Книжная кухня: что изменилось за год в музее Иосифа Бродского «Полторы комнаты»? - Екатерина Марголис - Интервью - 2021-05-21
Н. Дельгядо
―
Здравствуйте. С вами Наташа Дельгядо, и мы на «Книжной кухне». Сегодня у нас на кухне Екатерина Марголис, художник, эссеист, иллюстратор. Здравствуйте, Екатерина.
Е. Марголис
―
Здравствуйте.
Н. Дельгядо
―
Екатерина совсем недавно выступала в нашем новом петербургском музее Иосифа Бродского с лекцией под названием «Путешествие глаза» о Венеции, о поэзии Бродского, о связи этой поэзии с живописью. И первый мой вопрос связан с самим музеем. Вы каждый свой приезд в Россию оказываетесь в этом музее. Что изменилось там за то время, которое вы там не были, и какие у вас впечатления от музея?
Е. Марголис
―
Я видела музей на разных этапах его становления благодаря Михаилу Исаевичу Мильчику, который показывал мне это пространство ещё давно и несколько раз, и вот сейчас это уже полноценный музей, куда приходят люди. Тогда он открывался буквально на пару дней, я помню, в 2015 году. По-моему, это совершенно замечательно сделанный музей, очень тактично, с замечательной реставрацией, но без попыток заменить отсутствие подлинных вещей (которые есть и которых осталось немного), без попыток заменить их каким-то новоделом, муляжом или макетами, как это часто бывает в музеях. Мне кажется, что это музей досконально восстановленных вещей и пространства, вплоть до трещин в половицах. Про каждую трещинку, которую мы видим на полу, мы сразу знаем, что она была такой, либо её там нету.И, наверное, какое-то особое впечатление на меня произвели «вещи, найденные за плинтусом». Это такие вещи, как в археологии, очень точно угаданный ход. Мне кажется, он очень «бродский» по сути. Вещи, найденные за плинтусом во время ремонта: осколок бритвы, конфетная обёртка, негатив. Это вещи, которые окружают нас, как важные свидетели, важные атрибуты пространства и времени. А сама анфилада Полутора комнат — это, конечно, продолжение времени, отражение и будущего, и прошлого, оммаж и петербургским эрмитажным анфиладам, и венецианским.
Н. Дельгядо
―
В прошлом году 24 мая музей уже был открыт, по крайней мере, для какой-то публики. Ещё какое-то количество лет назад — тоже 24 мая к юбилею Иосифа Александровича, а ещё какое-то количество лет назад вы делали выставку под названием «Следы на воде». Это был проект по поэзии Бродского в музее Ахматовой.
Е. Марголис
―
Совершенно верно. «Следы на воде» — так называлась книга, которая отчасти выросла из той выставки в музее Ахматовой, а выставка называлась «Следы на воде / Следы на снегу». Это была перекличка Бродского петербургского, живущего и оставляющего следы на снегу, и Бродского, оставляющего следы на воде, но уже в Венеции посмертно.
Н. Дельгядо
―
Ваше выступление под названием «Путешествие глаза» наверняка было связано с Венецией в большей степени. Или нет?
Е. Марголис
―
Я бы не сказала, что в большей степени. Для меня это была попытка выстроить обратную перспективу. Перспектива — важный герой поэзии Бродского, а глаз, как мы знаем — главный герой его эссе, венецианских стихов и «Набережной неисцелимых». Там он пишет: «Глаз — наиболее самостоятельных из наших органов, и человек — это отчасти то, что он видит». Во многих стихах глаз обретает всё большую автономность, и этот автономный глаз смотрит и назад, в обратную сторону.А в обратной перспективе мы видим освещённое светом и того, что было написано позже, и светом посмертия, и через Венецию, как какой-то идеальное воплощение визуальности, красоты, и каких-то многих тем Бродского — мы через это видим и более ранние тексты, стихи. У меня была идея, чтобы движение этого взгляда проследить вплоть до возвращения в детство, ровно в Полторы комнаты. Потому что человек — это прежде всего ещё и то, что он видит с детства.
Н. Дельгядо
―
Бродский — очень визуальный поэт. Вы рассказывали о том, как он воспринимал азбуку, например, графически, визуально, то, какие живописные произведения так или иначе отражены в его стихах и текстах. А как-то связана, заметна в музее эта история с визуальным восприятием Бродского, она отражается в концепции музея?
