Крик Джоконды - Никита Явейн - Интервью - 2020-10-11

А. Веснин― Добрый день. Меня зовут Арсений Веснин. Это программа «Крик Джоконды», в которой мы говорим об искусстве классическом и современном. И сегодня будем беседовать с архитектором Никитой Явейном. Собственно, понятное дело, что беседовать будем об архитектуре. Никита Игоревич, я вас приветствую.

Н. Явейн― Здравствуйте.

А. Веснин― У меня к вам первый вопрос. Все наши предыдущие программы — их было уже довольно много, и архитектуру мы пока ещё не так часто касались. Там, в общем-то, было просто с точки зрения определения, искусство это, не искусство. В том числе, что живопись, кино — точно понятно сразу, что это искусство. С архитектурой, на первый взгляд, во всяком случае, вопрос встаёт немного сложнее — что да, вроде бы, действительно есть произведения архитектуры как произведения искусства. С другой стороны, это вещь довольно утилитарная. Вы как считаете, как успешный действующий архитектор, всё-таки — что такое архитектура с точки зрения искусства? Можно ли всё называть искусством, какие тут вообще взаимоотношения?

Н. Явейн― По-моему, в любой области это очень размытое понятие, особенно сейчас. Я помню, в «Мещанине во дворянстве» было очень хорошо: «А что такое проза?» — «Ты говоришь прозой». — «Так что, я уже великий писатель?» Так и тут очень размытая ситуация. Когда архитектура становится искусством? В какой мере это искусство? Сегодня в любой области всё это очень размыто. Реклама — искусство, не искусство? Она может быть так сделана, что это будет ролик потрясающий совершенно. Фильм — искусство, не искусство? Сериал из 20 серий, в котором ничего не происходит толком. Так и в архитектуре: очень размытая ситуация.

Причём там есть очень сильное искусство ради искусства, такое профессиональное некое движение, профессиональное развитие. Оно не очень воспринимается сегодня потребителем, поскольку вне архитектуры изнутри очень много народу. То есть, если какая-нибудь Екатерина II прекрасно разбиралась в самых новейших течениях архитектуры и, условно говоря, была критиком с большой буквы, потому что это ей нужно было для государственного строительства; то сегодня, увы, это удел достаточно узкого круга людей, которые в этом копаются, разбираются. А большей части, даже частично многим архитекторам на это достаточно наплевать. Поэтому какой-то момент искусства всегда есть, но вопрос, что называется этим… Чисто интересное архитектору как некое развитие профессии — это достаточно редко, отдельная песня.

А. Веснин― Когда мы говорим о человеке, который занимается искусством, мы говорим в первую очередь о человеке творческом, который пытается, может быть, какие-то передать свои взгляды или ощущения. Архитектор — это точно такой же человек, как художник, или всё-таки там довольно много различий?

Н. Явейн― Процент людей, которым, в общем-то, несильно это интересно, наверное, довольно большой.

А. Веснин― Из тех, кто занимается архитектурой?

Н. Явейн― Да, да. Я думаю, художников, кто делает корпоративные стили и так далее, огромный массив людей. Из них тех, кого интересует выражение мысли и саморазвитие, допустим, каких-то там образных впечатлений и так далее, тоже относительно немного. Тех, кто на острие профессии, что называется. В архитектуре это, может быть, ещё больше, потому что она всё-таки связана с материальной культурой, а материальная культура — вещь очень условная, и я могу сказать сразу, что в России с этим огромные проблемы.

А. Веснин― Вы имеете в виду деньги сейчас?

Н. Явейн― Нет, я имею в виду ту среду, которую человек создаёт вокруг себя. Её традиции, её какое-то художественное наполнение, дизайн квартир даже наш — понятно, это из последних журналов. У нас прервана была эта традиция, увы, в рамках всех революционных событий. И национальная крестьянская традиция как-то прервана была серьёзно, и дворянская культура тоже. И конечно, сегодня такого социального заказа на материальную культуру нет практически. Скажу честно, либо покрасить поребрики в белый цвет, либо купить итальянскую классическую мебель, что, в общем, по смыслу то же самое. У нас нет традиций культуры материальной культуры, я бы так сказал. Она только создаётся, только возникает.

