«Волшебная гора». Спектакли для особенных и с особенными людьми - Борис Павлович, Иван Куркин , Александр Копосов - Интервью - 2020-10-16
Т.Троянская
―
В студии Татьяна Троянская, это программа «Волшебная гора». И я с удовольствием представлю гостей: Александр Копосов, режиссёр и руководитель театра «Дети тишины»; Иван Куркин, педагог, театральный режиссер, руководитель детского лагеря «Нить Ариадны»; и Борис Павлович, режиссер, который ставит во многих театрах. В том числе есть у Бориса Павловича проект «Квартира», о нём, я думаю, Борис нам расскажет. Говорить мы будем о спектакле для особенных людей и с особенными людьми. Что это значит? Это спектакли, в которых принимают участие особенные люди, как это принято называть. Социальный театр у нас сегодня во главе угла, а вы — люди, которые знают, что это такое, и работают с особенными людьми и для особенных людей.Давайте по порядку. Начнём с Александра Копосова. Расскажите, пожалуйста — я правильно понимаю, что у вас есть творческий дуэт с художником Асей Копосовой, но есть и отдельный проект, который называется «Дети тишины», и вот это как раз социальная история?
А. Копосов
―
Да, у нас есть театр «Дети тишины». Это была студия пантомимы, где я преподавал глухим людям. Со временем мы росли, обрастали, что-то менялось, кто-то приходил, уходил. И сейчас так или иначе мы выросли в некий творческий коллектив, объединение художников, музыкантов, танцоров, артистов, глухих — не глухих. И получился такой вот театр, уже больше, чем творческий дуэт или студия.
Т.Троянская
―
А это сознательно было, приход к этому? Почему глухие, как вы к этому пришли?
А. Копосов
―
В 2011 на первом фестивале уличных театров на Елагином острове я познакомился с театром из Белоруссии «Шестое чувство», там абсолютно глухие артисты были. И я увидел, как они работают, как выступают, насколько они выразительны, притом, что это не профессиональные артисты. Но они порой переигрывали других, и было интереснее смотреть на них, чем на профессионала рядом. И меня это поразило, вот эта природа, и заинтересовало. Я настолько увлёкся, что пошёл в дом культуры глухих, создал студию пантомимы, стал изучать жестовый язык и познавать эту природу. Меня так увлекло, что до сих пор, уже 8 лет, с 2012 года, я постоянно с глухими работаю.
Т.Троянская
―
И для глухих?
А. Копосов
―
С глухими и для глухих. Наш театр особенный в том, что мы стираем границы между глухими и слышащими. У нас и артисты вместе выступают, и также в зрительном зале все вместе. Мы объединяем, стираем границы. Вернее, показываем их отсутствие.
Т.Троянская
―
Иван, расскажите, как вы к этому пришли. Потому что вы не тот человек, который постоянно работает с какими-то особенными людьми, а пришли к этому не так давно.
И. Куркин
―
Тут вопрос ещё в том, что такое особенные люди. Когда меня приглашали в эфир, я сначала даже не очень понял, о чём речь.
Т.Троянская
―
Это нам Боря Павлович объяснит, потому что он большой специалист по объяснению всех этих особенностей.
И. Куркин
―
Боря пожимает плечами. Просто дело в том, что… Вы упомянули такое понятие, как социальный театр (или инклюзивный театр ещё можно сказать). Я, например, подсмотрел такую штуку в Европе, что там инклюзивный театр — вообще для всех. Инклюзивный проект может быть для рабочих какого-то одного завода, для школы, для любого какого-то маленького сообщества. И у нас почему-то (мне так кажется) более принято под инклюзивностью понимать именно, как вы говорите, «особых» людей, людей с аутизмом, что-то такое.Я, например, много работаю с подростками и для меня это тоже инклюзивные проекты, социальный театр. Но подростки — особые люди в том смысле, в котором особые и любые другие люди, любое сообщество и так далее. Поэтому для меня здесь не до конца ясен вопрос, что такое работа с особыми людьми. Для меня это работа с любым сообществом в любом инклюзивном проекте. Я считаю, что они очень нужны, потому что это как раз нам помогает учиться жить вместе, сосуществовать в одном городе, в каком-то большом сообществе.
Т.Троянская
―
Я, конечно, имела в виду в общепринятом смысле этого слова. Я правильно понимаю, что первой из этих проектов была та история, которая представлена была на фестивале «Арлекин». Вот этот спектакль с комнатами.
