Как могли соответствующие органы проследить за этим? Когда у них перед глазами есть текст, тогда можно смотреть, что сказано на экране, а что сказано в тексте. Тогда можно давать указания убрать какой-то фрагмент текста, а какой-то оставить. Но тут нет худа без добра. Это привело к тому, что драматурги стали литературно делать свои сценарии, как отдельные произведения. Драматурги могли утешаться тем, что у них существуют эти произведения, которые, кстати, и публиковали.

Андрей Архангельский: Не кажется ли вам, что воздух в этих сценариях, литературоцентричность двигала и создавала лучшее кино. Было на чем основываться.

Ксения Ларина: А сколько сценариев мы знаем, как литературу? Я хочу привести один пример: “Жизнь Жанны Д’Арк” Глеба Панфилова. Это просто отдельное литературное произведение, так и не воплощенное в кино. И таких немало.

Юрий Богомолов: А как же мировая практика, которая обошлась без литературного жанра?

Андрей Архангельский: Но советское кино было же.

Юрий Богомолов: Советское кино и советский период - это достаточно специфический случай в истории цивилизации. Можно находить какие-то радости в этом, но, тем не менее, я думаю, что проблема глубже, чем чисто ремесленные.

Андрей Архангельский: Юрий Александрович прав. Поскольку мы сейчас все признали, что советский период был исключением, поэтому ориентироваться на него, отсылать к нему, как критерию, как к главной ценности, видимо, неправильно. Нужно искать другие опоры, но где искать – я не представляю. Если не в этом, то в чем.

Александр Шпагин: Нет, я, например, хорошо представляю, где можно искать опору. Если сегодня в каждом произведении делать определенный социальный посыл (по социальному началу существует голод). Разумеется, по многим причинам, потому что все боятся маломальской социальности. Ее вымарывают со страшной силой. Но ведь можно делать и боевик с социальным началом и комедию с социальным началом. Более того, я рискну сказать, что все очень удачные картины 60-70-80-х годов, из которых мы делаем ремейки сегодня, несли в себе этот социальный посыл. И “Служебный роман”, и “Ирония судьбы”. Конечно. Потому что что такое “Ирония судьбы”? Это попытка людей обрести свое частное бытие внутри пространства, в котором уже совершенно ясно, жить невозможно. Остается только надеяться на свои собственные силы и создавать гармонию внутри себя. Можно сказать, находить внутри себя Бога. Сегодня ни о каком посыле никто не задумывается, поэтому все превращается в какую-то кашу. Когда я, все-таки, смотрю неудачную картину “Дженерейшн Пи” в 12 часов ночи в “Октябре” в полном большом зале, он переполнен, я прекрасно понимаю, какой есть голод у населения по вот этому социальному началу. Пускай даже в такой очень недоделанной форме.

Ксения Ларина: Но там же нет никакого отношения к реальности. Там ничего невозможно потрогать руками.

Александр Шпагин: Там хотя бы есть попытка сказать, что мы живем внутри некой абсорбицкой матрицы.

Андрей Архангельский: Одно политическое сравнение. Термины “альфа-самец” и “бета-самец” в последнее время фигурируют. Я бы сказал, что наши режиссеры (совершенно соглашаюсь с Александром) не альфа-самцы. Вот в чем дело. Они не способны скомкать исходный материал и слепить из него что-то свое. Во-вторых, они не хотя ничего сказать и в общем-то им нечего своего сказать. У них нет желания доминировать. Поэтому кино безвольное.

Юрий Богомолов: Что-то мы слишком обобщенно говорим. Все-таки, у наших режиссеров есть имена, у них есть фильмы. Мы говорим о том, что нет никакой социальности, но фильм “Сумасшедшая помощь” – это разве не современное кино?

Ксения Ларина: Не ходят на него. В прокате проваливается.

Андрей Архангельский: Но мы не об этом кино говорим сейчас. Хотя я Германа-младшего обожаю. Это, кстати, очень типично, что мы разделяем кино на то, о котором мы сейчас говорим и на то кино, на которое мы все надеемся, и которое любим.

Юрий Богомолов: Тогда извините, поскольку я очень хорошо помню советский период. Мы сегодня смотрим на прошлое советское кино по его вершинам. Мы даже не представляем то, что находилось чуть ниже этих вершин. Когда едешь по железной дороге, видишь столбы, то расстояния разные.

Ксения Ларина: Это как миф о советской мультипликации. Когда мы говорим об этом культурном слое, то называем какие-то точечные вещи.

Юрий Богомолов: Я помню все совещания, собрания кинематографистов. Не было ни одного, когда бы не стоял стон по поводу кризиса советского кино. Притом, что чиновники докладывали о подъеме. Это каким-то образом соединялось. Не было совещания, на котором не было стона по поводу того, как низко все упало, по сравнению с 30-ми годами. Все говорили, что нет образа современного Чапаева, современного образа члена правительства и так далее. Поэтому я бы призвал к несколько более осторожным оценкам того, что сегодня происходит. Соотношение примерно одно и то же.

