Свободный формат: Как чиновники борются с протестными настроениями в школах - Елена Омельченко, Екатерина Мурашова, Ирина Беляева - Интервью - 2021-03-09
09.03.2021
Свободный формат: Как чиновники борются с протестными настроениями в школах - Елена Омельченко, Екатерина Мурашова, Ирина Беляева - Интервью - 2021-03-09
Скачать
А. Петровская
―
Добрый день! Это программа «Свободный формат», я Александра Петровская, и мы говорим сегодня о том, как чиновники борются с претесными настроениями в школах. Не только с точки зрения качества борьбы, но и с точки зрения методов, которые сегодня применяются. Меняются ли они с течением времени, насколько они эффективны, к каким итогам эта борьба приводит. И сегодня у нас в гостях Елена Омельченко, социолог, исследователь молодежных движений, Ирина Беляева, психолог, педагог, гейм-дизайнер, и Екатерина Мурашова, семейный психолог, писатель – здравствуйте! В таком составе мы попытаемся поговорить о протестных настроениях в молодежной среде и как удается с ними бороться. Действительно, молодежь, втянутая в политику – страшный сон любого чиновника, на те исследования, которые провели социологи в конце января на акциях в поддержку Алексея Навального, показывают, что медиальный возраст с трудом в новые границы молодежи входит, от 29 до 31 года, это очевидно, по старому законодательству по верхней границе молодёжь, а по-новому – таких людей ещё можно называть молодежью. Но к школьникам, которыми стараются активно заниматься и в Смольном, отнести этих людей с трудом можно, а мы видим, как вследствие этих акций активно стали заниматься в нашем городском правительстве рассылкой различных листовок: с призывами не пускать детей на митинги, с рассказами о том, что за этими митингами последует и т.д. Если разбирать эту деятельность с точки зрения классики коммуникационных правил: что? кому? и как? Насколько это эффективная стратегия? Что мы сможем получить на выходе?
Е. Омельченко
―
Я хочу с вами согласиться, что медиальный возраст, действительно, 31 год, по новому законодательству повысили возраст молодежи даже до 35 лет, то есть у нас молодежь сейчас в невероятно широком пространстве, и очевидно, что это не школьники, это могут быть студенты… Но в чем же дело? Почему ситуация приобрела формат моральной паники, когда создают определенную тревожную атмосферу вокруг самих протестных выступлений и вокруг большинства участвующих там школьников, который в определенной степени подтолкнули к этому участию. То, о чем вы говорите, очень слабый коммуникативный прием: рассылка листовок, спускание по административным каналам каких-то разнарядок, распоряжений с требованием провести мероприятия, поговорить, собрать родителей – всё это создает атмосферу тревожности, страха, неуправляемого развития событий. Тогда как молодежь, к которой, по идее, обращены все эти вещи, этих вещей не слышит, потому что их каналы коммуникации, информационное пространство: ютуб-каналы, телеграм, инстаграм, тикток – это другой язык, это язык молодости, энергии. Позитивный язык. Наши исследования говорят о том, что молодежь, новейшее поколение, если мы говорим о зумерах, то они позитивный народ, ориентированный на хорошие отношения с родителями, на растущий уровень толерантности по отношению к сверстникам и растущим уровнем гражданского сознания, который часть из них, выходя на улицы, и реализует, участвуя в акции, наверное, наивно пологая, что их кто-то хочет слушать. На самом деле, большая коммуникационная проблема состоит в том, что их слушать не хотят, за ними не признают гражданского субъекта. А люди гораздо раньше формируются и в политическом, и в культурном, и в информационном смысле, и они ожидают, есть запрос на диалог: не на контроль, не на одёргивание, не на менторский тон, не на запугивание – а на диалог, чего не происходит. И я думаю, отвечая на ваш вопрос, что эта коммуникация из серии «ок, бумер», это старый язык административного нажима на молодежь, который в их среде не воспринимается как что-то серьезное, на что нужно реагировать.А. Петровская
―
Молодежь всегда была прогрессивнее, чем предыдущее поколение, молодежь предыдущего поколения тоже отличалась от своих родителей. Но при этом механизм работал, несмотря на то что сама по себе молодежь легче вовлекается в любые процессы, политические активности (это ее свойства вне зависимости от времен), но почему вдруг механизмы, которые работали, а используется то, что было хорошо наработано и апробировано, перестали работать? Что сегодня случилось, кроме того, что молодёжь всегда отличалась от предыдущего поколения? Раньше кому-то было страшно, что его исключат из пионерской организации, вызовут родителей в школу, формат общественных собраний работал в СССР, а сейчас нет – почему? Или и в СССР не работал?