А. Веснин― Соответственно, те люди, которые этим занимаются, как вы считаете — это тоже не до конца люди искусства, а люди в общем-то… Какие? Мастеровые, кто это?

Н. Явейн― А вот тут начинается. Допустим, почему я считаю, что в Петербурге достаточно с этим всё не так плохо, как где-то в других...? Потому что город начинает требовать. Мы погружены в эту достаточно серьёзную материальную культуру, она создаёт некий вызов, причём не только в центре, но и на периферии немножко всё-таки хочется. И эта традиция не прерывалась, уровень архитектурной культуры 1950-х годов был очень велик в нашем городе, я уж не говорю о 1930-х. И город требует, город заставляет.

Хочешь ты или не хочешь, а ты должен соответствовать. Если ты резко не соответствуешь, то это всегда некий вызов. И даже если ты как бы не соответствуешь городу, а соответствуешь пожеланиям заказчика, это тоже, как правило, не проходит, осуждается либо сразу, либо через время. У нас город, его стены заставляют работать на серьёзном уровне и соответствовать тому, что мы называем искусством.

А. Веснин― Если говорить об архитектуре классической и современной, что вы понимаете под словом «современная архитектура»? Потому что у обывателей, которые не связаны с архитектурным миром, какая-нибудь Сиднейская опера — это современная архитектура. Я думаю, что многие архитекторы скажут: «Ну какая же она современная? Это уже не современная архитектура». Вот для вас — что такое современная архитектура?

Н. Явейн― Понимаете, есть какие-то стилистические… Квадратные окошки, белое и без декора — это значит, современное. А если очень много декора на квадратный метр и ещё колонны с завитушками — это классика и так далее. Но это отдельная песня, это тоже очень странная уже точка зрения, потому что конструктивизм и вообще архитектура 1920-х — 1930-х годов, которая это демонстрировала, такой пуризм — она уже тоже историческая. То, что сегодня делают в таком духе — это тоже уже неостиль. Как то неоклассика, так и это неоконструктивизм. Для меня современная архитектура — это во многом требования. Если мы не берём всякие архитектурные аттракционы, «вау»-эффекты и так далее, это очень синтетическое искусство, которое должно включать в себя массы параметров. Это не я один говорю, это многие говорят.

Это, прежде всего, вот это исследование места, его переворачивание — истории места, параметров окружающей застройки, желания зрителей, желания функций, истории функций. Эти тысячи параметров должны как-то перевариться и создать нечто совершенно новое и достаточно необычное. Как бы выращивание идёт формы из вот этих противоречий, из десятков тысяч задач. Чем архитектура отличается от другого? Допустим, полететь на Луну — задача очень простая, а решение её безумно сложное. Фантастически сложное. А тут наоборот — вроде бы решения относительно простые, а задача совершенно непонятная. И вот это определение задачи — это самое сложное. Сделать новый театр, центр или даже жилой дом где-то в центре, определить задачу — это 90%, это великое искусство, это искусство возможности из тысяч выбрать какую-то ключевую нить, вокруг которой можно что-то спрясть, что-то сделать.

А. Веснин― Но ведь кажется, что такая задача в глобальном смысле всегда стояла. Почему современная архитектура именно этим отличается?

Н. Явейн― Да нет, как-то, знаете, всё немножко было в других парадигмах.

А. Веснин― Проще?

