Волшебная гора. Татьяна Толстая - Татьяна Толстая - Интервью - 2021-03-22
Т. Троянская
―
Добрый день, у микрофона Татьяна Троянская, наша программа называется «Волшебная гора». Я рада приветствовать Татьяну Толстую, писателя. Добрый день, Татьяна Никитична.
Т. Толстая
―
Добрый день.
Т. Троянская
―
Мы с вами общаемся через Zoom, но 28 марта вы приезжаете в Петербург и это будет живая встреча, как сейчас принято говорить. Но Zoom нас приучил к другой реальности, мы общаемся, глядя друг на друга через экран. Вы приняли эту реальность? Как неизбежность?
Т. Толстая
―
Я очень легко ее приняла, у меня нет никаких неудобств в связи с этим. Я читаю, что очень многие люди от этого страшно страдают, и дети в школах, и образование и просто общение с людьми. У меня это не вызывает ни малейших неудобств. Повезло или нет, но это так.
Т. Троянская
―
Но вы чувствуете разницу все-таки живое общение или Zoom?
Т. Толстая
―
Нет, абсолютно. Понимаете, в чем дело — я не очень общительный человек. Это может показаться странным, но это так. И живое общение меня иногда напрягает. А общение условное, контролируемо-условное — нажал кнопочку и нет никакого собеседника…
Т. Троянская
―
Не понравился вопрос: ой, интернет пропал!
Т. Толстая
―
Нет, я на все вопросы всегда отвечаю, а если не хочу отвечать, так и говорю — я не хочу отвечать на ваш вопрос. У меня нет в этом смысле ни малейших задержек, я не боюсь никого. Понимаете, я из тех людей, которые не любят, когда им садятся на шею, что часто бывает при живом общении, и мне больше нравится вот такое контролируемое общение. Нет, я не страдаю.
Т. Троянская
―
Хорошо. По поводу встреч в Петербурге. Я уж не знаю, но почему-то принято у артистов, писателей, режиссеров, когда они приезжают в Петербург, они начинают говорить: «Ой, у вас город такой серьезный!» Вы, понятно, много раз бывали в Петербурге...
Т. Толстая
―
Да я там родилась и прожила полжизни!
Т. Троянская
―
Я вас вот что хочу спросить: насколько всё сгладилось и насколько публика стала везде одинакова?
Т. Толстая
―
Мне трудно об этом судить, потому что я знаю есть публика московская, публика питерская и, время от времени, публика в каких-то других городах. Я редко бываю в других городах. Вот в Риге, например, я была. Я не заметила большой разницы между публикой тамошней и здешней. Единственное, у них есть другие заботы, проблемы, вопросы и в той же Риге существует беспокойство русского населения относительно своей судьбы.А второе — когда ты выступаешь перед зрителями, безусловно есть какая-то обратная связь со стороны зрительного зала, но она в другом как-то сказывается. Я же не разговариваю с этими людьми, они присылают мне записки, которые всюду одинаковы. Они реагируют всем залом. Вот ты чувствуешь зал, актерам это хорошо знакомо, есть разница между одним залом и другим, как между разными людьми. Нельзя сказать: вот это питерский зал, а это московский. Нет.
Т. Троянская
―
Вспоминаю, как много лет назад в БДТ привезли спектакль Нины Чусовой, по-моему, «МамаПапаСынСобака», там играла Чулпан Хаматова, Ольга Дроздова, по-моему. Это абсурд на сфене, артисты играют, и вдруг с заднего ряда человек громким поставленным голосом кричит: «Позор, Москва!». Проходит перед первым рядом, бросает билет и покидает зал. Мне кажется в Москве такое нереально. Я много была на спектаклях в Москве, там публика все принимает, абсолютно. А в Петербурге обязательно покажут, что вы недостойны этой сцены.
Т. Толстая
―
Я с таким не сталкивалась, но надо сказать, что есть же разные сорта вздорных дураков. И это часто бывает, потому что у людей какие-то комплексы неполноценности. В данном случае, мне кажется, вы описываете реакцию человека с комплексом неполноценности.
Т. Троянская
―
Частный случай.
