Волшебная гора: Как через искусство рассказать о блокаде - Яна Тумина, Милена Третьякова, Людмила Белова - Интервью - 2021-01-25
Т. Троянская
―
13 часов 6 минут. В студии Татьяна Троянская. И в ближайшие 35 минут мы будем говорить о том, как через искусство рассказывать о блокаде. Я с удовольствием представляю наших гостей. У нас на связи Милена Третьякова, заместитель директора музея обороны и блокады Ленинграда. Милена, добрый день.
М. Третьякова
―
Добрый день, только вы ошиблись. Я уже 2 года как не заместитель директора, потому что, когда закрылся проект создания нового большого музея блокады, я и ещё ряд сотрудников ушли из музея и работаем как самостоятельные эксперты. Мы организовали некоммерческое объединение «Культура памяти» и делаем лекции, выставки, книги. То есть, занимаемся всем тем же самым, но только не в структуре.
Т. Троянская
―
Спасибо за корректировку. Представляю дальше. Людмила Белова, художник, куратор выставки о блокаде «Тихие голоса» — проекта, который был в Петербурге 3 года назад, я правильно говорю?
Л. Белова
―
В 2017 году.
Т. Троянская
―
Это осень была, насколько я помню.
Л. Белова
―
Осень, да. 8 сентября было открытие.
Т. Троянская
―
И Яна Тумина, режиссёр. Яна, привет.
Я. Тумина
―
Привет.
Т. Троянская
―
27 числа — святой для Петербурга день, день полного освобождения Ленинграда от фашистской блокады. Каждый год я смотрю на так называемые «датские» мероприятия, их огромное количество. И среди этих событий того, что реально привлекает внимание, достаточно мало. Мне хотелось поговорить с вами о том, стоит ли делать какие-то мероприятия, которые нужны, может быть, кому-то для галочки? Или лучше, например, сделать одно — как, например, у Яны Туминой есть чудесный спектакль, который они сделали с Наталией Соколовской и прекрасными артистами в театре «На Литейном», «Гекатомба».
Я. Тумина
―
Сегодня как раз этот спектакль играется.
Т. Троянская
―
Если кто-то попадёт, учитывая 50% заполняемости зала — там же камерное пространство… Но спектакль в репертуаре. Я к тому, что если сегодня не получится, то обязательно сходите и посмотрите. Так вот, может быть, действительно лучше один какой-то проект без бесконечных «датских» историй? Я, наверное, к Милене обращусь как к специалисту, который со стороны может посмотреть на всё.
М. Третьякова
―
Вы знаете, наверное, нужно всё. Обязательно должны быть государственные мероприятия, потому что государство тоже должно участвовать в сохранении памяти. Вы посмотрите, что происходит в какой-то момент, вспомните историю «Бессмертного полка». 9 мая всегда были какие-то официальные государственные мероприятия, Парад Победы и так далее. И в какой-то момент они дополнились совершенно самостоятельным действом, когда никого никуда не призывают, люди выходят сами и несут портреты своих родных. Это часть государственной политики, которая обязательно должна быть и которая как раз помогает не забывать. Другой вопрос, что обязательно должна быть государственная политика поддержки проектов такого рода, как выставка Людмилы Беловой, о которой вы говорили, как отдельное финансирование театральных проектов Яны Туминой.Как, например, происходит, это немножко схожие вещи, в музее истории ГУЛАГа. Там при музее есть театральная лаборатория, и мы знаем, что они уже больше 5 лет очень успешно работают, и один из первых их спектаклей «И дольше века длится день…» даже получил «Золотую Маску». Это просто вопрос разных языков для разных аудиторий. Если мы сейчас хотим говорить с нашими детьми, для них прошло уже больше трёх поколений после войны. Мы должны находить какие-то вещи, которые им понятны, интересны и вовлекают их в процесс. Собственно, то, что делают Людмила и Яна, именно оно и есть. Людмила хорошо расскажет, потому что проект «Тихие голоса» как раз был с привлечением студентов и молодых художников.
Т. Троянская
―
Я просто к тому, что ведь огромные деньги тратятся на государственные мероприятия. Может быть, лучше их в другом направлении распределить? Вы считаете, они реально что-то делают для памяти? Мне кажется, они формализуют памятные даты. Нет?