Н. Явейн― Проще или сложнее — сложно сказать, но было понятие стиля довольно чёткое, было понятие каких-то основных функциональных параметров, как правильно, как неправильно. Была очень идеологическая подоплёка жёсткая, под архитектурой всегда стояла государственная политика та или другая, в зависимости от правителя или какой-то системы. Там немножко другие задачи стояли. Вот как я сейчас это описал — это задачи, пожалуй, конца XX — XXI века, когда вот эти желания непонятны. Формировать желания — это, наверное, задача архитектора, и создать некий миф вокруг этого, чтобы все в него поверили желательно. И на самом деле это всё очень серьёзно.

Допустим, та же Голландия — там каждый третий дизайнер и, наверное, 20% ВВП, если не 30%, формируют дизайнеры, которые создают некий миф: как правильно жить, как что правильно. Это и реклама огромная. Вообще это всё огромное направление в индустрии, которое у нас просто никто не понимает. Почему один дом продаётся за, условно говоря, 2000 долларов, а рядом отель Трампа 4000 долларов за метр, а рядом бизнес-центр — всего 2000? Он, значит, сумел создать некий ареол вокруг этого всего, и он, как правило, не связан с большим комфортом или большей дороговизной материалов, а связан с неким мифом, который он накрутил вокруг своих отелей.

А. Веснин― И это тоже задача архитектора сейчас?

Н. Явейн― Безусловно. Вот это, на самом деле, очень большая задача архитектора — эта мифология. У нас, увы, это всё в зачаточном состоянии. Какие пути? Мы хотим все в дамки за 5 минут. «Давайте наймём Фостера, которого уже практически не существует, и он миф нам принесёт». В результате в лучшем случае индусы или наши какие-нибудь недоучившиеся студенты всё это слепят, Фостер деньги получит, потом всё это наши ребята ещё адаптируют, получится полная ерунда, но мы как-то в этой схеме попробуем протащить.

А. Веснин― То есть, миф — это «наймём Фостера».

Н. Явейн― У нас такой уровень. Это такая мифология. Но получается так плохо в результате, что как-то не работает.

А. Веснин― А хороший миф за счёт чего создаётся?

Н. Явейн― Его надо выращивать, господа. Мы надеемся миф «Студии 44» растить, растить и убедить кого-то в этом. Не очень получается, но ещё лет бы 100 прожить, так, может быть, и вышло бы.

А. Веснин― То есть, миф связан с конкретным именем и авторами или что?

Н. Явейн― Нет, с той средой, которую они как бы пропагандирует, с некой надёжностью. Я уже слышу: «Студия? Ну ладно, поверим». Это тоже миф, но он такой, ещё пока совсем ребёночек.

А. Веснин― Вы сказали, что стилей современных нет. Раньше всё вроде было более-менее понятно, Петербург, наверное, довольно хорошо это отражает — идём по городу и понимаем: петровское барокко, потом елизаветинское, потом классицизм приходит, ампир и так далее. И вплоть до конструктивизма вроде всё с этим ясно. А вот что произошло, как вам кажется, почему после… Окей, после конструктивизма ещё сталинский ампир, мы можем всё это перечислять, но в какой-то момент действительно, если смотреть на архитектуру уже 1990-х годов в том же Петербурге, ощущение, что… Смотришь и не можешь сказать, что это за стиль, чего, почему. Это как так сложилось?

Н. Явейн― Это во всём мире. Прошла эпоха мастеров — это где-нибудь 1980-е годы, так её называли. И началась эпоха звёзд и всего прочего, которых как бы мастерами уже никто не называет, потому что уровень их очень сомнителен. Это как мода такая: на одно, на второе, на третье. Она, как известно, переменчива. Если ты пойдёшь в костюме 12-летней давности, то все не поймут. С архитектурой так плохо получается, а работает она по той же схеме рекламной. Что-то да, произошло в это время, именно в этот перепад 1980-е — 1990-е, мир вообще стал быстро меняться. И какие-то совсем другие игры понеслись, сегодня нету стиля как такового. Есть какие-то мейнстримовские явления, но они достаточно запутанные, и только профессионал их отличит в реальности. Что касается «понять, когда построено» — я вам не глядя скажу, в каком году, просто дайте картинку.

