«Свободный формат»: полицейское насилие на протестных акциях - Евгений Вышенков - Интервью - 2021-02-02

02.02.2021

«Свободный формат»: полицейское насилие на протестных акциях - Евгений Вышенков - Интервью - 2021-02-02 Скачать

ЗАСТАВКА

С. Кагермазов

―

13 часов 5 минут в Петербурге. В студии Сергей Кагермазов. Сегодня у нас в гостях журналист Евгений Вышенков. Приветствую вас, Евгений! Е. Вышенков

―

Всех приветствую. С. Кагермазов

―

Будем обсуждать события протестных акций И прошедшей, и сегодняшней. Надеюсь немножко поговорим о петербургском центре по борьбе с экстремизмом, где сменился начальник. Вообще, не все знают, что это, зачем это и чем это грозит, как это повлияет на нашу жизнь. Евгений, хочу начать с того, что сейчас происходит в Петербурге. В центр стянулись силы полиции и Росгвардия. Дороги не перекрыты, но очень много ограждений, много техники. Как думаете, что это, учитывая, что оппозиционеры не объявляли никаких акций протеста. Сегодня в Москве идет суд над Навальным. Генералы готовятся к прошедшей войне? Зачем это всё сейчас? Е. Вышенков

―

Думаю, что ответ единственный, он не требует даже 3 секунд размышления. Есть суд над Навальным в Москве, соответственно, ожидаются некие круги по воде – по городам миллионником. Казаки встали на исходную позицию. Всё просто, примитивно и предсказуемо. С. Кагермазов

―

Разве есть опасность, что они выйдут? Мы, журналисты, общаемся с оппозиционерами, вроде как, по нашим данным, наверняка не выйдут или выйдут три калеки к Гостиному двору. Зачем устрашение? Е. Вышенков

―

Определимся в терминологии – что такое «опасность»? Одни опасаются, может, будут громить магазины на Невском проспекте. Разумеется, не будут. Но у власти в высшем, метафорическом смысле – другая опасность. Сказали: «Нельзя». Если хотя бы 50 или 100 человек пойдут хором, то это уже какая никакая опасность. Взрослые сказали: «Нельзя». Дети всё равно полезли за конфетами. Для того чтобы опасности не было, перегораживаем в разумных пределах. Если что, вдесятером на одного. А дальше – журналисты, пожалуйста, welcome, переговаривайтесь друг с другом. С. Кагермазов

―

Вы сами упомянули про «вдесятером на одного» – про задержания, про то, как действует полиция. Это такая инструкция? Хорошо, вдвоем еще под руки. Но это постоянное напрыгивание людей в латах… Их так учат? Е. Вышенков

―

Здесь от публицистики надо переходить к практике. Итак, так я в одиночку подхожу к человеку, который физически слабее меня, то, если он мне не повинуется, я, конечно, могу физически заломать ему руку, ещё что-то там. Но это возня. Если же подходят втроём или вчетвером, и мы вместе берём его за руки и, если хотите, за ноги, то он парализован и чисто психологически. С. Кагермазов

―

То есть это методика? Е. Вышенков

―

Да. Конечно, взрослый боец Росгвардии победит 18-летнюю девушку, иначе он будет под себя ее заламывать, с ней кувыркаться – это будет выглядеть либо смешно, либо омерзительно. С. Кагермазов

―

Ещё вопрос по поводу жетонов. Меня очень беспокоит то, что полицейские скрывали жетоны то ремешками, то камерой-дозор, которую носят на груди. Вам что-то известно? Они боятся того, что их семьи будут уничтожать как было с пропагандистами в Украине, сжигать, примеры НРЗБ (03:55). Е. Вышенков