М. Третьякова
―
Не одно за счёт другого, а должно быть дополнительное финансирование. Потому что если, например, говорить о том, что мы хотим знать всех поимённо, есть проект, который начал Вульф. Он собрал имена погибших в своём доме во время блокады и организовал чтение имён 4 года назад. Соответственно, есть движение, которое… Сейчас пафосно звучит, но тем не менее Лев Яковлевич Лурье этим очень активно занимается. Чтение имён идёт 3 года в музеях, школах и так далее, когда, как «Бессмертный полк», люди читают имена своих погибших. Но откуда они берут эти имена? Дело в том, что у нас нет государственной программы по продолжению вот этого списка памяти.Книга памяти жертв блокады была издана в 1990-е годы, это была инициатива блокадников. И сейчас её пополняют по собственной инициативе центр Российской национальной библиотеки Анатолия Разумова, не имея никакого финансирования, и сотрудники архива мемориала на Пискарёвском кладбище. Нету финансирования этого проекта. Есть проект «Блокада Ленинграда. Эвакуация» архивного комитета, но большого финансирования на этот проект не получено. А нужно работать в архивах в регионах, сопоставлять документы. Вопрос в том, что к параду можно по-разному относиться, но есть люди, которым нужно это. А есть люди, которым нужно выявить имена. Нужно говорить о том, что должно быть государственное финансирование других проектов.
Т. Троянская
―
Здесь действительно вопрос пропорций, сколько денег выделяется на тот или иной проект. Например, Яна, когда вы делали спектакль «Гекатомба», чьи это деньги были? Это был какой-то грант или что?
Я. Тумина
―
Да, это был грант Фонда Прохорова.
Т. Троянская
―
Вот, Фонд Прохорова. То есть, это не государственный грант.
Я. Тумина
―
Это была копродукция. Финансирование Фонда Прохорова и участие театра «На Литейном». У нас не получилось привлечь государственные деньги.
Т. Троянская
―
А вы пытались, может быть, субсидии комитета по культуре получить?
Я. Тумина
―
Безусловно. Когда ты начинаешь проект, то подаёшь его прежде всего не только в независимые фонды, но и в комитет, и на президентский грант. В общем, ты ищешь все пути для того, чтобы он был реализован. Здорово, что Фонд Прохорова нас поддержал, иначе бы у города этого спектакля не было.
Т. Троянская
―
Расскажи, что стало толчком для того, чтобы вы с Наталией Соколовской стали делать «Гекатомбу».
Я. Тумина
―
Вдохновение — вещь мистическая. Толчком стала личная убеждённость, размышления и достаточно субтильный внутренний какой-то момент. Я обнаружила в себе необходимость говорить об этом. Внутри звучала такая тема: «сохранение человеческого в нечеловеческих условиях в нашем городе». И какая-то нежность к Петербургу, к уходящей памяти, то, как я это ощущала… Это пришло ко мне 8 лет назад, когда я ждала четвёртого ребёнка. В состоянии крайней беременности, за 10 дней до рождения я решила, что надо сделать такой спектакль. И только спустя 6 лет удалось это реализовать. В течение этого периода идея спектакля по-разному преобразовывалась и стала выкристаллизовываться и звучать, когда я познакомилась с Соколовской. До этого у меня были очень романтические представления.
Т. Троянская
―
Наташа опустила тебя на землю, получается.
Я. Тумина
―
Безусловно. Она не просто повлияла. Она, во-первых, открыла вот этот шлюз, за которым хранились для меня не известные факты о блокаде. И очень много размышлений и диалога, который меня, так скажем, вразумил и повлиял на решение, о чём будет спектакль, какой он будет и так далее.
Т. Троянская
―
Я знаю и называю абсолютно осознанно спектакли Яны Туминой волшебными. Когда ты сочиняла эту историю, у тебя стояла где-то там, на подкорке, может быть, задача, чтобы люди увидели это, и это способ как раз рассказать подросткам о том, что было?
Я. Тумина
―
Честно говоря, мы выбирали целевую аудиторию для себя взрослую. Мы не ожидали, что спектакль будет настолько интересен. Я могу уже сейчас об этом говорить, он всё-таки играется уже не первый сезон, что он повернётся лицом именно к подросткам, молодым людям. И конечно, это огромное счастье. Мы не загадывали этого счастья для себя, просто внутри спектакля есть тема детей, и она играет, как один из основных инструментов, выводит одну из основных тем. И, может быть, находит отзвук в сердцах молодых зрителей именно то, что в спектакле есть детская тема. Когда мы его делали, у нас не было такого — знаете, когда мы определяем: «Это спектакль для подростковой аудитории». Нет. Надо признаться, мы на это не рассчитывали.