А. Веснин― Понять, когда построено, можно, да, я с вами согласен. Но сказать, какой это стиль, действительно уже не получается. Вот вы упомянули мейнстримовские движения какие-то, сейчас понятные профессионалам…

Н. Явейн― Понимаете, мейнстрим у нас такой, городской. В 1990-е годы такой постик был дешёвенький, который классицизмом все называли. На самом деле к классицизму это никакого не имеет отношения, это халтура с использованием каких-то деталей классических в совершенно несвойственном классицизму положении. То есть, у нас сплошь и рядом какая-нибудь консоль, украшенная колоннами. Бред такой, что на самом деле ужасно, но многим как-то это нравилось. Облицовывали современный домик такими колоннами. В последнее время уже как-то всё посерьёзнее, особенно Москва, надо сказать. Все больше ездят за границу и понимают, что «так не носят».

Условно говоря, раньше все ходили в красных пиджаках с золотыми пуговицами и были уверены, что это очень красиво и классический стиль. А потом поняли, что классический стиль другой, но в одежде поняли быстро, а в архитектуре как-то медленно. Ну, всё-таки потихонечку через Москву и до нас доносится, что как-то надо по-другому строить, и то, что мы называем классицизмом — это просто дурной тон в 90% случаев из 100%, и так неприлично вообще-то в таком приличном городе уже строить. Какой-то уровень чуть подтянулся, я считаю.

А. Веснин― Но кроме вот этой попытки делать что-то похожее на классицизм, много же было попыток и много зданий есть, которые выглядят не как попытки подделаться и что-то переделать, а как совершенно нормальные современные дома. Откуда приходят какие-то вот эти веяния моды? Потому что в какой-то момент всё стали делать в стекле, использование какого-то металла, потом вроде бы от стекла немного отказались и стали этим меньше пользоваться. Это я так, просто наблюдаю за какими-то последними постройками. Снова пытаются как-то работать с более классическими формами, но уже не так, как в начале 2000-х — конце 1990-х. Как это всё происходит? Какие-то общие тенденции вроде бы улавливаются.

Н. Явейн― Вообще-то, увы, у нас такой метод проб и ошибок. Но не только у нас, а в общем всюду в какой-то мере. В 1990-е годы, когда распалась советская система проектных институтов, полез кто в лес, кто по дрова. Кто где-то с кем-то познакомился, тот там усидел, или у кого какие-то связи были сильнее, и тот как умел, так и проектировал. Там появлялись варианты вот такого приспособленчества а-ля классицизм, там появлялись варианты старого привычного советского стиля с консолями, колонками и тем, что считалось правильным тогда. Потом все понимать начали, что в центре вроде у нас нехорошо. В Москве пошли по одному пути — колонны на 20 этажей и так далее. У нас потихонечку стали выруливать на что-то более цивилизованное.

Есть какой-то мейнстрим международный, есть журналы в большом количестве, есть какая-то сетевая информация. Сегодня мы достаточно часто участвуем в каких-то международных смотрах, много раз удачно, когда-то менее удачно, но мы общаемся со всеми этими людьми. Сотни, тысячи русских архитекторов работают в западных фирмах. Ничего особого не добились, но тоже это какую-то информацию несёт — не могу сказать, что хорошую. Сегодня многие новые архитектурные центры возникли, и, безусловно, Китай — конечно один из центров архитектурной мысли сегодня. Да и других тоже много развивающихся стран, которые начинают диктовать моду, как ни странно. Из всего из этого конгломерата и создаётся то, что мы называем новой архитектурой.

А. Веснин― Давайте мы сейчас прервёмся буквально на пару минут. У нас в эфире будут новости. напомню, что мы беседуем с архитектором Никитой Явейном, и через несколько минут продолжим. Ну а перед перерывом Марк Нуждин в традиционной рубрике расскажет, какую современную архитектуру можно и нужно смотреть сейчас в Петербурге.

