«Волшебная гора». Выставка в Фонтанном доме, посвященная Ахматовой и Булгакову - Нина Попова, Татьяна Позднякова - Интервью - 2020-09-11
Т. Троянская
―
В студии Татьяна Троянская. Сегодня программа «Волшебная гора» посвящена потрясающей выставке, которая сейчас работает в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме «Анна Ахматова. Михаил Булгаков. Пятое измерение» в музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме. И у нас сегодня очень необычный эфир. Я призываю всех, у кого есть возможность, включить сейчас Youtube, поскольку в трансляции наши гости будут одновременно общаться с нами и показывать эту выставку. Я с удовольствием представляю наших гостей: Нина Ивановна Попова, президент фонда друзей музея Анны Ахматовой. Нина Ивановна, добрый день.
Н. Попова
―
Добрый день.
Т. Троянская
―
И Татьяна Позднякова, научный сотрудник музея Анны Ахматовой. Татьяна Сергеевна, добрый день.
Т. Позднякова
―
Здравствуйте.
Т. Троянская
―
И куратор этой выставки Жанна Телевицкая тоже там, держит телефон, осуществляет работу оператора. Мы сейчас будем говорить о выставке, и мой первый вопрос очень незатейлив – почему вдруг Ахматова и Булгаков? Почему пришла идея объединить совершенно разных людей, которые явно не имели общей связи?
Н. Попова
―
Они и впрямь разные, но тем интереснее была эта попытка их объединить, потому что, мне кажется, что их объединяет время. Его отрезок – 30-40-е годы и дальше, до конца 40-х. Объединяет время и общие свойственные им размышления о роли писателя в обществе, именно на этом отрезке времени; о его взгляде и его оценке того, что происходит в стране, и о человеке, живущем в это время. Это действительно в каком-то смысле неожиданно, потому что они познакомились в 1933 году и общались-то, виделись всего 7 раз, до 1937-го. Но оказалось, что этому способствуют какие-то такие глубинные пространства их творчества, их сознания, их жизни, что это и является главным в замысле нашей выставки.И так получается, что внешне она, когда входишь сюда – это коридор коммунальной квартиры, с огромным количеством дверей в комнаты или какие-то ниши для хранения, как полагается в коридорах. Двери, конечно, подлинные, их собирает общество молодых людей в нашем городе – «Двери с помоек», так и называется. Они прекрасны, эти двери, потому что история города, история жизни людей при рассмотрении каждой двери в коридоре уже даёт совершенно особый ракурс подлинности. Если говорить о том, что такое этот коридор – конечно, это коридор коммунальной квартиры.
Т. Троянская
―
Той самой «нехорошей квартиры».
Н. Попова
―
«Нехорошей квартиры». Заканчивается коридор опечатанной дверью, из которой увели хозяина, потому она и нехорошая. Над нами такая же квартира, из которой уводили Николая Николаевича Пунина в 1949-м навсегда, и несколько раз Лёву Гумилёва, Льва Николаевича. Это в опыте Ахматовой и опыте жизни Булгакова было, они с этим сталкивались. Это была их жизнь, их время. Вот передом ной стеклянная дверь, вернее, стеклянное окно НРЗБ.
Т. Троянская
―
Немножко связь у нас сбоит. Стеклянное окно, где портрет Ахматовой Модильяни, если я не ошибаюсь?
Н. Попова
―
За которым портрет Ахматовой, рисунок Модильяни, да. И почему мы берём это, как некую точку отсчёта? Вообще экспозиция построена круговым образом, к этому можно вернуться. Точка отсчёта, рассказ об Ахматовой, которая вспоминала, что Модильяни больше всего поразило её свойство видеть чужие сны и угадывать мысли. «Я над будущим тайно колдую», - писала Ахматова. Известно стихотворение Николая Гумилёва:Из логова змиева, Из города Киева, Я взял не жену, а колдунью.
Колдовала, да. Как Маргарита в «Мастере и Маргарите» Булгакова – колдовала, знала наперёд будущее. Но это Париж, 1911-й, в котором никогда не был Булгаков. Писавший Мольера, писавший пьесу «Кабала святош», мечтавший увидеть памятник Мольеру в виде фонтана. Несколько раз писал правительству, и его не пустили. Вот это вроде бы начало жизни, но одновременно и сама жизнь, и её продолжение. Мы к этому можем в конце вернуться.