―

В салате «Оливье» же много ингредиентов, поэтому здесь у каждого свое. Я могу ответить за себя – я тоже бы заклеил свой жетон, если бы я там стоял. Почему? Знаете, дело не в том, что кто-то там напишет в телеграм-канале, мне всё равно, если кто-то напишет, где я живу, дело в том, что имя, фамилия куда-то попадёт, знакомые узнают да просто на дне рождении. И это же не будет беседа на Эхо Москвы. Это будет разговор такой: «А, это ты, который бил по голове». Я скажу: «Да я не бил, я водитель». В ответ: «Да все ясно с тобой». Беседы же такие. Есть еще другая функция – когда идёт свалка, я не видел бы полицейских, которые хотят именно сломать нос, целятся, чтобы попасть. Как пойдет, куда рука падет. Но вот, допустим, нанесли серьезную травму, которая превышает все разумные пределы. Надо принимать законные меры. Как их принимать? Если мы начинаем действовать по закону, то мы сдаём своего, правильно? С. Кагермазов

―

Ну, по закону же надо действовать. Они же на страже закона. Е. Вышенков

―

Закон – это закон, здравый смысл, справедливость… С. Кагермазов

―

Мы уходим в философию. Е. Вышенков

―

Римское право. Это не философия. С. Кагермазов

―

Эти люди понимают, что совершают что-то нехорошее, за что их призовут к ответу? Е. Вышенков

―

Не так. Они – это кто? С. Кагермазов

―

Мы сейчас о представителях полиции. Е. Вышенков

―

Они – это все же кто? Их тысячи. Если в фантастическом фильме, мы бы каждого пригласили на Эхо Москвы, мы бы услышали сотни мнений от праворадикальных до леворадикальных, поэтому, когда мы говорим «они», становится непонятно. С. Кагермазов

―

Мы вынуждены обобщить. Е. Вышенков

―

Мотивация могла быть разной, а, может, и командир сказал: «Закройте, потом показывать по телевизору». С. Кагермазов

―

Что постыдного в том, что их будут снимать? Е. Вышенков

―

Дело не в постыдности, а в некой реакции. Мир так или иначе он разделён. С. Кагермазов

―

Российский? Е. Вышенков

―

Российский прежде всего. Он разделен на тех, кто поддерживает, сочувствует и выходит либо «я бы выше, но не хочу», и на тех, кто говорит: «Почему вы бьете нагайками по шинелям студентов, почему бы не влепить по затылку?». Поверьте, в полиции мир тоже разделён, но он разделён не в сфере разговоров в курилках, спорах, он разделен внутри по разным причинам. Я начал с того, что, если бы я стоял в строю, я бы тоже заклеил бы этот значок. В этом нет доблести. В этом – вынужденная работа. 31 числа, я об этом написал три строчки на Фонтанке, в форму одели следователей, оперативников, кадровое обеспечение – тех людей, которые априори никогда на улицу не выходят да и форму-то редко носят. Согласитесь, когда полковник, следователь по особо важным делам стоят в масках, поверьте, они от этого не испытывают никакого удовольствия, кроме раздражения и неловкости. С. Кагермазов

―

Они просто выполняют приказ с раздражением и неловкостью? Е. Вышенков

―

А как? С. Кагермазов

―

Головы включать, раз раздражение и неловкость. Е. Вышенков

―

Что значит «включать головы»? Есть указание руководства. С. Кагермазов

―

Кстати, о руководстве. Много говорили, что Валерий Пикалев – бывший главный охранник Валдайской резиденции Путина, сейчас вице-губернатор Петербурга руководил всем этим. Это было так? Е. Вышенков

―

Что значит «руководил»? Во-первых, он вице-губернатор по безопасности, а уж Валдай не Валдай – дело десятое, был бы я, сидел бы на его месте я. Дальше. Есть штатская власть, а есть силовая машина. В данном случае в данном случае это история не петербургская, это история политическая и федеральная, поэтому режиссура, драматургия идёт из администрации президента по линии полпредств и по линии губернаторств. Например, перед 31 числом светская власть, назовем ее администрацией президента, приняла решение – в центре города никаких манифестаций быть не должно. Вопрос закрыт. Это политическое и властное решение. Дальше. Есть силовая машина, которую в данном случае перекрывают. Могу сказать, что полиция сама никогда не принимает и не может принять решение о перекрытии, если нет ЧС. ЧС вводим, тогда полиция говорит: «Перекроем Петроградскую – это наше дело». А если не было ЧС, полиции дают некие вектора. Она говорит: «Если вы хотите перекрыть Невский проспект, то мы встаем так-то». Ей отвечают: «Вставайте куда вы хотите, хоть на Дом книги встаньте – это ваше тактическое дело». С. Кагермазов