Т. Толстая
―
Да, частный случай. Думаю, что он вполне возможен. Если человек воспринимает себя, как члена какой-то общности, например, «мы — петербуржцы», то он может придумать, что угодно. Мы обижены, «мы — великий город с областной судьбой» — была такая фраза, мем такой начала 90-х или конца 80-х.
Т. Троянская
―
По-моему, в собчаковское время было, если я не ошибаюсь.
Т. Толстая
―
Да, что-то такой, я уж не помню, у меня всё это слиплось. Это было тогда. В общем, «мы заслужили большего, мы культурная столица». Есть такой миф «Мы — культурная столица». Люди с комплексом неполноценности обижены, понимаете? У меня всё было, у меня всё отобрали. Москва же, как писала Цветаева, такой огромный странноприимный дом. «Всяк на Руси — бездомный. Мы все к тебе придём». И действительно, в Москве москвичей-то нет. Я сама «понаехавшая», из того же Питера. Огромное количество людей со всей страны приезжает в Москву, недаром в ней 20 миллионов живёт, или 25 уже. Точное число московских жителей неизвестно. Есть такой социолог, может вы знаете, Симон Кордонский?
Т. Троянская
―
Да, слышала.
Т. Толстая
―
Очень интересный социолог, он сейчас на вольных хлебах, у него своя контора. Раньше он работал в правительственной, что ли, социологической службе, а сейчас свою завёл. Короче, эссе посвящено тому, что вся статистика врёт и непонятно, каким образом её научность восстановить, вернуть назад. И вот, на примере Москвы, он говорит, что нет способа узнать, сколько народу живет в Москве. Потому что люди приезжают, уезжают, живут незаконно, живут «при Москве» во всех смыслах, но за пределами формальной черты, приезжают из деревень и это тоже Москва, они работают в Москве, а спят неизвестно в каком сарае.То есть, страшно всё это перепутано-перемотано, и как считать? По потребляемому электричеству? Такой был предложен способ. Невозможно, потому что воруют это электричество. Значит, так нельзя, этак нельзя, но! Можно, говорит, по количеству говна посчитать! Вот этот способ не подводит, тут никуда не денешься. Сколько прошло через канализационные коллекторы — столько прошло. Вот такие удивительные способы подсчёта москвичей. Я думаю, что ваш питерский товарищ обиделся бы, если бы к нему применили.
Т. Троянская
―
Дай бог, чтобы он не услышал это, чтобы не обижаться, поскольку все очень обидчивые в последнее время стали. Недавно «Грэмми» вручали и песней года стала композиция «Я не могу дышать» — слышали, наверное?
Т. Толстая
―
Меня настолько бесит все это!
Т. Троянская
―
Я поэтому вас и спрашиваю.
Т. Толстая
―
Нет, я не слышала.
Т. Троянская
―
Понятно. Так вот, Габриэлла Уилсон, песня посвящена памяти афроамериканца Джорджа Флойда, гибель которого спровоцировала серию протестных акций против расизма полицейского произвола в США.
Т. Толстая
―
Да-да, бандита, наркомана, который хотел застрелить беременную на большом сроке женщину, приставлял ей ружьё к животу.
Т. Троянская
―
Это другая версия.
Т. Толстая
―
Его семье выдали в качестве компенсации 27 миллионов долларов, а умер он не от того, что полицейский его прижучил, а позже в больнице, по-видимому от того, что предварительно был сильно передознутый. Делать героя из закоренелого преступника — американцы не первые это придумали, у нас тоже, памятники стоят закоренелым преступникам. Но я в этом балагане не участвую.
Т. Троянская
―
Но это вы сейчас backstage рассказали, а мы имеем красивую историю «Я не могу дышать». Но я хочу вас спросить: насколько вообще сейчас, в наше время, дискредитированы все награды? Потому что часто же, согласитесь, и кинопремии дают не за то, что кино хорошее, а за то, что оно раскрывает, например, какую-то социальную проблему.
Т. Толстая
―
За то, что оно нужное.
Т. Троянская
―
Да. Я сначала возмущалась, а потом подумала — а может быть, кинопремии являются отражением времени и когда через 10 лет спросят: «А кто «Грэмми» получил, какая композиция?» — «Я не могу дышать». — «А, это же та история, которая тогда случилась». Может быть, уже расслабиться и действительно рассматривать все премии просто, как отражение времени?