А если говорить о прошлом, о том, что их соединяет в этой ушедшей, как мы называем, жизни - зайдём в первую комнату. Она у нас так и называется: «Ушедшая жизнь». Мы не будем особо показывать то, что здесь на стенах, в таких щелях, что ли, в углублённом пространстве. Воспоминания об общей жизни Булгакова и Ахматовой, как ни странно сказать. И эта жизнь есть, это Киев, в котором Булгаков родился. Это Андреевский спуск с храмом, который он помнил и очень любил; Киев, в котором венчалась Ахматова, хотя относилась к нему гораздо сложнее. Вот здесь фотографии Киева впрямую и как бы нависающие на нас сверху.
Но главное дело даже не в этом. Дело в том, что, может быть, в этой комнате обозначено, впервые во всей экспозиции нечто мистическое - для нашего художника Сергея Падалко, но и для нас в этой связи тоже. Связанное с какой-то природой и загадкой творчества писателя, поэта. Откуда это берётся? Откуда вот эта лампа, как маятник Фуко, и обведённый меловой круг? Вот есть некая тайна, загадка того, откуда берутся стихи в их сознании. Они уже оба работают, как писатели. У Булгакова это начинается во Владикавказе где-то в 1919-20 году. Когда он приезжает в Москву, Ахматова уже автор двух книг, и начинается третья, «Anno Domini».
Но откуда берётся это, в чём эта загадка появления поэтического мира? В способности слышать диалог Понтия Пилата и Иешуа Га-Ноцри, в способности слышать голоса теней из 1913 года, когда Ахматова пишет «Поэму без Героя». И как ни странно сказать, она начинает поэму через 9 месяцев после смерти Булгакова – о времени, о своём поколении и об итоге ХХ века, о грехе и вине человека, людей, и её самой в этой истории. А «Мастер и Маргарита» к 1940-му году НРЗБ по фрагментам рукописи чуть позже познакомится. Но пойдёмте дальше, потому что нам надо ускориться.
Т. Троянская
―
Да, нам надо успеть обойти комнаты.
Ж. Телевицкая
―
Танечка, торопите нас, потому что мы можем здесь целый день провести.
Т. Троянская
―
Да-да. Но я надеюсь, наши слушатели и те, кто видит нас, всё-таки придут и познакомятся с выставкой уже самостоятельно. Потому что, конечно, как ни была бы хороша видеоэкскурсия с такими прекрасными людьми, но надо присутствовать и смотреть самостоятельно.
Ж. Телевицкая
―
Конечно, конечно. Мы к этому призываем.
Т. Троянская
―
Ещё хочу обратить внимание, что у вас потрясающая программка выставки с описанием того, что в комнатах. Это отдельное произведение искусства. Татьяна Сергеевна, я так понимаю, вы будете продолжать?
Т. Позднякова
―
Мы вошли в другое помещение, мы тоже открыли старую дверь, здесь совсем другое. Там был Киев, начало, какое-то общее пространство их молодости, а здесь – Ленинград и Москва. Эта комната называется у нас «Дело было в Грибоедове». Но сначала посмотрите на фон – здесь очень интересная ленинградская графика. Вот мне очень нравится, Верейский. Знаете, это не классический Петербург, это совсем другое, это Ленинград. Вот Певческий мост, а рядом – торжественный дворец, Дворцовая площадь.А здесь Москва. Ленинград – это пространство ахматовской жизни, Булгаков с 1921 по 1940 живёт в Москве. Но это не торжественный советский Кремль, а скорее, какая-то большая игрушка, кусочек этого Кремля. А вот здесь советский Ленинград, Смольный. Это художник Гидони. К слову, он будет расстрелян, а Тырса, автор вот этой игрушки-Кремля, умрёт по дороге в эвакуацию. Вот Лансере, Суворовская площадь и памятник Суворову. Какой-то он маленький, зажатый между огромными домами… Лансере умрёт в лагере в 1942 году.
Красиво всё равно, фон этой жизни, эти города. Помните, у Булгакова – МАССОЛИТ? Такая странная аббревиатура, которую можно, наверное, расшифровать, как Московская ассоциация литераторов, а может, как-то по-другому. В любом случае, это пародия на МАПП, «дом Грибоедова». Это, по сути, Дом Герцена на Тверском бульваре. И что там такое происходит! У нас вот висит фрагмента текста из Булгакова, наверное, помните? В этом «доме Грибоедова» так всё было уютно, висело расписание кружков, на одной двери было написано «Рыбно-дачная секция», на другой что-то не совсем понятное: «Однодневная творческая путевка». Это смешно. Но на самом-то деле не так смешно, как дико, правда.