Е. Марголис
―
Она отражается буквально и словесно по причудливому случаю, можно считать это омонимией судьбы, я бы сказала. Архитектор, который делал нынешнюю экспозицию и обдумывал, как представить это пространство Полутора комнат в нынешнем виде музея — его фамилия тоже Бродский, Александр Бродский, знаменитый архитектор, автор «Бумажной архитектуры». Он сумел создать пространство зеркал и пустоты.Понятие пространства тоже очень важно для Бродского, особенно пространство, которое вмещает, и пространство пустое, которое может тем самым вместить и наш собственный взгляд, и разных Бродских. Люди очень по-разному читают уже сейчас эти стихи, для всех это какое-то личное переживание, и мне кажется, это ещё большая удача музея — что в этом бесконечном зеркальном отражении каждый видит ещё и себя. Но не в нарциссическом смысле, а именно свой внутренний мир, то, каким эхом там звучат строки Бродского.
Н. Дельгядо
―
А вы как художник-иллюстратор делали по Бродскому какие-то работы?
Е. Марголис
―
Я никогда не делала работы по Бродскому. В этом смысле я солидаризируюсь с Михаилом Шемякиным, который очень точно говорил когда-то, что, когда он даже думал об иллюстрации к Бродскому… Их отношения были непростые, но в какой-то момент речь об этом шла. Он говорил, что Бродский настолько сам художник, настолько сам пишет словом — я помню, он говорил про «рыбу, перепутавшую чешую и остов» — что иллюстрирование это превращается в какой-то дешёвый сюрреализм.Бродский в каком-то смысле неиллюстрируемый поэт, потому что он уже сам себя проиллюстрировал, потому что то, как он пишет, во многом визуально, и это связано и с кино, и с фотографией (отец его — фотограф), и с живописью. Я делала когда-то давно книгу «Венецианские тетради. Иосиф Бродский и другие», тоже про тексты Бродского и скрытые эха, отражения, цитаты, которые спрятаны в этих текстах.
Н. Дельгядо
―
Вы говорили, что, наверное, Бродскому понравилось бы эта карантинная Венеция, что это идеальный город.
Е. Марголис
―
Это город пустоты, это в каком-то смысле слепок с города. Идея слепка пустоты, заливаемой гипсом. Как пустоты, например, погибших людей, которые мы видим в Помпеях, когда археолог Фиорелли придумал заливать гипс в эти пустоты, и таким образом были восстановлены фигуры и драматические события гибели Помпеи: все эти лежащие люди, собаки. Пустоты, которые залили гипсом, и они восстановили нам картину того, что происходило. И вот эта пустота, залитая нашим взглядом, слепок такой — это и был карантинный город, и мне кажется, да, это было бы близко Бродскому.
Н. Дельгядо
―
Вы недавно и ненадолго приехали из Венеции. А сейчас Венеция вернулась к своей обычной жизни?
Е. Марголис
―
Вернулась в том смысле, что она осознала себя снова не просто туристическим городом, не просто красавицей, которой все поклоняются и любуются, а она осознала свою внутреннюю городскую жизнь. Это небольшой, в чём-то очень провинциальный город у моря. И всё это время Венеция не была пустой, венецианцы там оставались, просто жителей мало — 60 тысяч. Это очень маленький город, где все друг друга знают, особенно в своём сестьере, где люди узнают друг друга, здороваются, где соседи узнают друг друга. Это структура провинциального города, и в этом смысле город, конечно, функционировал именно как такой маленький итальянский город.Сейчас Венеция открывается, европейские туристы смогут приезжать, и, конечно, приезжают уже. По Италии открыли передвижение, поэтому приезжает много итальянцев, в выходные город снова полон.
Н. Дельгядо
―
А что изменилось после карантина?
Е. Марголис
―
Я бы сказала, изменился взгляд. Наступила другая эпоха. Мы смотрим с другой точки, и это нам ещё только предстоит осознать и сформулировать. Всё равно мы уходим, а красота остаётся. Мы направляемся к будущему, а красота есть вечно настоящее. Это относится к отъезду, к смерти, к изменению эпохи. А Венеция остаётся, потому что, как пишет Бродский, «это результат вычитания большего из меньшего: красоты из человека. То же верно и для любви, ибо и любовь больше того, кто любит».
Н. Дельгядо
―
Спасибо. С нами была Екатерина Марголис, художник, который живёт и работает в Венеции. Мы говорили о Венеции, об Иосифе Бродском, о музее Бродского в Петербурге. Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссёр Илья Нестеровский и я, автор Наташа Дельгядо. Всего доброго. Читайте.