Ксения Ларина: Из примера про фильм “Дженерейшн Пи” я поняла, что это не бог весть какое кино, но сегодня материал, образ, который можно пощупать руками – это нереально.

Андрей Архангельский: Люди хотят чего-то нового.

Ксения Ларина: Но ведь даже при советской власти, даже в “Иронии судьбы”, которая является абсолютной сказкой, время можно было пощупать. Я помню, как приходила в кинотеатр, на показ “Москва слезам не верит” и понимала, что этот фильм про меня, про сейчас. Я это видела, понимала и ощущала. Это массовое ощущение. А сегодня это отдельные люди, это отдельное время, которое к сегодняшней реальности не имеет отношение. Отдельные интерьеры, какие-то гламурные люди. Настолько несегодняшние. Нереальные люди.

Андрей Архангельский: Мне кажется, режиссеры загипнотизированы той идеей, которая доминировала в 2004-2007 годах, когда был период сытости. О чем просили режиссеров тогда? Их просили не тревожить людей. Не надо ничего, связанного с острыми вопросами. Убаюкивайте, усыпляйте. По этой же инерции сейчас режиссеры и работают. А время изменилось.

Юрий Богомолов: Уж в 2004 году никто никого ни о чем не просил. Что происходило, то происходило. Это был абсолютно либо заказ самой публики, либо какие-то предубеждения тех продюсеров, либо измышления их, которые думали, что надо этому народу. Мы говорили о ремейках. Давайте вспомним, знаменитый фильм Владимира Меньшова “Москва слезам не верит”, ремейка которого требовали и требуют зрители.

Ксения Ларина: Кстати, скоро должна “Бригада” появиться, да?

Юрий Богомолов: Но что такое фильм “Москва слезам не верит”? Это тоска по асоциальному существованию. Когда бы лестницы между директором и простой работницей не существовало. Когда бы слесарь Гоша был бы как академик интеллигентен и т.д. Когда эта идея о том, что он бросит ту женщину, которая выше его по социальному положению, потому что у нее зарплата больше, это есть выражение ассоциальности. Идея ассоциальности живет не только в советском обществе, естественно. На этом основаны многие западные фильмы. Вспомните “Красотку”. Очень буржуазную картину. Теперь представьте, что Валентин Черных, автор сценария фильма “Москва слезам не верит”, попытался бы создать ремейк на основании сегодняшней реальности. Вроде предпосылки все есть. Тоже Москва, но не просто слезам не верит, а готова съесть. Образ Москвы-хищника, волка.

Ксения Ларина: На эту тему тоже были фильмы. Вера Глаголева в одном из них играла простую учительницу, которая получила в наследство пароходную компанию.

Александр Шпагин: Фильмы “Москва слезам не верит”, “Ирония судьбы” – это тоска по ассоциальности действительно. Тоска о том, как выстроить свой гармоничный мир внутри страшного и давящего мира. Кстати, таким гармоничным миром был мир культуры. Он был неким храмом. Поэтому все к этой культуре и тянулось. Страна у нас считалась самой читающей. Сегодня все задавил мир гламура. Это мир антикультурный, но сегодня как раз тоска по социальности. То есть два противоречащих друг другу начала. Как их соединить в нечто единое? Как нос Ивана Петровича приклеить к губам Федора Николаевича? Это очень сложно. Но об этом никто не думает, создавая ремейки. Поэтому они получаются такие, какие они получаются. То есть инвалидные.

Юрий Богомолов: Все равно ничего не получиться.

Андрей Архангельский: То, что пришло время социального высказывания – это совершенно точно. Они должны были почувствовать, вот мы сейчас им там прямым слогом говорим: ребята, делайте фильм про действительность, резкий, полемический, про сегодняшнее время, потому что этого ждут. Вот что нужно сказать.

Ксения Ларина: Это же сделал Балабанов в свое время со своими фильмами “Брат” и “Брат-2”. Кино получилось успешное.

Юрий Богомолов: А почему же он сегодня не может снять такое кино?

Ксения Ларина: Но дайте ему право заняться тем, что он хочет. Он это право заслужил.

Андрей Архангельский: Балабанов – отдельный режиссер. Он всегда был на обочине.

