«Книжная кухня». Проза драматурга — это рабочий материал для пьес или самостоятельное произведение? - Сергей Князев - Интервью - 2020-10-23
Н. Дельгядо
―
Здравствуйте, с вами Наташа Дельгядо и мы на «Книжной кухне». Сегодня мы говорим о новой книге «Записки нетрезвого человека». Сборник прозы Александра Володина. Этот сборник только что вышел в издательстве «Симпозиум» и с нами сегодня филолог и редактор этой книги Сергей Князев. Здравствуйте, Сергей.
С. Князев
―
Здравствуйте, Наташа. Хотел бы поправиться сразу – назвать меня редактором в строгом смысле нельзя. Я бы сказал – ответственный за выпуск. Потому что подготовившие это издание петербургские филологи Игорь Сергеевич Кузьмичев, Елена Мироновна Гушанская и замечательный, просто блестящий корректор, который выполнял функции редактора, Алина Клименко сами всё ловко сделали, отредактировали, вычитали. И в этом смысле как у редактора у меня не было практически никакой работы.
Н. Дельгядо
―
Давайте для начала напомним про Александра Володина. Хотя я думаю тем, кто живёт в Петербурге, наверное, и не надо об этом напоминать, но на всякий случай. Замечательный, великий драматург, автор пьесы «Пять вечеров», наверное, всем известной; автор сценария замечательного фильма «Осенний марафон» - такой памятник советскому интеллигенту человек создал. Наверное, немногие знают, что он писал и стихи, и прозу – помимо его знаменитых пьес.
С. Князев
―
Строго говоря, количество тех, кто знал, что Александр Моисеевич Володин писал ещё и стихи, думаю, что значительно увеличилось благодаря издательству «Симпозиум», в том числе. Потому что как раз в прошлом году к столетию Александра Володина издательство выпустило сборник его стихотворений, самое полное на сегодняшний день. А в этом году мы продолжили органически сложившуюся серию, выпустив его прозу. Разумеется, это не полное собрание прозы, туда вошли всего два произведения, «Оптимистические записки» и «Записки нетрезвого человека», которые составляют своеобразную дилогию. «Оптимистические записки» вышли в 1967 году, «Записки нетрезвого человека» сначала вышли в 1990 году в литературном приложении к журналу «Огонёк», а потом, уже в каноническом виде, на который ориентируется наша книга – в 1999 году в «Фонде русской поэзии».
Н. Дельгядо
―
Прозу Володина можно воспринимать, как рабочий материал, какую-то подготовку к будущим пьесам, или у неё самостоятельная эстетическая ценность и это самостоятельные произведения? Как связана его проза и его драматургия?
С. Князев
―
И так и так можно воспринимать, тут нет никакого противоречия. Вообще нужно сказать, что Володин начинал как прозаик. В 50-е годы в издательстве «Советский писатель» вышла его первая книга и в альманахе «Молодой Ленинград» выходили его рассказы, об этом сам Володин пишет в этой книге. Собственно, сам псевдоним «Володин» родился, когда встал вопрос о том, как подписывать произведения, которые собираются выпускать. Вы об этом, конечно читали. Помните, как Александр Моисеевич пришёл подписывать договор? То ли уже окончательно договариваться о выходе рассказов в альманахе «Молодой Ленинград» и редактор ему сказала: «Александр Моисеевич, ваша фамилия Лифшиц. Давайте, может быть, какой-нибудь псевдоним возьмём». «Но какой же псевдоним?!» «А как вашего сына зовут?» «Володя» «Ну вот и будете Володиным». Я пересказываю довольно близко к тексту всю эту историю.Володин родился, как прозаик. Он начинал с прозы, потом перешёл к драматургии, а стихи писал всю жизнь и считал свою поэзию гораздо выше драматургии, которой был страшно недоволен. И издание драматургии Володина, будь то его пьесы, которые ставились в театрах, или киносценарии – я думаю, что это каторга для текстологов, потому что на какой вариант ориентироваться, понять совершенно невозможно. Володин переписывал, переписывал и переписывал свои произведения много раз. Часто он делал это в угоду цензуре, часто от чувства собственной неудовлетворённости написанным и разобраться, какой вариант является каноническим, очень сложно.