―

Какую скрипку в этом деле играл Пикалев? Е. Вышенков

―

Пикалев играет скрипку некого куратора и инструмента передачи векторов. При всём уважении, я думаю, что любой менеджер бы менеджер… С. Кагермазов

―

… поступил бы также. Е. Вышенков

―

Мне сейчас скажут что-то, я передам. С. Кагермазов

―

Еще было видео-извинение от человека, которого обвинили в нападении на полицейского, который вытащил пистолет, сорвал шапку с него. Это извинение в стиле Северного Кавказа – это что? Почему оно пришло в полицию, ведь подобные видео с текстом «Я признаю вину», произнесенным на фоне какой-то двери, никаким УПК мне согласовано? Е. Вышенков

―

Во-первых, у каждого своя манера извиняться. С. Кагермазов

―

Это вопрос принимания извинений. Е. Вышенков

―

Как угодно – один полицейский извинится так или примет, третий – так, это зависит только от личности. У одного язык длинный, второй не может через губу переплюнуть и слова, поэтому манеры – это его личное дело. Во-вторых, подобные публичные извинения или вообще что-то, что становится публичным, принимается не полицией, это не история, когда командир батальона или командир роты, или начальник отдела какого-то говорит: «Слушай, браток, пойдём в больницу съездим?». Это невозможно. Вспомним, допустим, известную историю с ударом ногой. Я вам говорю не мнение, я говорю информацию, поскольку живу внутри практически силовой машины. Никакая полиция никаких бы извинений не приносила по одной простой причине – вот и будем выяснять, кто я такой. Даже если Следственный комитет по каким-то причинам возбудил уголовное дело, ну выясняем. С. Кагермазов

―

Значит, это снова приказ из Москвы? Е. Вышенков

―

Это решение, политическое, медийное, московское. Потом уже исполнение. Оно может быть гениальным – то исполнение, которое мы видели. С. Кагермазов

―

Правильно я вас понимаю, полиция не сдает по понятиям своих? Вы упомянули Юдина. Действительно, мы же не знаем ничего про эту ситуацию целиком, а вы сейчас описали, что не сдадут. Е. Вышенков

―

Своих не сдают практически все: и Эхо Москвы, и полиция, и госдеп… С. Кагермазов

―

С нас меньше спроса. Е. Вышенков

―

Это как посмотреть. С. Кагермазов

―

Ну как же нет, если у МВД лозунги: «служим закону»… Е. Вышенков

―

Если мы на трибуне сейчас и обязаны говорить «Мир, труд, май», тогда нужно договориться о дискурсе. Если мы так, как есть, тогда следующая вещь – не сдают все. И я стараюсь, и ни разу никого не сдал из своих как бы неприятно мне ни было. В этом есть различные вещи – либо это дружественность, товарищество – «сами разберемся» – либо политическая вещь. Итак, сотрудник неправ, всё – под молотки. А завтра мы выходим и говорим: «Ребят, у нас суд у Навального, команда такая, если что – пожестче». Все говорят: «Понятно, пожестче». Один минус уже. Но он же не прав. Понятно, что неправ, но у него характер такой, он дурака свалял. С точки зрения права ситуацию разобрать элементарно. С. Кагермазов

―

Это бандитская логика, извините меня. Воровской круг – все друг за друга. Тем более что они живут на наши налоги, на пенсию раньше выходят. Тупик какой-то. К кому мне обращаться, если я это понимаю, но вот случилась беда? Е. Вышенков

―

Не так это. Я в душе – митёк – никого не хочу победить, но я против того, что, если полиция никого не сдаёт, это бандитская логика, а, если журналисты своих не сдают, это великолепная логика. С. Кагермазов

―

Конечно, великолепная логика. Полиция должна требовать закона. Если мы, журналисты, нарушаем закон, пусть полиция это раскроет. Е. Вышенков