Т. Троянская
―
Просто так сочинилось и так получилось.
Я. Тумина
―
Ну да, можно сказать так.
Т. Троянская
―
Я обращаюсь к Людмиле Беловой, художнику и куратору выставки «Тихие голоса». Это тоже новая история, современное искусство о блокаде. Людмила, вы, получается, и как человек, который смотрел на всё это со стороны, и как участник, какие задачи ставили? Тоже небанально рассказать о блокаде?
Л. Белова
―
Во-первых, у меня был через всю жизнь проходящий долг, который я должна была каким-то образом осуществить перед этим городом и моими родственниками. Пять сестёр моей родной бабушки прошли блокаду. Я с детства эту тему пыталась каким-то образом исследовать, узнать о ней. Но это было довольно сложно, потому что запрет на этот рассказ был сильным. Первой книжкой, которая меня потрясла, была «Блокадная книга». И дальше уже эта тема как бы была во мне всё время. Первую выставку я делала в музее Ахматовой в 2004 году, «Так же тихо, как снег».Эта выставка сделана на деньги Государственного центра современного искусства, и бюджет её составлял 500 000 рублей. Заявка была подана в 2013 году, и только в 2017 это произошло. Это первая российская выставка современного искусства о блокаде. Главная цель — это говорить о ней новым языком, тем, который сделает разговор о блокаде не каким-то антикварным для молодёжи, а станет понятным и близким. И в этой выставке участвовали молодые люди, которые на тот момент уже закончили обучение в институте «ПРО АРТЕ». Они после того, как погрузились в эту тему, стали практически её миссионерами, потому что о блокаде на самом деле не знают в мире и даже уже в нашей стране.
Я одним из итогов и выводов этого проекта считаю, что нужно для этого города… К сожалению, не вышло у нас пока большого нового музея, который просто необходим, чтобы там можно было говорить об этом с разных сторон, а не только с советской позиции, которая отражена в музее на Соляном. А теперь он вообще по дизайну похож на дизайн современного очень крутого ресторана.
Мне кажется, что такой большой проект, раз в 2-3 года, который был бы международный и через искусство мог рассказать о подвиге уже не только города, не только страны, но и о человеке, который тут жил... Вот этот миллион людей, который живёт на Пискарёвском кладбище, который был сожжён на кирпичных заводах в парке Культуры и так далее, могут говорить только через те слова, которые были записаны в дневниках. И благодаря учёным, которые смогли их разыскать и опубликовать, в том числе Наталия Соколовская, Никита Ломагин — эти люди сделали очень много для того, чтобы мы могли обладать этой информацией. И сейчас мы можем ею пользоваться для того, чтобы создавать новые визуальные образы.
Т. Троянская
―
То есть, это такая база, которая питает креативные проекты.
Л. Белова
―
Да. Без них никак. И главное — это создать новые визуальные образы. Потому что сейчас мы пользуемся теми визуальными образами, которые были созданы в советское время. С учётом цензуры, с учётом акцента на героизм и оборону, но не рассказ о человеке, который здесь один на один в холодной квартире переживал все эти страдания. Потому что на тот момент времени в нашей стране, которая называлась СССР, это было определённого рода табу. И поэтому я у своих бабушек не могла кроме слёз нормально ничего вытащить, какую-то реальность, что было. Они боялись и за меня тоже.Сейчас мы обладаем этой информацией, и новое поколение художников может выработать новые визуальные образы. Они необходимы. Потому что сейчас что происходит? Берутся старые образы — гвоздики, кусочек хлебушка — и всё это раздувается на большой билборд, или на плазму трансляция идёт всё того же визуального контента. Оттого, что это будет показано не на стенде в виде каких-то на клей посаженных фотографий, а на плазме…
Т. Троянская
―
Просто меняют, условно говоря, технические нюансы.
Л. Белова
―
И ставят жирную-жирную галочку, что да, у нас апгрейд произошёл, мы теперь такие современные, мы теперь в ногу со временем. Нет! Это не так. Нужно исследовать эту тему так, как мы делали в нашем проекте. Наш проект назывался «Тихие голоса», потому что всё было построено на дневниках, написанных именно во время блокады. Художники погружались в эту тему, они читали, и каждая работа была как-то связана с определённым дневником.И воздействие, конечно, было очень сильным. Выставку мало того, что продлили на месяц, она была в Петропавловской крепости, в Невской куртине — её посетило огромное количество людей, в том числе молодых, что было самым главным. А дальше она была показана в Красноярске, тоже при помощи Фонда Прохорова, и там также был большой интерес именно молодого поколения. Это было главным вообще-то. Потому что превращать эту тему в связанную только с пожилыми людьми — мне кажется, преступление. Нужно, чтобы о ней знали люди, живущие не только в этом городе, но и в нашей стране и, конечно же, во всём мире. Потому что во всём мире о ней не знают. Нам кажется это диким, но это так.