Н. Дельгядо
―
Что касается его автобиографических заметок – всё-таки они автобиографические, и «Записки нетрезвого человека», и «Оптимистические записки» - на какие заметки они больше похоже? Шварца, Олеши, Розанова? К чему-то это ближе?
С. Князев
―
Это, прежде всего, похоже на произведения Володина. Возможно, ему не хватало какого-то пространства, не хватало чего-то, что называется «высказать сердце», как говорил тот же Розанов. Я думаю, что они похожи и на записные книжки Шварца, Чехова, Ильфа, на «Опавшие листья» Розанова, на «Ни дня без строчки» Олеши, но вместе с тем это самостоятельное произведение. Вот абсолютно самостоятельное произведение и тем интересно. Потому что там есть автор, там есть Александр Моисеевич Володин, который рассказывает о том, что с ним происходит, что происходит в стране, как он на это реагирует, что происходит в мире. Он пытается зафиксировать свою единственную и неповторимую жизнь и это у него блестяще получается.
Н. Дельгядо
―
А вот что главное в этом авторе? Как правило, можно – упрощая максимально – назвать какую-то основную черту писателя. Весёлость, ирония, жёсткость – что бы вы назвали для Володина?
С. Князев
―
Володин пишет о себе. Это удивительный баланс (я высказываю исключительно свою точку зрения, как читателя, можно даже сказать – неквалифицированного читателя), удивительное ощущение, что это абсолютно взвешенная позиция, абсолютно естественная. То есть, автор пишет о себе абсолютно откровенно, но при этом не обнажается, не впадает в нарциссизм. Недоволен он, главным образом, своими произведениями, собой, своей собственной жизнью.Как мне кажется, проза Володина в некотором смысле – это искусство в чистом виде. Мы видим, что за последние годы или десятилетия искусство потеряло очень многие свои функции. Искусство, как агитация и политическая пропаганда больше уже не работает, искусство как просветительская какая-то штука, как Жюль Верн был в XIX веке, как научно-популярная история, тоже уже совершенно не работает. У искусства осталась одна-единственная функция, и об этом Володин пишет: искусство это то, что помогает жить. И вот его проза, автобиографическая проза это, в известном смысле, то, что помогает жить. Ты читаешь и думаешь, цитируя Гоголя, который говорил об Акакии Акакиевиче (вернее, там говорил один из персонажей): «Ведь я же брат твой!» Вот ты и хочется воскликнуть: «Ты же брат мой!»
Н. Дельгядо
―
При этом Володин вспоминает об очень многих людях, с которыми он работал в театре и в кино - скажем и Данелия, и Ефремов. Кто ещё герои этой книги?
С. Князев
―
Очень важные страницы посвящены Георгию Александровичу Товстоногову, потому что с «Пяти вечеров» началась, собственно, слава Володина, как драматурга. Человек пришёл в литературу, в театр с новым содержанием, с новым языком, с новой поэтикой, и великое счастье, что ему достался такой режиссёр. Великое счастье, что эти «Пять вечеров» были поставлены. Как мы знаем, пьеса сохраняет своё значение, её ставят до сих пор. Мы записываем эту передачу в день 75-летия Никиты Михалкова, и мы помним, что «Пять вечеров» это один из лучших его фильмов. И во многом благодаря его литературной основе.
Н. Дельгядо
―
Первая часть этой книги, «Оптимистические записки», была опубликована в 60-е годы, вторая – «Записки нетрезвого человека» - в 90-е. Комментарии к этой книге нужны, потому что все уже забыли какие-то детали и жизнь 90-х и 60-х? Или по какой-то другой причине? Там довольно большой раздел комментариев.
С. Князев
―
Комментарии, которые подготовили Елена Мироновна Гушанская и Игорь Сергеевич Кузьмичев, составляет вообще-то 2/3 книги. И здесь дело не в том, что, как говорил герой Чехова, что велик не столько Шекспир, сколько примечания к нему, сколько в том, что действительно проза Володина очень связана с историческим контекстом.
Н. Дельгядо
―
Сергей, можете привести какой-то пример комментария?