Т. Толстая
―
Уже давным-давно Нобелевскую премию по литературе (а Нобелевская премия является самой престижной) дают не за качество литературное, а по так называемой «справедливости». То есть Нобелевский комитет старается так устроить, чтобы из разных стран каждый год получали. И не только авторы из европейских, но и из Африки, Азии, где кого наскребут. Что, на мой взгляд, совершенно унизительно для писателей Африки, Азии и так далее. Там есть совершенно замечательные писатели, но когда приходит очередь: «Ага, сейчас даем беленькому, а теперь дадим чёрненькому», — вот это совершенно. Я уж не говорю о том, что жюри этого Нобелевского комитета не читает эти рукописи, языков оно не знает, им пересказывают.Это все было довольно обсуждабельно, пока они в последние годы вообще не стали чёрте кому давать за литературу. То поп-певцу дают, то наградили Светлану Алексиевич, которая не литература, а документальная проза, это совершенно по другому разделу идёт. Какого она качества писатель — это не мое дело судить, она мне не нравится, но документальный журнализм должен идти по отдельному ранжиру. Художественная литература — это особая вещь, особое состояние искусства, оно удивительно, оно не документ. Писатель в этом жанре строит новый мир, он создаёт миры, как господь Бог. Такого мира не было и вот он его создаёт. Его гражданские вкусы, политические взгляды не должны иметь никакого отношения к этому. Он создаёт новый мир.
Т. Троянская
―
Но они могут вкрадываться туда. Через героев, естественно.
Т. Толстая
―
Да они могут вкладываться тысячу раз, но дело не в этом. Дело в том, что вы берёте двух людей с совершенно одинаковыми политическими взглядами и один может написать, создать, а другой не может. А судить надо именно по тому, смогли ли они это сделать. Это эстетические требования, но в отношении к литературе американцы, хоть это и не Нобель, но они стоят у руля взглядов на эти вещи. Отрицают, отбрасывают эстетическое и ставят во главу угла социальное, передёргивают, перелицовывают повестку. Там идут огромнейшие споры относительно того, может ли вообще эстетическое иметь право на существование. Это реальная беда. У нас это всё гораздо меньше, к счастью, а там — со страшной силой. Причём это всё идёт в университетах, то есть рассадниках ума, таланта, изучения.
Т. Троянская
―
Татьяна Никитична, то есть по сути, Константин Богомолов был прав, когда этот аспект обсуждал в своей статье?
Т. Толстая
―
Да, он был прав 100%.
Т. Троянская
―
Но смотрите, ему ответил драматург и режиссёр Иван Вырыпаев, он согласился, что это так, но это переходный период. Условно говоря, мы не можем по-другому перейти в прекрасное общество, только через это. Вы верите в это?
Т. Толстая
―
Здравствуйте, приехали! Куда это мы собираемся переходить?
Т. Троянская
―
То есть, условно говоря, сначала от одного ушли резко в другое, а потом где-нибудь золотая середина всё-таки найдётся, и мы успокоимся. Нет?
Т. Толстая
―
Ой, ой. Все эти разговоры о каком-то прекрасном будущем обществе, это вообще чёрт знает что. Я не знаю, с какого глузду все вдруг заговорили о прекрасном будущем обществе. Общество — это то, что здесь и сейчас, и различение добра и зла, и предпочтение хорошего плохому — это всё происходит здесь и сейчас. И должно происходить здесь и сейчас. Когда сейчас на полном серьёзе награждают преступника, убийцу и наркомана, этого самого Флойда — а мне плевать, какого цвета у него кожа…
Т. Троянская
―
Песню награждают, будем справедливы.
Т. Толстая
―
Нет, его! Ему же памятник поставили, в золотом гробу похоронили, алё! Это что-то невозможное. А теперь ещё и песню? Вот — фу и тошнота. За последнее десятилетие, конечно, резко упал уровень кино, того же американского. Там очень хорошие сериалы продолжают снимать, сериалы в порядке. Но вот многие отдельные фильмы, да и часть сериального контента политически окрашены.
Т. Троянская
―
А «Джокер» вам не понравился?