Т. Троянская
―
Татьяна Сергеевна, мы зайдём в комнату со Сталиным?
Ж. Телевицкая
―
Обязательно зайдём, только чуть позже.
Т. Позднякова
―
Сейчас-сейчас, быстренько хочется это показать. Тут у нас интересные лежат афишки, программки настоящие. Уже не придуманные Булгаковым, а настоящие, ленинградские. Вот Дом писателя. Очень интересно художник сделал, такие как бы лупы. Лупа с одной стороны увеличивает, а с другой чуть-чуть искажает, и этот абсурд ещё ярче ощущается. Очень интересно вот здесь: Госнардом. То, что у нас сейчас «Мюзик-Холл». «Летающие люди. Когда?! Куда?! На чём? Загадывать не будем – идите в ГОСНАРДОМ».
Т. Троянская
―
Я помню там ещё «Сталин. Вечер стихов и песен о великом вожде народов». Конечно, потрясающе.
Ж. Телевицкая
―
Вечер стихов и песен великому вождю.
Т. Позднякова
―
Смотрите, как интересно – соцобязательство «работать по повышению». Или «Советская оперетка «В трёх соснах». Правда же, как интересно? Или мне очень нравится: бесплатный вечерний завтрак для тех, кто имеет удостоверение.
Т. Троянская
―
Я предлагаю перейти уже в другую комнату, иначе мы не успеем.
Ж. Телевицкая
―
Неумолимое время. Да, идём, идём.
Н. Попова
―
Я включаю какие-то конкретные истории. Май 1934-го, арест Мандельштама, и Ахматова, которая в этот день оказывается в Москве в его квартире в Нащокинском переулке. У Мандельштама идёт обыск, ему грозит арест за стихотворение о Сталине. Ахматова знает эти стихи, Лёва знает эти стихи. Живущих по соседству Михаил Афанасьевич Булгаков не знал. Но когда собирают деньги на то. чтобы как-то обеспечить Мандельштама в ссылке, приходят к Елене Сергеевне – она вытряхивает содержимое сумочки. Я думаю, что вот здесь происходит появление этой темы – Сталина. Антисталинская эпиграмма.А через год, осенью 1935-го Ахматова уже приезжает к Булгакову совершенно сознательно. После ареста Николая Пунина и Льва Гумилёва она приезжает в Москву, чтобы спросить у Булгакова совета – что делать? И он, уже писавший «Письмо Правительству» в 30-м году, он, получивший звонок Сталина, и этот диалог держал его в напряжении почти десятилетие, даёт ей совет: писать письмо Сталину с просьбой освободить и Пунина, и Гумилёва. Но писать письмо обязательно от руки, ни в коем случае не машинкой. Вскоре их освободили.
Для неё Булгаков оказался человеком… Только один мог дать такой совет – вполне дружеский. Человек, понимавший ситуацию в стране и имевший опыт общения со Сталиным, пусть по телефону и письменно, но имевший. И вот об этом опыте мы поговорим дальше, потому что это то, что пронизывает жизнь Булгакова до конца его дней. То, что с интересом и ужасом наблюдает Ахматова, у которой никогда никаких иллюзий касательно образа и роли Сталина не было.
Т. Троянская
―
И что их отличает, это отношение к Сталину.
Н. Попова
―
Совершенно верно. Притом что кажется поначалу - Булгаков, человек с огромным жизненным опытом, его армия, его врачебная деятельность, его театральная работа, работа репортёром, и Ахматова, которая кажется человеком литературного круга. А всё гораздо сложнее. У него есть такой опыт понимания и анализа происходящего в стране, которого у Ахматовой нет. А с другой стороны, у неё нет и лишних иллюзий, она гораздо глубже и трезво смотрит на то, что происходит.
Т. Троянская
―
Давайте перейдём в другую комнату, что у нас там дальше?
Ж. Телевицкая
―
Это «Судилище».