Е. Омельченко
―
Конечно, в СССР он работал, и в ситуации достаточно гомогенного и единообразного пространства октябрят, пионеров, и комсомола – выпадение из такого ровного карьерного, социального, политического пути означало серьезную если не трагедию, то минус в биографии, потому что если у тебя в послужном списке такого рода нарушения, то ты рискуешь не поступить в университет, даже если участвуешь в неформальных субкультурных движениях, то, возможно, придется отвечать и садиться на 15 суток, встать на учет по делам несовершеннолетних. В наше время мы имеем дело с более широким веером выбора для молодёжи их карьеры, работы, увлечений, включения в политические движения, субкультуры. Режим единообразия ушел и аппелировать к нему бессмысленно, потому что мобилизация под одним флагом невозможна сегодня в ситуации плюрализма и разнообразия.
А. Петровская
―
Всё-таки мы свободнее.
Е. Омельченко
―
Конечно, Россия – европейская страна. По крайней мере по нашим исследованиям, когда мы спрашиваем, что ближе Европа или Азия, с кем чувствуется большая идентичность, на кого в большей степени равняются, то это всё равно Европа: молодежь вколочена в глобальные тренды, популярные явления, она лучше знает английский язык (даже не потому что лучше стали преподавать, хотя это и правда, но потому что молодежь активно слушает подкасты, смотрит что-то, читает на английском языке). Другая молодежь и взрослые, которые берутся каким-то образом руководить и контролировать должны быть более компетентными в том, что представляет сейчас из себя молодежь, и говорить более адекватным образом.
А. Петровская
―
К тому, как говорить, мы ещё вернемся, Екатерина Владимировна, хочу к вам обратиться, потому что мы говорим о том, что листовки с молодежью не работают, зачем на них тратиться, за хорошее ли эти листовки или вызывают вопросы – другой вопрос. Но если вдруг выясниться, что эти листовки должны работать не на молодежь, а на родителей, который ещё многие выросли в СССР, на которых в рамках системы это работало, и идея в том, чтобы обострить конфликт отцов и детей для того, чтобы родители стали контролировать своих детей больше, и самой системе и власти не придется ничего делать и никак коммуницировать с молодежью – может быть, так всё должно быть выстроено?
Е. Мурашова
―
Видите ли, в чем дело: это не лишено логики. Дети никогда не боятся. Понятно, что мы имеем дело с архетипом: для общественного движения у истории нет никаких других инструментов кроме индивидуальных судеб. Поэтому мы имеем дело с архетипом: у нас есть власть (монархическая, республиканская и т.д.) и есть кто-то, кто с этим не согласен. И это практически всегда молодые, если мы говорим о действующих лицах, революция – дело молодых. У нее могут быть идеологи, люди, которые воспользуются ее плодами, они могут быть разных возрастов, но движущая сила – всегда молодые. Это инструмент общественной эволюции. И в этом смысле власть всегда обороняется, потому что власть заинтересована в своем сохранении, как бы она не было. И если видит такую возможность, то нападает. Надо понимать, что мы имеем дело с архетипом. Когда речь идет об архетипе, то мы всегда имеем дело с консерватизмом. Конечно, контрреволюционные листовки – это XIX век. Тогда они работали. Как революционная листовка, сунутая какому-то рабочему. А сейчас нет, но власть защищается так, как может, она реагирует, как нервно-мышечный препарат, она просто обязана реагировать. Если она уже не реагирует, значит, она труп, власть валяется – её надо приходить и брать, как большевики в 1917. Мы имеем дело с совершенно естественным процессом: кто-то говорит, что он не доволен, чаще всего это молодежь, насколько они недовольны, зависит от общественной и экономической ситуации (это узкий протест, как народовольцы или декабристы, которых задавили, но которые были предтечами чего-то, но тем не менее)… Когда в обществе становится всё плохо у протеста есть шанс. А с чем мы имеем дело сейчас – я не знаю. Но власти реагирует так, как ей положено. Возможно ли, что у нее такая глубокая мысль о том, что родители, которые еще помнят (XIX век? в СССР особенно никаких листовок никто никому не подсовывал и не разбрасывал) испугаются…. Был самиздат, но это не листовки. Поэтому они реагируют уже даже позапрошлым веком, я бы сказала, что даже XVIII веком, французской революцией, памфлетами времен глубокой английской истории, расклевающимися объявлениями (утром все выходят и смотрят на стенах карикатуры). Это совсем давняя история, но власть реагирует так, как ей положено: положено пытаться остановить движение куда-то вперед, социальную эволюцию – власть реагирует. Мне понравилось упоминание коллеги о том, что современные дети, я с этим согласна, более толерантны, менее агрессивны, чем прошлое перестроечное поколение, это значит, что они хорошо выращены, что они выращены в благоприятной обстановке, чтоб мы там не думали и не рассуждали. Эти дети – иллюстрация того, что те 16 лет, пока они росли, были даже очень ничего.