И. Куркин
―
А, вы говорите про спектакль «Мария и я». Мы как раз только что его показали на «Золотой Маске» в Москве, а впервые он действительно был показан два года назад на «Арлекине», да. В этом спектакле как раз есть эта мысль, что дело не в том Мария особенная, а в том, что каждый человек особенный и заслуживает внимания, погружения в свой внутренний мир, знакомства с внутренним миром. Неважно, у тебя аутизм, ты подросток или сотрудник какой-то организации. В общем, каждый человек очень особенный по-своему, и это всё интересно. Наша история Марии тоже про это.
Т.Троянская
―
Про другие спектакли тоже поговорим, слово Борису Павловичу, как мастодонту, мне кажется, этого жанра. Боря давно работает. Тоже расскажи, как ты пришёл от режиссуры стандартной, классической к такой нестандартной режиссуре. Или ты не считаешь это нестандартной режиссурой?
Б. Павлович
―
Честно говоря, я надеюсь, что у меня вся режиссура нестандартная. Много над этим работаю.
Т.Троянская
―
Хорошо.
Б. Павлович
―
Тут всё достаточно плавающее в этом смысле. Саша вот с 2011-го работает, а у меня первый инклюзивный спектакль начался в 2014 году. Так что здесь я и не первый, и не могу сказать, что какой-то главный специалист. Просто так случилось, что в своё время, когда мы как раз с Татьяной Троянской вместе работали в БДТ, совместный проект с фондом «Антон тут рядом» стал знаковым и вывел на новый уровень общего обсуждения вот эту проблему сотрудничества.Мне кажется, что здесь нет каких-то жанров и форм, а есть чисто человеческое этическое, социальное понимание того, что есть люди, выключенные из сообщества, из нашей общей социальной жизни. И таких сообществ, Ваня прав, достаточно много. Это и люди со всеми видами инвалидности — они выключены из нашей жизни; это и люди по каким-то социальным причинам оказавшиеся за бортом, как бездомные, например. И опять, Таня, нельзя не вспомнить проект, где мы вместе работали.
Т.Троянская
―
Конечно, да. «Неприкасаемые».
Б. Павлович
―
В данном случае это не формальная какая-то установка, что есть такая форма театра и какие-то отдельные режиссёры, которые изучают, делают отдельный театр и отдельные спектакли. Инклюзия как раз-таки действительно заключается в том, чтобы увидеть тех, кто пока ещё за бортом и сделать так, чтобы они оказались вместе со всеми. И, конечно, огромное количество разных сообществ, которые вот так вот стигматизированы.
Т.Троянская
―
Я хочу отметить, что Александр Копосов тоже принимал участие в проекте «Неприкасаемые», потому что одна из героинь была глухонемой. И вы как раз помогли актрисе Полине Тепляковой взаимодействовать. Саша, я права?
А. Копосов
―
Да, это было.
Т.Троянская
―
И мне кажется, очень важный момент, что мы сейчас выделяем этот социальный театр, но вообще по факту все спектакли, о которых мы сегодня вспоминаем — это спектакли. То есть, это произведения искусства, вот я о чём хочу сказать. Это не какое-то создание, сделанное для галочки, а мы его оцениваем абсолютно так же, как какой бы то ни было любой спектакль. И мне кажется, вот это важно, что произошло буквально за эти 8-9 лет.
А. Копосов
―
В творчестве вообще нет границ и ограничений ни для кого, на мой взгляд. Мы, допустим, пробуем даже… У нас был эксперимент: слепые дети играли с профессиональными музыкантами в оркестре, а глухие дети с профессиональными артистами на сцене. Для творчества нет границ, и это такой хороший пример, что их вообще нет.
Т.Троянская
―
Да, но я сейчас скорее говорю о некоем снисхождении. Когда мы приходим, и нам говорят: «Вот сейчас в этом спектакле принимают участие...» — либо глухие, либо слепые, любой, как Боря говорил, выброшенный за борт. И у нас некое снисхождение в смысле восприятия. А сейчас это уходит практически.