Т. Толстая
―
«Джокер» я не видела. Но вот это «всем сестрам по серьгам», раздать роли белых людей чёрным людям, а наоборот — нельзя. Эта идея апроприации, которая за последние 15 лет со страшной силой укрепилась. Я в Америке жила 10 лет и видела не начало, а середину этого процесса, и с тех пор всё очень сильно ухудшилось. То, о чём тогда можно было говорить, сейчас люди в университетах говорить боятся. Это реально, понимаете? Вот когда Зыгарь спорил с Богомоловым, такое впечатление, что он из детского сада вышел. «Ой, всё хорошо, да по-всякому бывает».153 человека написали же письмо, оно напечатано было. А почему они написали это письмо? 153 человека наконец набрали воздуха в грудь, или перекрестились, или подпоясались, не знаю, что сделали — не испугались, и написали письмо. Вы сгоните 153 человека, чтобы они письмо написали. Что должно было произойти, чтобы они решились это крикнуть? А количество загубленных карьер, жизней, количество уволенных ни за что, количество бессудных расправ? Понимаете, всё общество стало каким-то ку-клукс-кланом с обратным знаком. То есть людей уничтожают просто за то, что они кому-то не понравились. Это катастрофа!
Т. Троянская
―
Так а как вам кажется, это всё дойдёт до какого-о абсурда и всё повернётся?
Т. Толстая
―
Да, это дойдёт до абсурда и будет какая-то обратная волна. Я не читала этого письма 153, но я очень рада, что оно существует. Я видела там, наблюдала и это происходило с моими знакомыми, поразительная совершенно вещь. Несправедливость, на неё нагромождена другая несправедливость, всё это завёрнуто в третью. Те издания, журналы, в которых я печаталась и работала, превращены в какие-то рассадники воинствующих хунвейбинов. Это совершенно, кто помнит — вы по возрасту этого не помните, а я помню по своему малолетству, что такое были китайские хунвейбины. Когда профессор должен был каяться за то, что он учёный, становиться на колени и, если его не убили — спасибо.
Т. Троянская
―
Здесь у нас появляются такие истории (нам, как журналистам это очень понятно), когда я, называя каких-то людей, всё время должна думать, как бы их не оскорбить. Причём внутренне я к ним отношусь также, как к остальным людям. Например, история про однополую любовь, ВИЧ-инфицированных или секс-работниц — потому что, оказывается, одно обидно, а другое нет. Вот что с этим делать? Потому что ты хорошо относишься к человеку, но всё время думаешь: «Как бы мне не оскорбить…» Почему люди так оскорбляются? Они хотят оскорбляться?
Т. Толстая
―
Да. Они хотят оскорбляться. Насколько я понимаю, это тоже идёт из Америки. Во всяком случае, по моим ощущениям, это родилось и было раскручено там, ещё давно, с 60-х по крайней мере. Может быть, с 70-х, боюсь соврать. Было предложено в себе развивать чувствительность к тому, как к тебе относятся, как тебя обижают, оскорбляют. Вся Америка, вообще-то говоря, держится на идее компенсации, судопроизводства, выплат. Если ты, например, идёшь по улице, поскользнулся и упал, смотри — если там есть банановая корка (в конце концов, можно её и подбросить, у нас бы Василий Иваныч с Петькой тут же её и подбросили, из кармана бы достали и поскользнулись) и ты сломал ногу, ты можешь засудить город, в котором это произошло. Другое дело, что это будет очень сложно, но идея, что тебя обидели и должны компенсировать, она цветёт вовсю.
Т. Троянская
―
С одной стороны, кажется, это же и неплохо.
Т. Толстая
―
Нет, понимаете, когда… как бы сказать… Наверное, обидно, когда тебя не так назвали, окей. Ты хотел, чтобы тебя назвали «гомосексуал», а тебе сказали «гомосексуалист», они как-то различаются.
Т. Троянская
―
Мне хочется запомнить, но я всё время боюсь, поэтому как-то обхожу это.