Т. Троянская
―
Да, это правда. Мы на самом деле сегодня говорим о штучных проектах. Милена, у меня к вам вопрос: таких спектаклей, как «Гекатомба», и таких выставок, как «Тихие голоса», не может быть много? Или в принципе при достаточном финансировании пусть будет больше, и это прекрасно? Как вам кажется?
М. Третьякова
―
Вопрос, как всегда, не в количестве, а в людях и, к сожалению, в финансировании. Я хочу обратить внимание… Может быть, я по-другому отвечу на этот вопрос. Мы сейчас говорим о новом языке. Мы хотим, чтобы тема блокады продолжала быть актуальной не только для семейной памяти, но и вышла в коллективную память города и оставалась в ней. Мы хотим, чтобы подростки и за нами шедшие люди осознавали уникальность этого события — блокады Ленинграда. Для этого должна быть площадка. Человечество выдумало эту площадку: это музей памяти блокады. Но современный музей памяти — это некий сплав не только экспозиции, но театрального центра и художественной лаборатории. Почему? Потому что это особый музей. Это не музей предметов.Почему многие выставки и экспозиции, посвящённые истории блокады, не интересны зрителю, неважно, молодому или зрелому? Потому что к экспонатам относятся, как будто это художественное произведение, и каждому понятно, что происходит. Нет, в музеях памяти с этой темой можно работать только историку вместе с художником. Только художник может показать путь, каким образом доступно рассказать эту информацию. Потому что все предметы — это типовые предметы 1940-х годов, они необязательно связаны с историей блокады. Они могут быть озвучены только художником.
Последние 20 лет именно так работают в музеях. Например, мы знаем опыт еврейского музея в Берлине, когда мы говорим об архитектуре памяти — это архитектор Либескинд. Мы говорим о художниках, работающих с памятью и делающих музейные экспозиции — это, например, Кристиан Болтанский. То есть, не просто куратор выставки, а в каждом проекте должны быть художник и историк. То, чего у нас нет и что нужно как-то запустить, сделать, поддержать и так далее, но главное — создать площадку для этой работы.
Т. Троянская
―
Я хочу начать достаточно большую тему. Я, наверное, задам вопрос, потом мы, может быть, начнём и отвлечёмся на московские новости. Всё-таки тема блокады — это особая история, и как рассказывать о блокаде, у каждого есть своё представление. Понятно, что те проекты, которые мы называем сегодня, принимаются практически всеми. Но есть, например, история с комиксами. Когда я начинала спрашивать, возможен ли комикс о блокаде, вспоминая, например, что в музее Анны Франк в Амстердаме есть комикс об Анне Франк. И мне кажется, это прекрасная история. Но когда я задала вопрос специалистам о блокаде, они сказали: «Нет, это невозможно. Это нельзя допустить, комикс о блокаде — это кощунство». Вопрос, что можно, что нельзя — кто это регулирует, и вообще, нужно ли регулировать?
М. Третьякова
―
Давайте сделаем разницу. Есть комический комикс — весёлое произведение, а есть графический роман.
Т. Троянская
―
Специалисты утверждают, что это одно и то же.
Л. Белова
―
Какие специалисты, интересно.
М. Третьякова
―
Я говорю про традицию русского использования этого слова. Графический роман, посвящённый в том числе и блокаде, есть, и он очень хорошо принят публикой. Это «Сурвило». Молодая художница, Сурвило — это фамилия её бабушки. Она рассказывает историю бабушки, там есть и репрессии, и блокированный Ленинград. Это совершенно нормальная адекватная форма рассказа. Просто вопрос, что там внутри. Есть же, извините, графический роман или комикс про Холокост, «Маус» про мышей. Это совершенно нормально, это всё инструменты. Мне кажется, что нужно рассматривать не инструменты, а что внутри стоит за этим.
Т. Троянская
―
Мы сейчас только начали об этом говорить. Милена, я вас прерву, поскольку у нас московские новости. С этого начнём вторую часть. Спасибо.НОВОСТИ
Т. Троянская
―
Мы возвращаемся в эфир. Я ещё раз представлю наших гостей: Яна Тумина, режиссёр, Людмила Белова, художник и куратор проекта о блокаде «Тихие голоса», и Милена Третьякова. Милена, представьте себя. Я просто не успела, не записала все ваши нынешние регалии.