А. Петровская
―
То есть молодежную политику упустили давно, еще на этапе предыдущего поколения, которое вырастило непуганых?
Е. Мурашова
―
Да, что вы! Наоборот, это хорошие ребята, я совершенно согласна с коллегой, их любили родители, у них не было дефицита игрушек и разных точек зрения, они имели возможность высказываться сначала в ЖЖ, а потом в тиктоке. Они хорошие, они хорошо выращены, они европейски выращены.
А. Петровская
―
Хорошие, но, видимо, чересчур свободные. Ирина, хочу к вам обратиться: мы обсудили, что не работает, и хочется понять, что работает и вы, как педагог, сталкиваетесь с несогласием, необязательно в политическим смысле, с бунтарством, которое есть у молодых людей. И как вам кажется правильно сея вести? Листовки, патриотические мероприятия… Кто-то с этим не согласен, но понимаем, что власти как-то надо коммуницировать с молодыми людьми по поводу терроризма, экстремизма – это другое дело, это не вопрос митингов, к которым по-разному можно относится. Мне кажется, что одинаково неудачно, что по той, что по другой теме власти это делают… Но как надо? Есть у вас на этот счет ответ? Потому что сегодня основные методы воспитания прошлого: запретить, не пустить, не рассказать…. Как сегодня это должно работать?
И. Беляева
―
Хорошо, что сейчас прозвучало слово «прошлое», потому что мне кажется, что дело именно в этом. Понятно, что власть тоже не совсем глупая, и они тоже понимают, что старые технологии не работают – листовки, классные часы – я это знаю, потому что к коллегам обращаются за тем, чтобы найти новый язык коммуникации с подростками. Но даже если мы представим идеальный мир, в котором наша власть вдруг освоила все новые технологии коммуникации, как сетевые, так и интерактивные, игровые технологии, предложенные миром, в любом случае встанет вопрос: что говорить этим детям? Понятно, что у современных детей (и не только, потому что мы говорим о людях от 10 до 25 лет) очень высокий запрос на снижение насилия, на диалог, на доверие, причем и им в том числе. И может ли власть в принципе предложить этот мессендж, может ли она в принципе говорить с ними о диалоге, слушать, а не только говорить – для меня это большой вопрос. Когда мы общаемся с подростком, мне кажется, важно соблюдать правило: больше слушать, чем договорить, больше договариваться, выяснять, задавать вопросов, чем рассказывать, как надо. И именно это, мне кажется, наша власть делать не умеет, не говоря уже обо всех остальных технологиях. И пусть даже тут все наймут хороших психологов и психотерапевтов, поймут, как разговаривает современная молодежь, научатся говорить на языке диалога (такая фантастическая вселенная) – дальше встанет вопрос: о чем говорить? Потому что наша молодежь не только растет с гражданской ответственностью более серьёзной, чем она была у нас, хотя я дитя 90-х, тогда была подростком и тоже много думали о стране и будущем, но наша молодежь растет с идеей ответственности за свое будущее, это люди, которые смотрят в завтрашний день, они не живут сегодня (как средневековый крестьянин или человек в СССР, когда всё предопределено). Это дети, которым говорят взять жизнь в свои руки, будь активным… И тут непонятно, где это проявлять, где мое будущее? Поэтому мы и имеем 53% людей, которые собираются уехать: не потому что им не нравится страна, а потому что они не знают, что им тут делать. Когда мы говорили с подростками, они в принципе мне сказали, что официальная власть для них – декорации; протестные настроения – как бы, да, но вы нам все надоели, это не тот мир, который нам нужен, мы хотим мир без насилия, где принимается разное, где не затыкают. У них запрос на свой мир, и он стоит в России очень остро. Поэтому может ли власть освоить современные технологии – мне кажется, это вопрос финансов. Может ли власть научится говорить с молодежью – я плохо верю, потому что это история про уважение, а это понятная история про умение слушать. А может ли власть предложить молодежи то будущее, которое молодежь сейчас ждет – я боюсь, что нет.