Б. Павлович
―
Надо сказать, что не уходит. Это очень сложный процесс, и он только в самом начале. Саша абсолютно прав в том, что в искусстве отсутствуют границы, потому что у искусства есть замечательное свойство: оно само устанавливает правила игры. А вот в бытовой повседневности правила игры достаточно жёсткие и складываются десятилетиями, столетиями, это культурные практики, мифологические практики, политическая реальность. В этом смысле политических границ очень много, и они очень жёсткие. И психологических барьеров очень много, это очень жёсткие барьеры. А территория искусства в силу своей пластичности — это как бы спойлер того нового дивного мира, который наступит тогда, когда общество в его социальном и политическом изводе тоже будет так же пластично и готово к изменениям.Та снисходительность, о которой ты, Таня, говоришь — это же как раз и есть то самое колониальное сознание, когда есть некая привилегированная группа, которая привыкла считать себя нормой, потому что норма установлена этой группой, как что-то очевидное. И все, кто в эту норму не попадает, как бы и оказываются особыми. Само слово «особый» хорошо только применительно к шоколадке. А то, что мы сейчас говорим «особый театр», «особые актёры» — это же тоже наследство вот этого колониального сознания, где есть люди, которые правильные (и они как бы нормальные, у них всё окей), а есть какие-то особенные. И само наличие какого-то специального слова говорит о том, что ещё далеко до принятия.
Т.Троянская
―
Но с другой стороны, я вот провожу в последнее время такой эксперимент. Боря поставил спектакль «Лавр» по произведению Евгения Водолазкина в театре «На Литейном». И люди, которых я отправляю на этот спектакль, потом приходят и рассказывают: «Да, классный спектакль, мне понравилось, очень здорово!» И они даже не замечают. А дело в том, что в спектакле Бориса принимают участие ребята из центра «Антон тут рядом». То есть, эти люди, не зная, что ребята с особенностями, что у них аутизм, воспринимают спектакль совсем по-другому. Иногда, когда ты не знаешь, у тебя нет вот этих шор.
А. Копосов
―
Это абсолютная интеграция. Мы тоже делали такой эксперимент. Играли спектакль и только после спектакля объявляли о том, что в спектакле участвуют люди с отсутствием слуха. И зрители сразу: «Как? Кто? А кто из них — этот или этот?» То есть, они даже не поняли.
Т.Троянская
―
Вот я о том и говорю. Иногда, может быть, людям лучше не знать?
И. Куркин
―
Я могу в эту тему сказать, что я считаю, что лучше знать. Потому что мы тогда учимся взаимодействовать и понимать, в чём мы разные, в чём можем друг другу протянуть руку. Как мне кажется, тут ещё вопрос масштаба, потому что то, что это в принципе есть, и разные люди участвуют в разных проектах — это уже привычно. По крайней мере, у нас в городе точно. Но у нас, например, был такой кейс. Я ещё руковожу детским лагерем, и у нас было такое, когда мы взяли мальчика с аутизмом в обычный отряд, предупреждали родителей, и было очень показательно, как одна мама сказала: «Ребята, вы молодцы, это правильно, делаете хорошее дело. Но можно, пожалуйста, только не моего ребёнка в этот отряд». Мне кажется, это очень показательно, что люди в целом готовы, они «за», но вот «только не моего ребёнка».
Т.Троянская
―
Ну да. Это такая, получается, показная толерантность. То есть, она знает, что нужно вести себя так, нужно сказать так. Но при этом, когда дело непосредственно касается её, она…
И. Куркин
―
Поэтому, мне кажется, очень важно учиться на близком уровне взаимодействовать и учиться это делать. Мне кажется, инклюзивный социальный театр во многом именно про это.
Т.Троянская
―
Чем он интересен вам?
И. Куркин
―
Инклюзивный театр? Как раз тем, о чём я говорю. Мы учимся взаимодействовать, понимать друг друга. Для меня театр, который каким-то образом может взаимодействовать с жизнью и менять её, намного ценнее, чем театр, который на каких-то более тонких уровнях это делает, когда человек посмотрел спектакль, что-то там подумал. Для меня намного важнее…Я всегда привожу в пример спектакли у нас в лагере, когда мы с детьми делаем, например, форум-театр и показываем родителям. И когда после этого детям, например, разрешают перекрасить волосы, чего они не могут добиться от родителей просто в разговоре на кухне — когда они с этой же проблемой выходят на сцену и пытаются объяснить, насколько им это важно, потому что это их тело, они хотят это делать, им это важно, именно через театр, языком театра им удаётся убедить родителей. И по-моему, это очень важно — когда театр предлагает площадку для диалога, который по каким-то причинам невозможен в другой среде.
Т.Троянская
―
Расскажите про спектакль «Про мат». Я правильно понимаю, что там принимали участие детдомовские ребята?