М. Третьякова
―
Да собственно тут не регалии. Я — заместитель НРЗБ некоммерческой организации «Культура памяти».
Т. Троянская
―
Давайте поговорим о том, как можно и как нельзя говорить о блокаде. Вы про комикс и графический роман начали говорить. Давайте продолжим.
М. Третьякова
―
Понимаете, всегда есть субъективность, некая неграмотность и, скажем так, попытка представить, что нравится власти, и совершенно ошибочное представление о том, что нравится, а что нет. Мне кажется, что намного более неприемлемыми являются регулярно появляющиеся в памятные даты билборды с фотографиями немецких солдат, когда люди берут из интернета какие-то изображения и печатают. Вот это — неграмотно, это нельзя. Или, например, когда детей одевают в военную форму, из колясок делают танчики и 9 мая, 8 сентября или по каким-то другим памятным дням детей выпускают. Вопрос в том, что мы должны сформулировать, зачем мы об этом должны помнить.
Т. Троянская
―
Здесь, наверное, скорее отсутствие вкуса, чем «нельзя». Ведь для кого-то ребёнок в военной форме — это, может быть, красиво, я не знаю.
М. Третьякова
―
Мне кажется, это не вопрос вкуса. Это вопрос образованности и понимания. Когда мы говорили о том, зачем нужен большой музей блокады, в первую очередь мы говорили о том, что, наверное, это очень важное учреждение для государственной политики, потому что каждый политик должен быть там. Есть аудитории, которые нам особо важны — военные, полиция, МЧС, врачи, то есть, те люди, которые принимают очень сложные решения во время каких-то военных или чрезвычайных ситуаций. Это первая наша аудитория, потому что опыт блокады и войны — это опыт для тех, кто принимает решения. Кого спасать? Промышленность, чтобы можно было вести войну и выиграть, или кого?Дело в том, что современная работа МЧС, например, была заложена во время блокады. Я немножко утрирую, но если до войны, когда в доме происходил пожар, приезжала пожарная команда и занималась всем — и спасала людей, и тушила пожар, то во время блокады стало очевидно, что нужна чёткая специализация. И приезжала команда, в составе которой был человек, который только тушил пожар, а второй только оказывал помощь. И посмотрите, как сейчас работает МЧС.
Блокада даёт очень разные смыслы. И когда человек переодевает ребёнка в форму, это означает, что человек в принципе не понимает, зачем помнить о войне. Это не про игру войнушку, это обычная детская игра. Но специально одевать ребёнка в форму — во-первых, неуважение к тем солдатам, которые прошли в ней до Берлина (тем более, если там есть игрушечные ордена), а во-вторых, это означает, что ребёнку говорят: «Война — это хорошо». Нет, война — это плохо. И поэтому это неприемлемо. И именно об этом, собственно, говорится в проекте ребят, которые работали с Людмилой, и об этом говорит Яна Тумина, как я понимаю. Почему детям это и интересно. И детям, и подросткам, и взрослым.
Т. Троянская
―
Яна, у меня к тебе вопрос. А тебя что-то внутренне сдерживает, когда ты говоришь на эту тему? То есть, некая внутренняя… не цензура, а некое представление о том, что вот так можно, а дальше нельзя идти?
Я. Тумина
―
Да. Это, с одной стороны, глубоко личные вещи, а с другой — то, о чём говорит Милена. Это культура, и потом уже, как следствие — вкус. Мы всё-таки обращаемся к памяти, и когда у нас даже культура обращения связана с тем, что мы берём только внешние атрибуты и не содержательно, без погружения начинаем их эксплуатировать, то это приводит к тому, что получается безвкусица. Одевать детей в военную форму, кормить кашей под «Катюшу» на Марсовом поле — для меня это безвкусица. Могу ли я претендовать на то, чтобы навязывать это, как вкус? Нет, не могу. Но как культуру обращения к памяти, мне кажется, какое-то право имею. Поэтому я останавливаюсь там, где не чувствую содержательности, глубины, где просто манипулируют эксплуатацией атрибутов. Вот здесь стоп какой-то происходит.Поэтому очень важно как, и «Сурвило» — как раз пример того, как это сделано. Это настолько честно по отношению к истории внутри своей семьи, потому что она работала очень конкретно с историей своей бабушки, сохраняла её, как памятный фотоальбом, отрисовывала те сюжеты, которые ей передавала лично её бабушка. Поэтому здесь о содержательности вопроса нет. Вот именно тем, «как», мы и должны заниматься.