М. Нуждин― Конечно, туристы и горожане, говоря о петербургских зданиях, в первую очередь вспоминают дворцы и памятники, которые оставили нам наши предки. Однако и современники построили несколько объектов, которые стоит увидеть своими глазами. Например, это новая сцена Александринского театра. Здание на набережной Фонтанки, дом 49, литера А расположено чуть в глубине квартала, однако стоит зайти в проход между домами, чтобы оценить его фасад, и внутрь, чтобы познакомиться с интерьерами.

Один из заметных примеров современной петербургской архитектуры — здание Академии танца под управлением Бориса Эйфмана на Большой Пушкарской, 14B. Оно также находится в глубине, однако его фасады прекрасно видны с Большой Пушкарской, а также с соседних улиц и из дворов домов Большого проспекта Петроградской стороны. Если вы хотите увидеть современный жилой дом в самом центре города, то вам стоит обратить внимание на здание номер 5 в Ковенском переулке. Постройка соседствует с католическим храмом Лурдской Божьей матери и, по мнению экспертов, прекрасно вписывается в историческую застройку.

Рядом с одним из символов Петербурга, Казанским собором, тоже есть образец современного здания, который архитекторы считают удачным — это торговый центр Vanity на Казанской улице, дом 3. В его стеклянных стенах отражается классическая колоннада собора, что подчёркивает контраст и взаимодополнение старой и новой архитектуры города.

НОВОСТИ

А. Веснин― Возвращаемся в эфир петербургского «Эха», меня зовут Арсений Веснин. Беседуем сегодня с архитектором Никитой Явейном про современную архитектуру и немного про классическую, надеюсь успеть поговорить. Но вот всё-таки про современную: можете какой-то пример привести согласно современной моде или какому-то хорошему архитектурному вкусу – какие здания сейчас являются примерами, которым, условно говоря, хочется следовать?

Н. Явейн― Существуют какие-то смотры, как петербургские, так и общероссийские. И там – согласен ли кто-то или нет – вырабатываются некие критерии, что лучше, что хуже. Ещё раз: многие не согласны, многие скажут, что это не совсем честно. Плюс есть какие-то ещё международные конкурсы, в которых тоже каким-то образом выясняется, что лучше, что хуже – из того, что представляют наши; что проходит в финал, что даже побеждает, и так далее. То есть, выносятся некие критерии. Тот небольшой набор объектов, которые либо победили, либо что-то – сегодня мы можем сказать, что это объективно, либо субъективно соответствует критерию…

А. Веснин― Вы можете привести конкретные какие-то примеры, Никита Игоревич?

Н. Явейн― Сложно, так как надо готовится к этому, но наверное… Давайте такие конфликтные моменты, которые вызывали, с одной стороны, одобрение, а у жителей, может быть, и неодобрение. Вот дом за Казанским, он по ряду конкурсов получил золотые дипломы и так далее. У жителей вызвал неодобрение. Дом возле Михайловского замка у многих охранников вполне понятное возмущение вызывает, из-за того, что не надо было это место застраивать. Вместе с тем на многих архитектурных конкурсах он занимал высокие места, как некий пример того, как можно строить в центре. Или возьму мою Академию Эйфмана – тоже разное к ней отношение, но она получила все возможные призы и премии на всех профессиональных конкурсах, на которых она выставлялась.

Этот список можно было бы продлить, но вы сами видите, что профессиональная точка зрения, или около профессиональная, поскольку всегда критики участвовали или ещё что-то в выборе этих зданий не всегда соответствовала каким-то опросам жителей. Хотя, опять-таки, опросы жителей 10 лет назад или сегодня дадут вам разные результаты.