А. Петровская
―
Всё упирается в довольно простое: не нужно листовок, не нужно всем власть имущим резко бросаться в тикток, а просто нужно дать возможность молодежи увидеть свое будущее, услышать и дать слово молодежи – довольно простая и понятная молодежная политика. Осталось только это взять и воплотить, и за этим большой вопрос: дать свободу молодежи – с этим пока вопросов останется много. Елена, то, что сказала Ирина по поводу политике: есть ощущение, что страшнее картинка, которую рисуют чиновники, чем на самом деле интерес и революционность сегодняшней молодежи. Как меняется с течением времени, что показывают опросы, исследования об отношении и вовлеченности молодых людей в политику?
Е. Омельченко
―
Это принципиальный вопрос, связанный с тем, что за последние 15 лет формальная, официальная власть всё более уходит куда-то в небеса, далеко и высоко, всё централизуется, и прямого контакта и разговора не происходит, при этом существует определенный запрос на молодежно-политическую активность, которая сверху воспринимается исключительно как активность во время выборов (после выборов интерес к молодежи пропадает, и потом он неожиданно возникает в протестных ситуациях), а молодежь за эти 10-15 лет сформировала свое политическое пространство. И в этом альтернативном или параллельном политическом пространстве, неформальном, не связанном с членством в партию, с волонтерством, которое активно продвигается властью и молодёжной политикой, а связанном с низовыми инициативами, солидарностями, в которых формируется определенный смысл, в которых происходит самореализация, через которые молодежь находит схожие идеи, какую-то раздельность, чувствуют свою принадлежность.
А. Петровская
―
Мы здесь с вами пытаемся убедить чиновников Смольного, что на самом деле не интересен им этот Алексей Навальный, они хотят заниматься благотворительностью, видеть образ будущего, понимать, как будет строиться их карьера – дайте им это, и никакой Навальный и политика им не будут нужны. Но сегодня эти люди выходят в поддержку Навального на акции, и их достаточно много по меркам прошлого протеста. Что тогда ими сегодня движет, почему они считают, что достичь того образа будущего, который они хотят увидеть, можно с помощью выхода на улицу?
Е. Омельченко
―
Исследования показывают, что сейчас очень высок запрос на справедливость именно в подростково-молодёжной среде, на справедливость, которая сразу коррелирует или связана с вопросом доверия, честности, открытого диалога, потому что фильм, работа Навального произвели эффект не прямого воздействия, а опосредованного, потому что обнажил вопрос, связанный с отсутствием открытого диалога, с тем, что существует некие вещи, которые скрываются, которым придумываются дополнительные объяснения, но простых открытых объяснений существующей коррупции, воровству нет. Это вопрос справедливости, ценности, доверия, причем, я могу повторить, они вышли не за Навального, а за свою семью, родителей, бабушек и дедушек, за соседей, за то, что они сталкиваются с существующим неравенством, с тем, что они ощущают недостаток разговора, правды: их не слышат, не слушают и не хотят с ними разговаривать. Поэтому приписывание повода или мотива исключительно каким-то заявлениям и призывам – неправильно. Это не служило основанием, оно послужило, как спусковой крючок, но не как ключевой повод.
А. Петровская
―
Такой распространённый аргумент среди тех, кто считает, что Алексей Навальный вовлекает молодежь: были и другие несправедливости, те же поправки в Конституцию, против которых многие молодые люди выступали, но не выходили, но вышли сейчас, когда это было срежессировано. Если это было именно так, и это было срежессировано, организовано, был найден выход этого недовольства именно командой Навального – что Навальный правильно делает в коммуникации с молодежью, что является причиной его успеха, почему ему удается, как говорят сторонники власти, срежессировать их выход?