Т. Троянская
―
Я сейчас вспомнила: лет 10 назад был спектакль был по пьесе Юрия Клавдиева, по-моему, в постановке Мити Егорова, о том, как ели людей в блокаду. Спектакль подвергся жестокой критике, и говорили, что очень некрасиво рассказывать об этом факте. Вот об этом можно рассказывать или нет? Или здесь тоже вопрос «как»?
М. Третьякова
―
Здесь вопрос — зачем? Понятно, что о девиантном поведении рассказывать вообще очень сложно. Мы знаем, что сейчас есть очень много проектов, связанных с помощью людям с проблемами развития. Есть фильм «Антон тут рядом» и так далее — вы посмотрите, как тонко, честно и хорошо Люба Аркус подошла к рассказу об этой теме. То есть, вопрос в том, что, извините, не людоед должен стать героем рассказа, а человек, который сделал другой выбор.
Т. Троянская
―
Но это же было.
М. Третьякова
―
Вопрос не в сокрытии, я не говорю об этом. Но есть разные аудитории, есть дети, которым, наверное… Когда мы говорили о музее, то говорили и о том, что основная экспозиция имеет несколько уровней посещения, и есть выделенная экспозиция для детей. А на основную экспозицию они попадают только с 12 лет. Есть определённые языки для разной аудитории, и это важно. Не нужно вываливать всё, потому что мы получим обратный эффект. Мы же хотим заинтересовать и заставить задуматься, а можем совершенно отвратить от истории и события. Какие задачи и какие средства.
Л. Белова
―
Милена, у меня есть очень хороший пример на эту тему. В музее Ахматовой меня просили включить в экспозицию фильм, который был создан в Ленинграде патологоанатомом Гаршиным, и там были показаны все стадии дистрофии. Он был страшен, но он был сделан специально для медицины, и показывать его в общественном пространстве было категорически нельзя. Я отказалась. Потому что, так или иначе, вся информация, даже на эту ужасную тему, должна быть пропущена через художника и донесена совершенно другим способом. Конечно же, всё это было. Но оно не должно быть показано, как некоторая страшилка, которая, конечно, притягивает взгляды людей своим ужасом.Сейчас мы вырулили на безвкусицу, вкус — и это как раз тема голода. Эрзац-хлеб, который не содержал практически ничего от муки — вот этот эрзац мы сейчас и показываем очень часто в памятные дни. Какие-то полевые кухни на Марсовом поле с раздачей морковного чая… Это эрзац, и поэтому он безвкусный. Он не настоящий, он не трогает, он только вызывает некоторое раздражение. Но это штампы, которые люди для того, чтобы провести мероприятие, берут и используют. Поэтому и вызывают, как Милена правильно сказала, полное равнодушие.
Т. Троянская
―
Да, это так. Кстати, название спектакля я вспомнила, он назывался «Развалины». Но если человек хочет очень экстремальным способом рассказать о блокаде, это допустимо? Я всё пытаюсь услышать, насколько художник здесь свободен в выражении себя.
Л. Белова
―
Художник свободен, но художник, помимо того, что хочет поделиться рассказом из серии «я сходил на пожар, давайте посмотрим, как дом горит», должен всё это облечь в художественную форму. У нас есть свои собственные законы и свои собственные критерии. Хотя сейчас и говорят, что критериев никаких нет, но они, конечно же, есть. И только художник, особенно такую тонкую тему, сможет перевести на другой язык. Потому что визуальный язык — он другой. Так же как язык театра, музыки. Это совершенно отдельные языки, там иногда слово вообще может не присутствовать, но именно на эмоциональном уровне человек сможет поделиться своим переживанием с другим. Как это было на нашей выставке, например. Прекрасная работа Лены Губановой про очередь, там просто висели авоськи…
Т. Троянская
―
Да-да, это прекрасно. Авоськи, которые от дуновения ветра перемещались в пространстве.
Л. Белова
―
И это пробирало до дрожи людей. То есть, художник придумывает такую форму, чтобы донести сообщение о происходившем.
Т. Троянская
―
Спасибо большое. Мы будем ждать и ваших проектов тоже, и других, о которых можно будет говорить и которые языком искусства рассказывают об этой важной и страшной истории, которая произошла в нашем городе. Милена Третьякова, Людмила Белова и Яна Тумина. Счастливо и удачи.