С. Князев
―
Как известно, Александр Володин учился сценарному делу в мастерской Евгения Габриловича во ВГИКе, где со студентами работали преподаватели Сазонов и Юнаковский. Володин об этом говорит впроброс: «Наш преподаватель был тощ, удлинен, лицо-профиль, лицо-ножик. Непонятно, где размещался его непостижимый для нас ум, его загадочная эрудиция. Он вел в Институте кинематографии сценарное мастерство». И так далее. А дальше об этом говорится немного, как они учились, что они делали и какой Володин был редактор – потому что после окончания сценарной мастерской он вообще-то работал долгое время на «Ленфильме», как редактор.И есть замечательный комментарий, я позволю себе процитировать, довольно пространный фрагмент: «Сам Володин обладал замечательным редакторским даром. О стиле его редакторской работы вспоминает Сергей Юрский: «В очень давние годы я сделал пробу пера, написав вместе с моим товарищем киносценарий. С этим сценарием мы направились прямо на «Ленфильм». Отзыв давал человек по фамилии Володин, член коллегии «Ленфильма». Так вот, член коллегии Володин не то что камня на камне не оставил, но просто совершенно уничтожил наше предложение. Это было сделано при нас, публично… Был ли он прав – наверняка, был ли он абсолютно прав – не уверен, однако дело не в этом, важно другое. Я помню, что мы вышли после этого полного раздолба в очень хорошем настроении – вот что удивительно. Манера разговора этого человека была такой искренней и веселой, что оставалось ощущение – жизнь не кончается, трагедии нет».
Это пример того, как комментарий обогащает текст. И мы понимаем, что такое Володин, что такое его проза, почему его до сих пор читают, почему его любят и так далее.
Н. Дельгядо
―
А есть у вас какой-то самый любимый текст, близкий вам? И если можно проанализировать, то - почему.
С. Князев
―
Трудно сказать насчёт того, что текст любимый, но я меня, например, весьма впечатлён тем, как Володин пишет о войне. Он пишет очень скупо, очень скупыми художественными средствами, которые именно по причине своей вот этой кажущейся невыразительности производят совершенно ошеломительное впечатление. Позволю себе процитировать фрагмент о войне: «А немецкие самолеты так близко, что мины только взвизгнут-сразу же разрываются. Бежали в атаку. А за мной бежали два нацмена. Как вдруг один изо всей силы стукнул меня сапогом в бок. Я свалился в черную минную воронку. А они оба - на меня. А я под ними не могу пошевелиться, да что там, дышать не могу. Наверно, здорово ударил сапогом. Я - матом на них, думаю, они решили отлежаться в воронке, пока атака кончится. А потом, когда меня вытащили из-под них, оказалось, сапогом меня никто не стукнул, просто это осколок попал в бок и увяз в легком. А они оба убиты».Мы видим, что здесь нет головокружительных метафор, здесь очень строгий и очень простой синтаксис. Но сама история, изложенная здесь, воздействует на тебя совершенно невероятным образом. Книги Володина «Записки нетрезвого человека» и «Оптимистические записки» можно, конечно, поставить в один ряд с выдающимися книгами о войне, которые вышли не так давно – Николая Никулина и Льва Разумовского.
Н. Дельгядо
―
А сам Володин рассчитывал на публикацию или он писал это для себя?
С. Князев
―
Конечно, он писал для себя, это совершенно очевидно для меня. Хотя мы видим, что «Оптимистические записки» сделаны очень строго, довольно строго структурированы, там есть отдельные главы – «Благодарность театру», «Благодарность кинематографу», «Благодарность недругам». «Записки нетрезвого человека» - это произведение, на первый взгляд, более стихийное, менее строго структурированное, но там тоже есть некие внутренние сюжеты, внутренние истории.Для меня совершенно очевидно, что Александр Володин не рассчитывал на публикацию этих произведений, но так само собой случилось, что они были опубликованы. Насколько я знаю, он не пробивал их в печать, не ругался с редакторами, не говорил, что это великие, выдающиеся произведения, которые должны быть услышаны и прочитаны всеми, нет. Я думаю, что он писал для себя, а когда появилась возможность опубликовать – это было опубликовано.
В этом смысле Володин впрямую наследует другим великим художникам. Розанова спрашивают: «Зачем вы пишите? Для кого вы пишите?» «Я пишу не для кому». То есть, по сути «Оптимистические записки» и «Записки нетрезвого человека» - это письма Господу богу. Стравинского как-то спросили: «Для кого вы пишите?» Он ответил: «Для себя и для гипотетического alter ego». Вот точно также Александр Моисеевич Володин пишет эти записки. Для себя и для гипотетического alter ego.