―

Стоп. Противоречия. Я не знаю, не могу отвечать за вас, это ваше дело, но, если мой журналист спешил, поторопился, я буду его прикрывать и говорю это в эфире. С. Кагермазов

―

Это понятно, но он нарушил закон. Е. Вышенков

―

Это понятно, значит, у меня бандитская логика, я согласен. С. Кагермазов

―

То есть если журналист нарушил закон, вы будете его по возможности прикрывать? Е. Вышенков

―

Мы же не говорим, что он утром съел ребенка. С. Кагермазов

―

Нет, например, в сердцах ударил ногой женщину без причины на то. Е. Вышенков

―

Давайте по-другому, у меня достаточно козырей. На суде сказал, что он не знает или забыл, кто ему передал эту информацию или дал ложные показания, а на самом деле знает. С. Кагермазов

―

Мы уже уходим в частности. Е. Вышенков

―

Удар ногой – это тоже частности. С. Кагермазов

―

Это видео, которое вы тоже видели. Е. Вышенков

―

А на суде это нарушение закона. С. Кагермазов

―

Конечно, нарушение закона. Я повторюсь, у нас есть огромный силовой блок, который живет за наш счет и все мы друг друга покрываем. Но у низ большие возможности покрытия. Е. Вышенков

―

Почему мы про силовой блок? Почему мы про молоток? Силовой блок – это молоток. Я взрослый мальчик и знаю, что молоток берут чьей-то рукой. С. Кагермазов

―

Но это же люди, а вы сравниваете их с неодушевленным предметом. Е. Вышенков

―

А чья рука? Мы все прекрасно понимаем, что в данной абсолютно политической ситуации и судья в Москве, и в ФСИН, и начальник ГУ МВД по Санкт-Петербургу – это инструмент, которому политическое руководство страны дает команду. С. Кагермазов

―

Хорошо. Получается, этот инструмент понимает только силу? Допустим протестующие разметали бы эти колонны, только тогда росгвардейцы, МВД переметнулись бы на их сторону? Никакой закон, никакие суды, ничего. Пока инструмент держит крепкая, сильная рука, они будут в нём. Если выйдут 50 тысяч протестующих и начнут всех избивать… Е. Вышенков

―

Я вынужден либо отвечать на ваш вопрос футуристически, либо вспомнить период 1902-1916 годов и тогда мы уйдем в историю. С. Кагермазов

―

Хочется понять психологию этих людей. Е. Вышенков

―

Психология у десятков тысяч людей совершенно различная. С. Кагермазов

―

Это понятно. А в общем? Е. Вышенков

―

Большинство людей, которые работают, я не могу сказать про службу, про тех людей, которые занимаются оперативной работой, это люди, которые любят свою работу и живут ею. С. Кагермазов

―

Им нравится, продолжая ваше сравнение, быть инструментом в чьей-то руке? Е. Вышенков

―

Им, может быть, не нравится быть молотком 31 числа, но их служба состоит не из одного дня – в 7 утра 31 встал и в 23 лег – служба состоит не из одного дня, как журналистика состоит не из одного дня, и вы можете прекрасно вспомнить, когда вы делали то, что вам не нравится, и я могу. Большинству события 31 и 23 января не нравятся по одной простой причине: они не мыслят категориями администрация президента, большинство из них мыслят категориями: «Я в воскресенье в 12:00 обещал с ребёнком пойти в зоопарк…». С. Кагермазов

―

А вынужден бить людей… Е. Вышенков

―

Зачем вы так? С. Кагермазов

―

Я что видел, то и пересказываю, я же там был, мои коллеги тоже видели. Е. Вышенков

―

Я тоже видел кое-что. Он вынужден стоять там-то, там-то, в случае чего вынужден бить. С. Кагермазов

―

Бить людей – у него работа такая. Е. Вышенков

―

Работа такая, да. Но понимаете, в чем дело – если мы априори договариваемся, что все, кто 31 числа стоял там, они бандиты, не люди и так далее, то, знаете, мы близки к национал-социализму. С. Кагермазов

―

Меня пугают те, кто бил безоружных и скрывал жетоны. Хорошо, те, кто стоял в оцеплении, оттесняли людей – прощаем их. Е. Вышенков