Е. Омельченко
―
Я не претендую на что-то, я не политолог, но мне кажется: что попадает в молодежную аудиторию (до 35 лет)? Во-первых, он не боится, и это вызывает уважение и интерес, потому что и мы, и молодежь сталкиваемся с тем, что пространство если не страха, то опасения расширяется в отношении высказываний, действий, потому что это нормально, когда в обществе есть проблемы – давайте поговорим о них открыто. В чем тут вопрос, почему мы не можем обсудить вещи, которые волнуют многих россиян. Во-вторых, он не боится не просто говорить об этом, но не боится существующего активного напряжения, противодействия против него: он вступает в открытую борьбу. И это тоже вызывает уважение, потому что дух противоречия, стремление не соглашаться, отстаивать, критически оценивать то, что происходит – это тоже совпадает с молодежным образом. Быть лояльным, послушным – нонсенс, если мы говорим о подростках, молодежи. И конечно, я согласна с Ириной, он знает, о чем говорить, он говорит то, что попадает и в их больные точки восприятия реальности: несправедливость, растущее неравенство, отсутствие прямого диалога с различными группами (это могут быть и молодые предприниматели, сельские жители, жители Дальнего Востока, есть места, в которые никто и никогда не добирается)… И он говорит о вещах, которые трогают, потому что они попадают в важные вещи, о которых думают сами молодые люди.
А. Петровская
―
Екатерина Владимировна, давайте о тех, кто в моих глазах являются молодежью – школьники. Мы знаем, что всё, что говорят взрослые, у подростков вызывает отторжение, и так происходит с специальными уроками, листовками: всё, что идет сверху вызывает ещё большее отторжение. Можно ли просто взять и ничего не делать, будет ли это эффективным, можно ли такую молодежную политику в отношении подростков назвать эффективной для достижения тех целей, которые перед собой ставит власть?
Е. Мурашова
―
Можно. Только надо сделать единственную вещь параллельно с этим: разогнать социальные лифты, они сейчас очень затормозились. И дело в том, что они это чувствуют. Им не нужен Навальный, никто не нужен для того, чтобы это чувствовать. Да, для того, чтобы выйти на улицу (мы не сделали скандала, на вождя не доставало, как пел Высоцкий), появляется вождь и все начинает происходить. Но торможение социальных лифтов современные подростки чувствуют без всяких Навальных. С одной стороны, я согласна с коллегами – им говорят, что много вариантов, возьми судьбу в свои руки, сделай её – справедливо, вроде бы много вариантов, но с другой стороны, совершенно очевидна разница стартовых возможностей и торможения социальных лифтов. На этом они вполне себе теплые, толерантные, неагрессивные, но на этом они звереют, когда они чувствуют это. Им кажется в этот момент, что нужно пойти и что-то свергнуть, сбросить Пушкина с корабля современности или ещё что-нибудь. Ничего не делать (как вы говорите, не устраивать уроков мужества, не разбрасывать листовок) можно, но тогда надо разогнать социальные лифты. У нас нет, слава Богу, голода, империалистической войны, всего в общем хватает – ок.
А. Петровская
―
Хотите вы все каких-то конкретных и реальных действий. А вот какую-нибудь таблеточку съесть, чтобы молодежь была более взвешенная и размеренная.
Е. Мурашова
―
Таблеточки тоже можно, есть уже такие таблеточки. Я когда разговариваю с коллегами с Европы и Америки – можно и таблеточки. У меня как-то приехал клиент, который учился в Америке, а потом вернулся обратно. Я его спрашиваю отличается ли американская молодежь от нашей? Я спрашивала по проблемам, что волнует. Он говорит, что нет, только по одному пункту: если у американского его сверстника третий день плохое настроение, он идет к врачу, и врач прописывает таблетку. Так что они есть.
А. Петровская
―
Я не совсем в прямом смысле, но да. Скажите, ваш взгляд на перспективы молодежной политики, если мы будем использовать те же методы и идти тем же путем, к чему мы придем в коммуникации между властью и молодежью?
Е. Мурашова
―
Если также, то к тупику, но этот тупик преодолеваем. Власти сообщат, она узнает, но можно и до тупика не доводить. Мне кажется, что сейчас ещё можно не довести, поезд не ушел.
А. Петровская
―
Спасибо большое!