А. Веснин― А если говорить из мировой архитектуры, а не из петербургской – какие вещи вам больше всего нравятся из того, что было недавно сделано?

Н. Явейн― Ну, слушайте, это очень сложно. Потому что сравнивать несравнимое достаточно сложно. На слуху архитектура MVRDV и так далее, но это всё, скорее, как некие теоретические такие моменты, как некое развитие архитектурной теории, концептуальность, а на самом деле… Можно авторов называть – тот же Кума, который участвовал в конкурсе на Тучков буян; Херцог и де Мёрон, не все объекты, но всё-таки много о нём говорится. Нувелль, безусловно. Это люди, которые привнесли некую новую струю. Фостер популярен только в России, да и Заха Хадид, которая уже давно умерла. Это такие, в третьих странах.

А. Веснин― Вы сказали про концептуальность в архитектуре, мне кажется. Это один из самых интересных моментов. Насколько действительно архитектура может быть концептуальной и насколько она может или не может передавать какие-то идеи? И идеи эти о чём?

Н. Явейн― Знаете, раньше считали, что именно архитектура передаёт идеи и поэтому архитекторы дружили с императорами, герцогами и королями. Потому что свою идеологию они через архитектуру проводили. Иосиф Виссарионович думал точно так же абсолютно, и были близкие ему архитекторы и более далёкие, всегда это так было. И, в общем, в той или иной мере как ни странно это есть часто и на Западе, или было совсем недавно. Вот эти огромные конкурсы, парижские, допустим – они все Миттераном лично спонсировались и отражали величие его политики. Во всей этой архитектуре, которая побеждала, в той или иной мере… Tête Défense – прямо лозунг миттерановский, он сам выбирал отделочные материалы и так далее, потому что для него это некой квинтэссенцией его политики.

У нас как-то это вдруг пропало, начиная с Хрущёва, с 1956 года, но всюду архитектура, конечно, это огромная часть политики. И часть поэтики тоже, и довольно большая. Хотя эта часть больше уходит уже в личные дома, в какие-то описания, чувствования, переживания, связанные с каким-то более интимным пространством. Как правило, общественными зданиями, но иногда и фрагментами городской среды тоже. Допустим, Гринвич-Виллидж – это целая мифология, из которой родилось очень много. То же самое в Париже, целые районы, в том числе уже и новые. Это некая мифология и чтобы её создать, должна быть создана среда.

А. Веснин― То есть, вы считаете, что архитектура может выражать политические какие-то идеи, во всяком случае, величие или наоборот, демократичность. Понятно, как это с точки зрения архитектуры реализовывать: мы либо строим монструозные гигантские здания, где человек себя чувствует песчинкой, либо, наоборот, делаем здания полностью направленные к человеку, где ему максимально комфортно.

Н. Явейн― Мы создаём среду, скажем так. Это не один дом, а это некие планировочные программы, которые демонстрируют что-то другое. Либо это воссоздание какой-то среды средневековой части, либо, наоборот, новые, но сомасштабные, в которых переносится новая жизнь. То же Сколково – это тоже, в общем, попытка этого же самого. Более-менее, кстати, удавшегося, наверное. Создание некой среды, которая символизирует технологический прорыв и всё прочее. Огромные деньги на всё это бухаются, именно на то, чтобы доказать, что эта среда очень технологическая, очень современная и удачная, так сказать, что в ней легко создавать новые технологические прорывы и так далее.

А. Веснин― Сейчас вы работаете всё-таки в основном в России и преимущественно в Петербурге, насколько я знаю. У вас есть понимание, какой сейчас заказ на архитектуру? Вот вы говорите – политические какие-то идеи. Вы чувствуете, что какие-то политические идеи сейчас тем или иным образом находят отражение в вашей архитектуре или в архитектуре коллег? Или какие-то подобные истории.