―

Подождите, то есть этим можно желтые звезды не вешать? С. Кагермазов

―

Жетоны, я хочу, чтобы висели жетоны. Желтые или золотые, кстати. Е. Вышенков

―

Это лобовая история, когда после чего-то очень нехорошего все понятно: от сих до сих – козлы, остальные не козлы, извините за лексику. Во-первых, это примитивно. Во-вторых, это ведет к большим столкновениям, я не хочу говорить до крови, до нее далеко, кровь из носа все-таки не кровь в понимании улицы. Представьте, сейчас придёт такой-то, такой-то подполковник, чтобы выразить свою точку зрения. А зачем мы его пустим? Или я ему скажу: «Не идите на Эхо Москвы, мы вас не пустим». Вы же говорили, что мы бандиты. С. Кагермазов

―

Мы как раз предоставляем слово всем… Е. Вышенков

―

И бандитам? С. Кагермазов

―

Конечно, пусть тоже выскажутся. Е. Вышенков

―

Тогда в прямом эфире нужно говорить так: «Мы передаем слово Евгению Вышенкову. У него бандитское мировоззрение, но мы демократичны». Это будет честно. С. Кагермазов

―

Я не могу понять, как осуществить диалог, никто не хочет крови. Е. Вышенков

―

Диалог на улице не найти. С. Кагермазов

―

С протестующими людьми никакого диалога не будет? Собрались мирно люди, а их бьют, вы объяснили причину. Тупик. Е. Вышенков

―

Давайте уйдем от сержанта Ивановой и протестующего Петрова. Это лукавство. С. Кагермазов

―

Выборов в стране нет. Е. Вышенков

―

Да, давайте отсюда. И вот мы разбираем, кто кого толкнул и у кого какие джинсы. Там есть своя правда, но давайте по-другому. Почему мы про полицию? С. Кагермазов

―

Это странная правда. Я так вот выхожу на митинг, а они в щитах и с дубинками. Е. Вышенков

―

Есть приказ. Либо мы разбираем поведение конкретного человека, тогда это русская литература, где прежде всего человек, либо мы разбираем тектонические вещи, тогда это просто казаки… Тогда давайте про другое – про Керенского, про Ленина. С. Кагермазов

―

Я повторюсь, сложно понять вооружённых людей, которые просто выполняют приказ. Мы же все граждане одной страны. Е. Вышенков

―

Мне кажется, сложность заключается в том, что мы говорим общими словами: «Мир, труд, май», «наша цель – коммунизм»… С. Кагермазов

―

Нельзя бить мирных людей – разве это общие слова? Е. Вышенков

―

…а курить вредно. Какие умные разговоры. Никто не хочется опуститься и договориться внизу, не на улице. На улице мы не договоримся. История 31 января более агрессивная. С. Кагермазов

―

Со стороны кого, на ваш взгляд, она была более агрессивная? Е. Вышенков

―

Со стороны всех. И полиция прекрасно понимает, что она была более агрессивна, и люди на улице более агрессивны. С. Кагермазов

―

Мне казалось, что 23 числа протестующие были агрессивнее, чем 31. Е. Вышенков

―

Дальше может быть еще более агрессивно. Накал агрессии решает не командир батальона, который говорит: «Что-то мне тут не нравится, давайте ломать носы». С. Кагермазов

―

На этом мы прервемся на московские новости, останемся на Ютубе. НОВОСТИ С. Кагермазов

―

«Зачем полицейскому об этом думать», – такие были последние слова Евгения Вышенкова перед перерывом. Мы общались на Ютубе. Подключайтесь, пожалуйста. В оставшееся время я бы хотел сменить тему. Все равно будет крутиться вокруг протестов. Мы хотели еще обсудить Центр по борьбе с экстремизмом. Структура эта появилась в 2008 году, если я не путаю, после того как расформировали Управление по борьбе с организованной преступностью. Вы знаете лучше, поправьте меня, пожалуйста, если я допустил ошибку. Е. Вышенков