Т. Толстая
―
Я помню, что не надо говорить п…р человеку в лицо, он сам скажет, если захочет. А гомосексуалист… Что обидного в этом окончании? Это исключительно грамматическое какое-то, стилистическое различие. Короче говоря, хочет обижаться — ну и пускай обижается. Дело в том, что за это оскорбление хотят наказаний и тут кроется порочность этой системы мысли. Да, нас в жизни обижают. Многие, часто, иногда очень изощрённо. Ну, походишь обиженным — это первое, что я могу сказать. Нельзя прожить жизнь и не быть никем оскорблённым или обиженным, это невозможно. Затем: вот тебя оскорбили, какая будет дальше твоя внутренняя психологическая реакция? Если ты очень слабый, зарыдаешь, если хочешь.Рыдания пройдут и дальше тебе, например, предоставляется возможность подумать о том, что, если эти вещи обижают — давайте я не буду обижать других. Я на себе, на своей шкуре понял, что происходит при этом, и я буду более деликатным. Такой есть вариант. Другой вариант: а вот я сейчас всех за эту свою обиду, к чёртовой матери! У нас берут вот этот второй путь. Сейчас они будут писать, звонить, кричать, устраивать страшные хейтовые сессии в Facebook.
Т. Троянская
―
Это да. Вы знаете, я здесь всегда вспоминаю, Гребенщиков как-то сказал: «Тебе дают — а ты не бери». Тебя так назвали, а ты можешь на свой счёт этого не принимать. Или человек, который ничего не понимает — тот винит всех; человек, который что-то понимает — начинает винить себя; человек, который всё понимает — ни винит уже никого.
Т. Толстая
―
Да, да, есть такая мудрость. Просто огромное число людей находится на очень инфантильном уровне. Очень.НОВОСТИ
Т. Троянская
―
Татьяна Толстая у нас на связи. Мы продолжаем наше общение. Давайте перейдём в нашу страну. Недавняя новость, что кинокритики решили вручить Навальному премию «Белый слон» за новаторские расследования. В ответ на это Союз кинематографистов вышел из числа учредителей премии. Правление Союза кинематографистов возглавляет Никита Сергеевич Михалков. И сейчас снова хотят создать альтернативную премию. Наверное, мы возвращаемся немножко к той теме, которую подняли уже.
Т. Толстая
―
Да-да, опять эти самые социальные высказывания. Я понимаю: он сидит в тюрьме, его хотят поддержать. Вот тебе пряник, хотя бы виртуальный такой, вот тебе это дело вручат.
Т. Троянская
―
Ну а чего Союз кинематографистов? Ну правда, что, жалко? Это отдельная премия. Тут даже не хотят ему вручать как за какое-то художественное творчество.
Т. Толстая
―
Там художественного ноль!
Т. Троянская
―
Так они и не позиционируют это.
Т. Толстая
―
Ну это агитки, это вообще должно идти… Я не знаю, какие условия, какой статус.
Т. Троянская
―
Просто за новаторство.
Т. Толстая
―
Где там новаторство? Это агитки, это публичное разоблачение тех или других коррупционных схем. Кто-то ему эти материалы предоставлял. Будут ли они указаны, кстати, в выходных титрах — кто сливал ему? Нет, не будут.
Т. Троянская
―
Там же разные источники, некоторые нельзя указывать.
Т. Толстая
―
Да, хорошо законспирировавшиеся источники, конечно.
Т. Троянская
―
Но нужно ли было раздувать этот скандал?
Т. Толстая
―
Это неизбежно! Алексей Навальный сам раздувает все скандалы очень успешно. Поэтому говорить, что не надо раздувать скандалы, связанные с ним, по меньшей мере наивно. Его работа — раздувать скандалы. Ведь его призыв — «мы всех посадим». Не то, что «мы всех простим», а «мы всех посадим». Поэтому его фильмы — это некие призывы к тому, что «мир хижинам, война дворцам», «бей буржуев», — и так далее. И я решительным образом не одобряю этого отношения.Я категорически против всякой «революционной» деятельности, я считаю, что это подзуживание масс. Массы не очень на это дело ведутся, но он подзуживает, он выбрал себе такую работу, такую судьбу, такие варианты существования. У него иногда не было возможности свернуть с этого пути, но иногда была. Теперешнее возвращение в Россию: его предупредили, что посадят — у него была возможность не возвращаться. Он вернулся, его посадили. Я не знаю, что тут можно сказать. Справедливо ли посадили? Наверное, нет. Но он же выбирает эти пути, он для чего-то это хотел.
Т. Троянская
―
Он действует как политик, потому что, если бы он не вернулся, наверное, все сказали бы, что Навальный струсил.