И. Куркин
―
Да, у нас была цель взять интервью у разных ребят. Мы брали интервью у ребят из актёрской студии, из каких-то школ, из элитных школ и из детского дома. Моё, наверное, самое основное здесь впечатление — что это было очень сложно. Во-первых, потому что сейчас в принципе нет детских домов, они все переименованы в какие-то детские центры, центры помощи семьи. Их очень сложно найти, туда очень сложно попасть, они все очень закрыты, и люди там не очень склонны идти на контакт, потому что боятся огласки. «Ой, что это будет? Не дай бог, такая тема, нет-нет-нет». Поэтому в принципе было сложно найти ребят. И отозвался такой проект, «Живу с Культурой» — благотворительный проект, где как раз с ребятами занимаются похожими практиками, современным искусством. И вот с ними удалось провзаимодействовать, через них мы связались с детским домом, и удалось взять интервью у ребят.
Т.Троянская
―
И что из этих интервью было сделано?
И. Куркин
―
Спектакль был непосредственно про мат, про ненормативную лексику. Мы говорили на эту тему, и из этих интервью мы составили в итоге ролики для спектакля. Если их посмотреть, то, конечно, можно пронаблюдать некоторую разницу. Причём она сквозит в подтексте, потому что на первый взгляд это обычные ребята, того же хотят, чего и все остальные ребята и так далее. Но иногда… Там, например, девочка говорит в интервью, что вот, «здесь дети ругаются больше, потому что здесь нет родителей, и никто не может наказать, тут безнаказанность» и так далее. То есть, в каких-то вот таких маленьких детальках раскрывается, что ребята чуть иначе живут, конечно.
Т.Троянская
―
Я хочу спросить, а что вам такая работа даёт как режиссёрам? Про себя я могу сказать, почему мне интересны эти проекты — потому что, мне кажется, они с людьми, которые легко выходят из матрицы, в которой мы все очень сильно погрязли. И вот этот их выход из матрицы показывает, что мы тоже можем легко покинуть эти соты или ячейки.
И. Куркин
―
Мне как раз важно вот это соприкосновение с жизнью, потому что когда я работаю, например, с подростками, а не с артистами, я понимаю, что мы имеем дело с их реальным опытом, с тем, что они хотели бы рассказать людям, с какой-то их болью, которую мы можем решить силами театра. И для меня это важно как для режиссёра, что я конкретно занимаюсь чем-то важным. Не каким-то эфемерным делом, а чем-то, что реально может быть полезно конкретным людям. И мне кажется, что это для режиссёра отличная задача.
Т.Троянская
―
Боря, что ты скажешь? Что тебе как режиссёру даёт общение с этими людьми?
Б. Павлович
―
Во-первых, переставайте говорить «эти люди».
Т.Троянская
―
Мы тоже «эти люди», но другие «эти люди».
Б. Павлович
―
А вот всё, Таня, поплыла.
Т.Троянская
―
Понимаешь, вот я не люблю… К чёрту толерантность! Я к ним отношусь так же, как к тебе, абсолютно одинаково. Но почему я начинаю напрягаться, когда речь заходит о том, как назвать? Как мне сказать? Скажи, как правильно.
Б. Павлович
―
Вот именно поэтому, чтобы не напрягаться, чтобы, например, легко говорить «аутист», а не «человек с аутизмом» и прочие вещи — именно для этого мы всё это и делаем.
Т.Троянская
―
Сейчас на самом интересном месте мы прервёмся, потому что московские новости.НОВОСТИ
Т.Троянская
―
Мы продолжаем. Ещё раз представлю наших гостей. Александр Копосов, режиссёр и руководитель театра «Дети тишины»; Иван Куркин, педагог, театральный режиссер, руководитель детского лагеря «Нить Ариадны»; и Борис Павлович, режиссер и художественный руководитель проекта «Квартира», который даёт мне открытый урок толерантности. Боря, продолжай.