―

Примерно так, да, в данном случае это некое прошлое, так? С. Кагермазов

―

Да. В итоге мы имеем политическую полицию в их лице. Недавно в организации поменялся начальник. Там были начальниками известный Михаил Ильин, Сергей Кузнецов, Сергей Чернозуб и другие. Можно ли как-то описать, как менялся Центр с приходом нового начальника? С чего начали и к чему пришли? Е. Вышенков

―

Хорошо, краткая история – когда мы на что-то смотрим, мы должны обязательно смотреть на время и глазами того времени. Если мы сейчас посмотрим на 2008 год, тогда работал Михаил Ильин, сейчас вице-губернатор Ленобласти, Центр по борьбе с экстремизмом мыслил иначе. Навального не было, его не существовало. Основной задачей было побороть агрессивный уличный экстремизм: либо избиение, либо какая-то гадость, запах ненависти и так далее. Потом время менялось. С. Кагермазов

―

Тогда были право- и леворадикальные группировки. Е. Вышенков

―

Потом они куда-то ушли. С. Кагермазов

―

2012 год – смена начальства. Каковы причины? Е. Вышенков

―

Мы умрем, если будем так все разбирать. Причины были естественные, системные. В них не было ничего, кроме системы. Вы правильно называете центр политической полицией. Они так не называются, конечно. Себя они называют ЦП – центр по противодействию. С. Кагермазов

―

Слово «эшники» они используют между собой? Е. Вышенков

―

Их называют так. Сами себя они именуют ЦП. Так вот, последнее кадровое изменение самое интересное и самое важное. Оно полностью соответствует нашему времени. Предыстория – около года Центр «Э» возглавлял полковник Вячеслов Шамко. Он всю жизнь работает в уголовном розыске, когда его поставили на Центр «Э», то, с одной стороны, это было повышение, с другой стороны, он понимал, что к уголовному розыску это имеет малое отношение. Шамко начал руководить. Дальше не мнение, поверьте, что это так: он преданный царю солдат, не вольнодумец, человек-подпорка оплота. Но он думающий. С. Кагермазов

―

Смена произошла из-за событий 23 января? Е. Вышенков

―

Да, конечно. Он думающий человек, он читает историю России, революционные материалы 1915-1916 годов. У него дома все в порядке с книжными полками. Он человек, который против реванша. Например, художник нарисовал на стене некое высказывание. Пеовая реакция – давайте быстро найдём художника! А у полковника Шамко другая позиция: «Зачем? Ну, нарисовал, и? Там ничего особенного нет. Мы сейчас его найдем, оштрафуем, он станет известным, ещё 10 художников появятся. Зачем нам это делать?». У него думающая история про трон. Он не вольнодумец. Произошла следующая вещь – после 23 числа без объяснения причин, ему никто ни плохого, ни хорошего не сказал, ни с того ни с сего ему говорят: «Сейчас найдем вам достойное место, а возглавлять Центр «Э» будет кто-то другой». С. Кагермазов

―

Нашли крайнего. Е. Вышенков

―

Совершенно верно. Это крайнее найдено не его руководством. Дальше – моя уверенность. Посчитали, что 23 числа получилось что-то многовато. Москва как некий собирательный образ: «Это как это так? Недоглядели». Всегда нужно найти того, кто виноват. С. Кагермазов

―

Давайте теперь о сменщике. Е. Вышенков

―

Нашли виноватого, но он развел руками и сказал: «Я все понял». Дело в том, что на его должность тут же был назначен подполковник Шамалов. Одному 36 лет, другому – 35. Мне спасибо не скажут за то, что я в эфире это говорю, но единственное, что он не сделал – он как мужчина не заплакал, когда ему это сказали. С. Кагермазов

―

Почему ему это не понравилось? Е. Вышенков

―

Потому что человек всю жизнь работает в уголовном розыске. Начинал НРЗБ (31:45) до уголовного розыска. У него было очень много проблем, очень много радости. У него понятный мир. Мир детективный со своими хозяйственными вопросами. Вдруг ему говорят: «Теперь ты начальник политической позиции». С. Кагермазов