Для меня совершенно очевидно, что он не рассчитывал на публикацию. Елена Мироновна Гушанская в предисловии к этой книге говорит о том, что в русской литературе слово «записки» имеет совершенно определённую коннотацию. «Записки из Мёртвого дома, «Записки сумасшедшего», «Записки на манжетах» - рассказчики этих произведений, их герои, когда пишут свои записки, совершенно не рассчитывают на публикацию. Это именно письма Господу богу, и больше ничего.
Н. Дельгядо
―
Но при этом, например, «Записках нетрезвого человека» он пишет про перемены, которое происходят в 90-е годы, про своё отношение к ним.
С. Князев
―
Да, он отзывается на то, что тогда происходит в стране. Мы видим его заметки и о выступлениях в Прибалтике в 89-90 гг, он говорит о том, как это связано… вспоминает о том, что происходило в Чехословакии в 1968-м. Но в этом нет никакой сиюминутности, политической конъюнктуры. Человек очень чутко отзывается на то, что происходит здесь и сейчас.
Н. Дельгядо
―
Часть вот этой второй книги посвящена его поездкам в Америку (одной поездке или нескольким), где, в конце концов, поселились его дети. Какие у него впечатления об этой стране? Что-то ему показалось похожим или непохожим, что его удивило?
С. Князев
―
Один из самых, по-моему, остроумных и блестящих фрагментов в этой книге, который показывает разницу между Россией и Америкой, буквально в двух словах. Автор пишет о том, что тебя американцы радостно приветствуют, говорят: «Hi!», а если ты идёшь по улице со своим привычным выражением лица, к тебе тревожно обращаются: «Что у вас случилось?»
Н. Дельгядо
―
Да, это гениально.
С. Князев
―
Если говорить об отличии Володина от многих авторов записных книжек, произведений в таком жанре, о которых вы говорили – например, Довлатов или Ильф, то можно говорить, что Александр Моисеевич менее склонен к какой-то сюжетной завершённости. Его отрывки менее всего напоминают новеллы, анекдоты, истории, что мы очень любим у Довлатова. Их очень немного, но когда они есть – они совершенно замечательны.Я позволю себе процитировать замечательный фрагмент: «Секретарша Шкловского рассказывает, что у него был кристально чистый мозг в 90 лет. Но если к нему приходил неприятный надоедливый человек, он вдруг спрашивал: «А какой сейчас год?» или «Симочка, мы давно не звонили Юре Тынянову», - который к тому времени уже умер. «Надо обязательно позвонить». И гость поспешно уходил. Отсюда и слухи о том, что Шкловский в крутом маразме. Мне приходилось пользоваться другим способом. Если он сидит и не уходит, не уходит и сидит, и скорей всего никогда не уйдёт, я говорил: «Этот человек не увидит меня до конца своей жизни». И правда, так и получается».
Н. Дельгядо
―
Спасибо большое. Думаю, что цитировать можно ещё долго, время выходит, поэтому я ещё раз благодарю Сергея Князева за подготовку этой книги.
С. Князев
―
А я в свою очередь, конечно, хотел поблагодарить своих коллег в издательстве «Симпозиум», и прежде всего художника. Радио не даёт возможность передать впечатление… Вернее, радио, к сожалению, не всесильно, и мы не можем показать обложку книги, но поверьте, это одна из лучших обложек, которую я видел в своей жизни. Её сделал замечательный художник Павел Лосев.И конечно грандиозными усилиями Александра Клавдиевича Кононова, директора издательства «Симпозиум», эта книга была издана, за что ему безмерная благодарность. Я думаю, что все поклонники Володина могут поблагодарить Александра Клавдиевича. Этот год был очень непростой для издательства, для всего книжного бизнеса и вообще для жизни, и, конечно, книга вышла благодаря компании «ИнститутСтройПроект», которая в этом году празднует своё 30-летие. Решающую помощь в подготовке этого издания оказали Надежда Борисовна Журбина и Алексей Александрович Журбин. Вот сколько буду жить на свете – столько буду их благодарить.
Н. Дельгядо
―
Спасибо большое. С нами был филолог Сергей Князев, ответственный за издание книги Александра Володина «Записки нетрезвого человека». Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссёр Григорий Сидоров, и я, автор, Наташа Дельгядо. Всего доброго, читайте.