Б. Павлович
―
Никаких уроков, просто делюсь личными размышлениями. Я, кстати, хотел сказать, пользуясь случаем, что поскольку «Квартира» как физический объект уже больше года как закрылась, то, что мы делаем с фондом «Альма Матер», сейчас называется проектом «Разговоры». Мы взяли название нашего, скажем так, знакового спектакля, и это часть ответа на твой вопрос, Таня. Мне кажется, что перестаёт быть точкой напряжения то, что становится частью повседневности. Например, я раньше некоторое время слышал такие вопросы: «Борис, а не занимаетесь ли вы инклюзией, потому что это модно?» Я вначале вздрагивал, потому что что это вообще за такая странная мода? А потом понял, что лучше отвечать на это прямо: «Да, конечно! Я делаю всё, чтобы это стало модой».Ведь что такое мода? Мода — это то, что стало частью повседневной, бытовой жизни. Это способ культурной апробации. В этом смысле, конечно же, мы понимаем, что есть культура как искусство, как что-то очень рафинированное, тонкое и сложное. И, конечно, наш проект «Разговоры», скорее, носит характер экспериментальный. Но процессы, о которых мы говорим, должны произойти именно на уровне массового сознания, чтобы никто не вздрагивал, не сжимался и не задумывался перед тем, как сказать, или ещё перед чем-то. Мне кажется, что здесь как раз нам нужно опередить появление нормативов, потому что я тоже вздрагиваю от самой мысли, что государство может опередить нас с Сашей и Ваней и начать вводить какие-нибудь обязательные квоты на присутствие или ещё на что-то.
Мы должны произвести эту апробацию, сделать естественным существование самых непредсказуемых и непохожих друг на друга людей в обществе именно культурными механизмами, а не репрессивными, не разнарядкой. И мне кажется, что у искусства здесь очень большие перспективы. Также, как в своё время такие фильмы, как «Человек дождя» или «Над кукушкиным гнездом» сделали какие-то важнейшие вещи для массового сознания. И сейчас мы со своей стороны занимаемся тем, что создаём прецедент вот такой совместной жизни.
Т.Троянская
―
Скажи пожалуйста, когда ты репетировал «Лавра» в театре «На Литейном», руководство театра не было против того, что аутисты будут принимать участие в спектакле?
Б. Павлович
―
Нет, ты знаешь, Сергей Морозов, художественный руководитель театра, сразу же, когда я сказал, что есть такая идея, сказал: «Да, Борис, я знаю, о чём вы говорите. Здорово!» И это как раз хвост проекта в БДТ, это тот самый случай, когда важно, что есть какие-то флагманы, на которые все смотрят. Собственно, для того эти флагманы академические существуют — чтобы создавать какие-то прецеденты. И тут не было долгих разговоров, расспросов. Если я как режиссёр говорю: «Вот, у меня такие-то приглашённые актёры»… В данном случае мы не говорили об актёрах с аутизмом или ещё каких-то. Я говорил, что у меня есть моя труппа — это мои актёры, и они умеют делать то, что не умеют делать актёры труппы театра «На Литейном». Например, они умеют слушать, пускай это не прозвучит обидно для актёров театра «На Литейном».
Т.Троянская
―
Да, действительно, прозвучало обидно немножко.
Б. Павлович
―
Но я могу сказать, что и я не умею так слушать, и я не уверен, что вообще в каком-либо репертуарном театре найдутся актёры, которые действительно с таким вниманием и концентрацией будут включены в происходящее действие притом, что они не загружены какими-то действенными продуктивными задачами, обстоятельствами, сквозным действием и прочим. И это как бы такая верхушка айсберга того, почему эти актёры не из каких-то социальных мотивов, а просто мне как режиссёру нужны.Мы тут разговаривали с Яной Туминой не так давно и говорили о том, как мы можем себе вообразить ситуацию, что в театральный институт на Моховой набирают людей с инвалидностью. И мы, конечно же, сейчас не можем представить себе такую ситуацию. Ну как же — на курсе у Норенко выходят незрячие или человек с аутизмом? Я не могу себе это представить просто из-за особенностей программы, вообще всего. И мы стали думать, как это может быть. И если когда-нибудь на Моховой, например, возникнет курс перформанса, то вот тут уже профессиональные качества исполнителя будут совсем другие. Он не должен обладать идеальной речью, идеальной балетной пластикой — то, что требуется от драматического актёра и его академической формы.
Т.Троянская
―
Какие-то стандарты.
Б. Павлович
―
Нет, это законы жанра, законы драматического театра. Они такие. Петь, танцевать, разговаривать. А вот если мы говорим о перформансе, об актёрах, которые нужны для театра «АХЕ», для других коллективов кросс-жанровых, которые уже во множестве существуют в Петербурге, то тут-то как раз человек, например, на коляске, или не слышащий, или незрячий, или с ментальными особенностями… Мы можем себе очень легко представить, что он в открытом конкурсе побеждает без всяких квот, потому что его сценическое присутствие на голову опережает человека, который прекрасно занимался в ТЮТе, «Башню» выучил, ещё что-то рассказал. И он может быть перформером абсолютно убедительным без каких-либо скидок, потому что современное искусство предъявляет другие требования к актёру.В данном случае я как режиссёр абсолютно понимаю, что мой арсенал представления о том, что же такое человек на сцене, очень сильно расширился. Тут я с Ваней абсолютно согласен: не только из-за ощущения того, что ты делаешь какое-то важное дело, но и просто от ощущения того, что присутствие на сцене человека обладает само по себе какой-то ценностью. Выученный актёр очень часто вот этого человеческого присутствия, плотности бытия не может обеспечить просто в силу того, что структура его сценического существования другая. Она всё равно изобразительная.