Ксения Ларина: Наши слушатели продолжают задавать вопросы. Это какая-то отдельная для меня история, не зависящая от художественных достоинств или недостатков, это ремейк, как это я воспринимала до начала показа, это фильма “Дорогой мой человек”. Он только что прошел на ТВ. Я, как и многие люди, кто видел фильм “Дорогой мой человек” в старом варианте, с ужасом ждали этой картины. Картина поразила меня не тем, что она так роскошно и замечательно сделана, это крепкий сериал со своими удачами и неудачами, с актерскими промахами и достижениями. Меня поразило, что я вдруг поняла, что Герман-то писал совсем другую историю. Тот фильм был абсолютный обман. Он был замечательным, там играли Баталов и Макарова. Но это была поверхностная, аккуратная, очень робкая, трусливая экранизация романа Юрия Германа. И когда здесь для меня открылись все эти смыслы, я просто была потрясена. За такой ремейк я бы проголосовала. Дайте мне экранизацию советского романа, только чтобы так, как он был написан. Я готова даже сегодня посмотреть и экранизацию романа “Как закалялась сталь”, не побоюсь этого слова, чтобы понять всю религиозность этой вещи.

Юрий Богомолов: А “Большая семья”?

Ксения Ларина: Да, согласна.

Александр Шпагин: Ксения, вы уверены, что они сделали точно по роману? Скорее всего, они как раз и изменили какие-то смыслы.

Ксения Ларина: Почему? Там сюжетные некоторые были убраны. Там нет вообще никакой сталинской темы не было. Вспомните первый фильм: там все отрицательные персонажи были похожи на карикатуры. В основе этого ремейка собраны 3 романа.

Александр Шпагин: Это точно так же, как “Дети Арбата”. На мой взгляд, прекрасный сериал, но это очень сильное изменение конструкции Рыбакова и углубление его. Это же касается и экранизации “В круге первом”. И хотя там написано, что автор сценария Солженицын, я сомневаюсь. Скорее всего, все-таки, Панфилов.

Юрий Богомолов: Нет, Солженицын.

Александр Шпагин: Тогда все понятно. Были убраны все недостатки, все было утонченно и углубленно.

Ксения Ларина: Юрий Александрович, вы не смотрели ремейк на фильм “Дорогой мой человек”?

Юрий Богомолов: Смотрел. Мне кажется, что этот сериал в чисто художественном отношении интереса не представляет. Введены какие-то обстоятельства.

Ксения Ларина: Но там же другой человек, другой герой. Тема другая.

Юрий Богомолов: Фильм Иосифа Хейфица намного глубже. Дело ведь не в том, что какая-то сталинская тема привнесена. Дело в том, что в то время была такая цена частному человеку, который, действительно, погружен в некую общественность. Но все равно там вот частное существование этого человека, отдельного человека и его самоутверждение, самоценность. Там есть такие сцены, когда Баталов поглощает какую-то еду, а ему сообщают о гибели отца. И он продолжает есть, и все понятно, хотя до этого человек, жующий в советском кино, было какой-то странный образ.

Ксения Ларина: Тема, выбранная в сериале, это тема нравственного человека. То, чего не было в советском фильме вообще. Там было дело, которому ты служишь. Это смысл того произведения.

Юрий Богомолов: Тут надо много спорить по поводу того, что предпочтительнее.

Ксения Ларина: Смотрите, что мы ждем. А “Белая Гвардия” появится?

Андрей Архангельский: Между прочим, появится “Жизнь и судьба” Урсуляка. Я с ним беседовал, он сказал, что произведение Гроссмана трагично тем, что оно не закончено. Он бы, имея возможность над ним поработать, переписал был его 11 раз. Сериал по роману является способом исправить какие-то недочеты (по трагическим, политическим соображениям) автора. В этом смысле польза от сериала тоже есть: уточнить роман, еще раз его пересказать, акцентировать внимание на каких-то основных моментах. Польза, безусловно, тоже от этого есть.

Ксения Ларина: Последний вопроса вам: ремейк какого советского фильма вам бы хотелось увидеть в сегодняшнем 2011 году?

Александр Шпагин: Я бы хотел увидеть ремейк “Пропавшей экспедиции” Дормана, потому что это был единственный приключенческий фильм, где все было ужасно неоднозначно, очень хорошо закручено, и где белые были столь же хорошими, как и красные. Я прекрасно понимаю, какую сейчас можно сделать здоровскую картину.

Юрий Богомолов: Я думаю, что пока не знаешь замысла самого ремейка трудно сказать, что бы хотелось. Хорошие фильмы внутри тебя закончены, они самодостаточны. Может быть, сделать ремейк и надо, но не надо менять замысел художника.

Андрей Архангельский: Я подумал еще раз перед ответом. Если быть совершенно честным перед собой, то я вообще просто противник ремейков. Я не понимаю это как жанр. Не понимаю ценности этого. Делайте свое, под себя, как учил Маяковский.

Ксения Ларина: Ну что ж, на этом закончим нашу программу. Напомню, что сегодня в программе “Культурный шок ” принимали участие кинокритик, Юрий Александрович Богомолов, это киновед, историк кино Александр Шпагин и редактор отдела культуры журнала “Огонек” Андрей Архангельский. Программу провела Ксения Ларина. Спасибо Вам большое!