Т. Толстая
―
Наверное, сказали бы. А цена вот такая. И говорить, что это неправильная цена — нет, эта цена в мире политиков вполне себе адекватная. Потому что то, что он предлагает сделать со своими врагами, прямо скажем, ого-го. Это вам не 2,5 года колонии — то, что он предлагает. Поэтому я могу разделить его печаль по поводу того, как мир коррумпирован, но я не поддерживаю его действия и считаю, что от них иногда бывает больше вреда, нежели пользы.
Т. Троянская
―
А вам не кажется, что обе стороны ведут себя не вполне мудро?
Т. Толстая
―
Конечно. Они ведут себя вполне одинаково. Стремятся уничтожить друг друга, но так, аккуратненько. Ведь у него установка такая, что мы живём в аду — а мы не живём в аду. Что мы тут вообще умираем от голода, который своей костлявой рукой душит и так далее, как говорится — нет, мы этого не делаем. У нас огромные экономические проблемы, у нас огромная коррупция, она всегда была. Есть страны, где и похуже. Каким образом это можно исправлять? Я не думаю, что это можно исправлять выходом на улицы.
Т. Троянская
―
А как? У вас есть…?
Т. Толстая
―
Нету. Я сторонница теории малых дел. Я сторонница того, что я лично брошу бумажку в урну — это малое дело. Я не буду участником создания горы мусора, никакого.
Т. Троянская
―
А голосовать вы ходите, Татьяна Никитична?
Т. Толстая
―
Нет, я не хожу голосовать.
Т. Троянская
―
Потому что вы не верите в выборы в России?
Т. Толстая
―
Нет, я участвовала в разных выборных событиях, я и спичрайтером там была и всё на свете. Я видела немножко того, что происходит за кулисами, и мне совершенно понятно, что в этом участвовать — решетом воду возить. Борются люди за свои какие-то очень высокие места в управлении экономикой, и все те, кто участвует и помогает — они ничего не получат в ответ.
Т. Троянская
―
Несколько лет назад, когда ещё был жив Олег Николаевич Каравайчук, мы с ним говорили по поводу политиков. А его очень часто спрашивали про Сталина, потому что была такая легенда, что он играл Сталину в 5 лет. Мы рассуждали по поводу политиков, и вот он говорит: «Злодеи нашего времени очень измельчали». То есть, у политиков прошлого были какие-то идеи глобального переустройства, сделать что-то. А для нынешних политиков главное — как можно больше урвать денег.
Т. Толстая
―
Да, это похоже на правду, потому что, как говорил Бродский, «ворюга мне милей, чем кровопийца». Вот сейчас воры, а были кровопийцы. То есть, совершенно другие психические, что ли, установки были. Сейчас гораздо благоприятнее, когда просто воровство. Человек уже не может остановиться. Я разговаривала с очень богатыми людьми, и они, в свою очередь, разговаривали с ещё более богатыми. Для очень богатых людей зарабатывать — это вид спорта, они не могут остановиться. «Ну всё, теперь мне хватит» — это редчайшие случаи.Например, Борис Зимин, который известный благотворитель и организатор разных премий. Он в этом смысле резко выделяется на общем фоне. Вот он заработал всё, что хотел, перестал зарабатывать, и теперь он решил развернуться в обратную сторону и облагодетельствовать, насколько возможно, те или иные группы тех или иных людей и так далее. Так делает нормальный человек. А вот эти все не буду называть, кто, чтобы нам тут не попасть под всякие цензуры…
Т. Троянская
―
Оскорбления и прочее.
Т. Толстая
―
Все прекрасно знают. Они безумны, они не могут остановиться.
Т. Троянская
―
Героиня Ренаты Литвиновой в одном из фильмов Киры Муратовой говорила: «Этой планете я бы поставила ноль». Что бы вы сказали после коронавируса? Мы ещё переживаем в принципе эту историю, как в России, так и Америка и все европейские и прочие страны. Кто-то с достоинством это переживает, или коронавирус нам показал, что проблемы есть в абсолютно каждой стране?
Т. Толстая
―
Он показал очень любопытные вещи. Я в последнее время с изумлением ловлю себя на том, что я думаю и говорю то, чего бы никогда раньше не сказала: что в России всё гораздо лучше устроено, свободнее и человечнее, в плане обращения с коронавирусом. Эти самые страхи переполнения больниц, которых все пугались — мы легче прошли эту чуму, этот ужас.