Т.Троянская
―
А что артистам — аутистам, глухим, детдомовским — даёт участие в проектах? Как они меняются? Саша, может быть, вы скажете.
А. Копосов
―
Во-первых, они становятся более раскрепощённые, более уверенные в себе, и это помогает. На примере нашей актрисы, допустим — она легко может вступить в общение со слышащим человеком. Если к ней на улице подойдёт кто-то или в кафе, она всегда найдёт способ пообщаться через пантомиму как-то, ещё что-то. То есть, у неё нет барьера. Человек обычно сразу закрывается: «Ой, извините», и или на бумажке пишет, или избегает общения. У неё наоборот, в отличие от многих глухих, очень много слышащих друзей. И с этой прямой социализацией снимаются психологические барьеры внутренние. В этом ей помогают сцена, признание и профессия в целом.
И. Куркин
―
Я думаю о том, что тут, конечно, на поверхности вопрос социализации. Я вспоминаю один из наших последних спектаклей. Там не было ребят из детского дома, там были подростки из лагеря. Я, наверное, его бы в пример всё равно привёл, потому что у нас там был такой механизм: мы в начале спектакля сказали зрительному залу, что сейчас будем делать и говорить то, что мы никогда до того не говорили и не делали, потому что боялись, или стеснялись, или ещё что-то. А вы хотя бы сделайте вид, что вы нас полностью принимаете. И мы с такой позиции делали спектакль. И вот это вот ощущение того, что зал действительно принимает любую ипостась каждого из этих ребят, о чём они говорят — а говорили они, как правило, конечно, о чём-то очень сущностном, о какой-то своей боли или искреннем желании.И оказалось, что зал людей – сколько там было, может быть, 200 человек — излучал очень мощную поддержку в сторону ребят, которые вышли и осмелились на таком очень искреннем уровне о себе сказать или озвучить какой-то свой запрос. Мне кажется, это был очень важный социальный опыт, потому что это была акция, событие, в рамках которого фактически стало понятно, что самых разных ребят в самых разных их проявлениях… Когда ты поёшь, хотя не умеешь, если ты трансгендер или ещё что-то, какие-то самые разные особенности — они людьми абсолютно по-доброму и открыто принимаются. Поэтому не нужно бояться быть собой.
Т.Троянская
―
Освобождение такое.
И. Куркин
―
Да, действительно освобождение, которое, мне кажется, сейчас вообще очень актуально, потому что в принципе очень много в обществе закрепощающих факторов. И здесь как раз да, действительно, был такой акт освобождения, который был совершён не на словах. Не то, что «ребят, давайте, не бойтесь», а был реально сделан в зале в сообществе ребят, которые выходили и всё это делали, и зрителей, которые в этом поучаствовали и подарили вот эту поддержку. Смею надеяться, что это в принципе было важное событие для жизни ребят, для какого-то их самоопределения.
Т.Троянская
―
Спасибо. Боря, у тебя минута, потому что с социализацией и так у аутистов и ребят с синдомом дауна всё в порядке. А что ребята получают?
Б. Павлович
―
Слушайте, искусство обладает катарсическим эффектом. Давайте не будем лишать его такой вот важной вещи. Искусство делает работу само, поэтому наша задача — сделать крутое сценическое переживание. Если оно случится, то все эффекты следом просто покатятся снежным комом.
Т.Троянская
―
Причём эффекты, кстати, происходят на химическом уровне как у тех, кто смотрит спектакль, так и тех, кто на сцене. Вот Наталья на Youtube написала: «Спасибо вам. Очень важно узнать зрителю, как мы можем поучаствовать в проектах, как поддержать вас в условиях пандемии?» Наверное, где-то в социальных сетях вас найти, это достаточно просто, и уже там задавать непосредственно вопросы.
Б. Павлович
―
Да! Пишите в личку на нашей странице.
Т.Троянская
―
Борис Павлович, Иван Куркин и Александр Копосов были сегодня в программе «Волшебная гора». Спасибо, удачи.