Н. Явейн― Я могу сказать, что социального заказа на это нет. Практически нет. Хотя это немножко странно. Социальный заказ, в основном такой: «как бы что ни произошло, давайте, чтоб всё было тихо». Чтобы всё строилось, но чтобы было тихо, никто сильно не возмущался. Но вместе с тем мы всё-таки стремимся формировать как-то этот социальный заказ и заказчика приучать к тому, что без этого заказа ему тоже не выжить. Условно говоря, делая нечто незаметное уже даже квартиру не продать, скажем так.

А. Веснин― Вам бы хотелось быть архитектором в это время, в будущем или, например, всё-таки быть тем же придворным архитектором Елизаветы Петровны или Екатерины?

Н. Явейн― Я бы хотел, чтобы Россия изжила вот этот 56-й год, когда Хрущёв заявил, что без архитекторов хорошо и пятиэтажки, построенные в ряд – это лучшее, что может быть. Главное, чтобы их было много. И решив кучу проблем сразу, как всегда в таких случаях загнал ситуацию в жуткий тупик, загнал идеологию в жуткий тупик, искорёжил сознание ужасным образом и как из этого тупика выбираться… Только время лечит такого рода жуткие травмы. Решив какую-то проблему, вместе с тем он нанёс такую травму стране… Несоизмеримую ни с чем. Это такой архитектурный ГУЛАГ!

Ты приезжаешь в какой-нибудь городок и в нём пятиэтажки, встроенные в середине, в историческую застройку, по диагонали. И ты понимаешь, что это просто больно физически, не только тебе, а всем жителям, по большому счёту. От этого могут быть очень многие проблемы нашей страны, от вот этого 56-го года, когда практически уничтожена была среда обитания. На самом деле мы недооцениваем ужаса того, что произошло. Многие наши проблемы оттуда, потеря места, потеря ощущения, что ты здесь вырос, обезлюдение городов – это всё на 50-60% оттуда, от архитектуры. Мы просто этого не понимаем, весь ужас архитектурного ГУЛАГ-а 1956 года.

А. Веснин― И последний вопрос всё-таки про то, что ждёт архитектуру. Какие основные проблемы, как вам кажется, архитектура будет решать в будущем, куда ей двигаться придётся?

Н. Явейн― Мне кажется, мотание от какого-то безобразного украшательства к самой массовой застройке и обратно. Всё это немножко устаканивается даже на наших глазах, я вижу это. Конечно, уровень архитектурного образования резко упал, и возобновление идёт очень тяжело. Но у меня всё-таки какой-то оптимистичный взгляд на мир, на будущее. Если б кем я хотел быть, то чуть-чуть попозже родиться, когда мы изживём этот 56-й год, и все поймут, что расцвет страны в целом и её поступательное развитие очень во многом зависит от той среды, в которой живут люди. От того, что они ощущают это своей родиной, что им здесь приятно.

И я могу сказать, что на глазах наш город преобразуется, молодёжь сегодня, пошатавшись по миру, возвращается, многие говорят, что здесь уютней, лучше, здесь и ночная жизнь лучше, и за этот уют начинают бороться, одёргивают людей, которые не понимают этого. Это уже молодёжь именно, а не старушки, которые, может быть, неадекватны в чём-то. Поэтому у меня какой-то очень - если всё вот так поступательно будет, а не начнёт мотать - положительный взгляд на будущее.

А. Веснин― Будем надеяться, что всё так и будет. Мы будем, конечно, с интересом следить. Понятно, что архитектору всегда сложно работать. И если тот же художник написал неудавшийся холст, потом разорвал его и выкинул, то любое строение, любая проба она остаётся на теле города и всегда непонятно, что с этим делать. И как вообще решить – удачно это или нет. Конечно, ваша работа касается большего количества людей и понятно, что это сложно. Будем надеяться, что всё движется в правильном направлении. Спасибо вам большое. Никита Явейн, архитектор, был сегодня у нас в гостях. Меня зовут Арсений Веснин, до свидания.