Т. Троянская
―
Но тут стоит сказать, что были страшные истории в Петербурге.
Т. Толстая
―
Да, были страшные. В Москве тоже были страшные. И я знаю лично дорогих мне людей, которые умерли из-за коронавируса. Всё это я знаю. Но организация карантина, запреты и снятие запретов, необращение внимания на какие-то вещи — всё здесь прошло лучше, разумнее. Почему — не знаю. Из-за нашего разгильдяйства или ещё из-за чего. Здесь свободнее.Вы понимаете, когда в Израиле нельзя было (сейчас чуть изменилось, может быть, они там стали прививаться, но 3 месяца назад, когда ещё была жара) серфингом заниматься без маски. Когда в том же Израиле у женщины собачка выбежала на улицу, и женщина кинулась за ней (без маски, естественно), чтобы поймать её, чтобы она не попала под машину — её тут же поймали, арестовали и оштрафовали. Она рвалась, мальчик её из окна смотрел — собачку задавила машина. Это что? Это люди? Нет. Это бюрократия, принявшая человеческий облик. Это бессмысленные жестокие роботы. Во Франции сейчас комендантский час! Понимаете? У людей комендантский час. Как будто вирус после шести вечера выходит на улицу.
Т. Троянская
―
Это да. У нас тоже такое было, рестораны работали до 19, как будто после 19 вдруг вирус ожесточается.
Т. Толстая
―
Я знаю. У нас это было очень недолго. Мы безусловно поддавались этому «делай как в Европе, плохо не будет!» Оказалось, будет. Очень плохо. Если они уничтожили все свои малые бизнесы, то почему мы должны этому следовать?
Т. Троянская
―
Там всё-таки они поддерживали малые бизнесы.
Т. Толстая
―
Смотрите на Париж: ничего они не поддерживали. Ни-че-го.
Т. Троянская
―
Здесь, наверное, за всю Европу нельзя говорить однозначно.
Т. Толстая
―
Там в каждой стране свои ужасы.
Т. Троянская
―
В каждой игрушке свои погремушки.
Т. Толстая
―
В Германии Ordnung muss sein, должен быть порядок. Там свои безобразия, во Франции свои, в Англии свои. Я читаю довольно много разных статей ковид-диссидентов, которые не отрицают существование ковида… Потому что одно время люди отрицали, считали, что это не болезнь, что от неё не умирают — много разных стадий и уровней было. Но сейчас они бьют тревогу по поводу того, что жить не дают. Запрещают жить. Придумывают правила, которые вообще отрицают всякую жизнь. Это европейские статьи, это не наши статьи. Когда там начинается такое — ей-богу, не с кого брать пример.
Т. Троянская
―
Спасибо, Татьяна Никитична. 28 числа, ещё раз напомню, в Концертном зале у Финляндского вокзала творческий вечер. Вы прямо без темы, просто встреча с читателями?
Т. Толстая
―
Да, я подумаю, что привезти. Я думаю, что моим зрителям и слушателям всё равно. Я почитаю какие-то рассказы, которые у меня будет настроение в этот момент читать. Потому что, бывает, возникает иногда какая-то тема в социальных сетях или в обществе, и я о ней думаю. Тогда, может быть, я подберу какие-то рассказы ближе к этой теме. Я не могу заранее, я не устраиваю торжественных вечеров, где выступает какой-нибудь дряхлый патриарх, сидит в парчовом кресле и вещает. Я человек лёгкий на подъём и быстрый. Что-то я прочту, а потом буду разговаривать с людьми, отвечать на вопрос. А уж что они захотят спросить — опять-таки, я думаю, что пройдутся по каким-то теперешним темам.
Т. Троянская
―
Это уж точно. А что будет 28 марта, одному богу известно. У нас всё меняется просто с космической скоростью.
Т. Толстая
―
Да, может быть, на Марс сядем, может быть, с Марса прилетят. Всё может быть.
Т. Троянская
―
Не исключено. Спасибо большое. Татьяна Толстая, писатель была у нас на связи. Удачи.
Т. Толстая
―
Очень приятно, спасибо.