―

Чужеродная среда. Е. Вышенков

―

Не в этом дело. Он понимает, что теперь он будет всегда плох для верха и всегда плох для людей. Нету человека. Те люди, которые случайно оказались с ним на дне рождении, скажут: «А, ты жандармом стал» – а Москва: «Почему не давишь? Почему не арестован? Почему не привлечен?». С. Кагермазов

―

Какие у него методы? Надпись на стене он будет читать, искать, давить или наоборот? Е. Вышенков

―

Он точно такой же. Он сыщик, легавая собака в хорошем смысле этого слова. Он никогда не мыслил категориями Ютуба: смотреть, есть дворец, нет ли его. У меня столько геморроя, мне еще смотреть про дворец? Но это решение. Он вынужден. Разумеется, он: «Есть. Так точно». Но это ему не надо. И не надо не потому, что там какие-то люди плохо работают, а потому что это банальная история, расстрельная должность. В любой момент ты будешь крайний. И никто никогда тебе не скажет ни на Эхе Москвы, ни в другом месте: «Какой классный парень, какой порядок или как изящно вышел». Ты всегда будешь плохой. С. Кагермазов

―

Вспомнилось. В 2012 году одному петербургскому антифашисту Филиппу Костенко неизвестные сломали ноги. Он объявил, что это ему так отомстил Центр «Э». Про методы – будут ли ломать ноги неизвестные в парке? Е. Вышенков

―

Дружище, зачем ты так? Вы знаете, что это сейчас было некорректно. С. Кагермазов

―

Но было. Е. Вышенков

―

Почему мы переходим на Центр «Э»? С. Кагермазов

―

Потому что за этим человеком следили эшники. Е. Вышенков

―

Мы можем сейчас доказать, что это оперативники Центра «Э»? С. Кагермазов

―

Не можем. Е. Вышенков

―

Почему вы тогда поставили так вопрос? С. Кагермазов

―

Потому что всегда было про эшников. Возвращаясь к моему вопросу – какие методы? Насилия будет больше или меньше? Я не утверждаю, что ноги ломали они. Е. Вышенков

―

Тогда мы это уберем. Что такое насилие? Если мы говорим про Центр «Э», то он не стоит на цепях со щитами. С. Кагермазов

―

Он действует точечно. Е. Вышенков

―

Верно. Тогда какое здесь насилие? В кабинетах уже давно не рукопрекладствуют. Не только Центр «Э», а многие. Это вопрос не насилия, а нажима. Что такое нажим? Найти формально законные способы, чтобы создать административную или уголовную практику. Степень этого нажима может быть разной. Степень физического давления – ее нет. Центр «Э» никого не трогает руками. С. Кагермазов

―

Эшники постоянно ходят в гражданском, снимают все на видео с нескольких точек. Зачем это? Их всегда видно при этом. Е. Вышенков

―

Зачем фотограф делает 158 фотографий? С. Кагермазов

―

Чтобы выбрать одну или две. Е. Вышенков

―

Верно, я вам ответил. С. Кагермазов

―

Они потом обрабатывают эти видео? Е. Вышенков

―

Да. Если в момент съемок что-то происходит, они берут то, что им нужно. С. Кагермазов

―

Сейчас в городе увеличивается присутствие полиции, Росгвардии, что будет дальше? Руки развязаны, делай, что хочешь – прикроем всегда, как вы сказали? Е. Вышенков

―

Все зависит от энергии протеста. Если протест продолжает идти по принципу Хабаровска – каждые что-то, пусть это будет каждые выходные – то силовой реванш на улице будет увеличиваться. Грубо говоря, с Москвы придет команда: «Заканчиваем, что-то на расслабоне все». Или иначе: «Попадешь кому-то дубинкой – ладно, не переживай». Если будет точечная вещь от суда по поездки Навального в колонию, новостные события, то будет продолжаться в таком же стиле, как 31 января, или, может быть, ещё и полегче. С. Кагермазов

―

Спасибо большое! Е. Вышенков

―

Вам спасибо. С. Кагермазов

―

У нас в гостях был журналист Евгений Вышенков. Меня зовут Сергей Кагермазов. Остаемся на Ютубе.