Т. Позднякова
―
Это зал судилища. Вы посмотрите фон – это настоящая, увеличенная фотография нашего Белого зала. За стеной у нас Белый зал Шереметьевского дворца, в то время когда здесь был институт Арктики, тут проходили собрания. Бичующие, голосующие, обличающие – посмотрите на лица этих людей. И длинный стол, как полагается, под зелёным сукном; как полагается, графин на этом столе. И здесь, люди, пришедшие к нам, могут сесть за стол и полистать эти листочки. Вначале лежит журнал «Крокодил»: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее».
Ж. Телевицкая
―
1936 год, заметьте.
Т. Позднякова
―
А вот из газет, статья «Багровый остров», статья критика, бичующего Булгакова, обличающего в идеологической и художественной пошлости. А здесь другая статья из газеты, Троцкого, 1922 год. Здесь ещё так легонечко, нежненько говорится о том, что: «узок лирический круг Ахматовой». Зато вот здесь лежат бумажки, они даже официально не опубликованы. Это неправленые стенограммы события 1946 года, которое было у нас здесь, в Смольном.Проходят собрания писателей, чего только они не говорят эти испуганные писатели! Подымают руку, подымаются на трибуну, и говорят о том, что «Ахматова написала подозрительную поэму, она сама говорит, что симпатическими чернилами пишет. Действительно, у неё близкий человек расстрелян, так что всё понятно». Кто-то другой говорит, что «мы очень ошиблись, что вовремя не разоблачили Ахматову, и дело партийной организации исправлять идеологические недостатки творчества Ахматовой». А кто-то вообще чушь какую-то говорит: «Идеолог Ахматовой – Гофман, который писал про каких-то блох». Чёрте-что.
Н. Попова
―
Я дополню: «Теперь же пьеса «Дни Турбиных» будет созвучна только самым реакционным слоям культурного мещанства, а также элементам новой буржуазии». И статьи, в которых говорят о его внутренней эмиграции, о социальной реакционности его творчества. И как он писал в «Письме Правительству», из трёхсот отзывов на его пьесы, 280 были ругательными, и только 20 положительными. А то, к какому реакционному политическому кругу причисляют Булгакова, даже трудно себе представить.
Т. Позднякова
―
А вы знаете, что у нас вот здесь на стенке фрагмент из текста Ахматовой, который, к сожалению, не очень широко известен? Это её абсурдистская драма «Энума Элиш», которую она называла «полупророческой-полушутовской». Она не знала этих выступлений, не читала этих стенограмм, но посмотрите, что пишет она в своей драме! Раздвигается занавес, вылезает огромный зелёный стол, а на нём, как полагается, кувшины и карандаши. Появляются эти самые писатели, собратья по перу, с пайковыми пакетами, из которых торчат рыбьи головы и хвосты, вешают портрет Сталина на муху, и он от страха перед оригиналом держится на мухе. И начинают обличать, эти самые собратья по перу. Что она – героиня – на Алайском рынке торговала паспортами, увела у меня трёх мужей, украла подводную лодку. Лучшая подруга в прокурорском обличье. Вот он, зал «Судилище». Здесь можно неторопливо сидеть и перебирать эти листочки. Вот журнал «Крокодил» лежит.
Т. Троянская
―
Да-да-да, мы уже видели журнал, 36-го года.
Ж. Телевицкая
―
Ещё один, с последним словом подсудимых. Двигаемся дальше.
Т. Троянская
―
Да, мы двигаемся дальше и думаю, сейчас мы перейдём в другую комнату и сделаем небольшой антракт, потому что у нас уже московские новости. Давайте прервёмся, не будем начинать новую комнату, и встретимся буквально через несколько минут.НОВОСТИ
ЗАСТАВКА
Т. Троянская
―
Мы продолжаем эфир, это «Волшебная гора» и у нас сегодня экскурсия в музей Анны Ахматовой, где сейчас проходит выставка «Пятое измерение. Анна Ахматова. Михаил Булгаков». У нас на Нина Попова, президент фонда друзей музея Анны Ахматовой; Татьяна Позднякова, научный сотрудник музея Анны Ахматовой и Жанна Телевицкая, куратор этой выставки. Какая комната у нас следующая? Ой, с банками, прекрасная красная комната!
Н. Попова
―
Мы продолжаем тему «Писатель в 30-е годы», потому что помимо статей с обличениями Булгакова и Ахматовой это ещё и жестокая самоцензура. Писатель стоял перед выбором, сохранять или не сохранять написанное. Ахматова, как мы знаем, просила запомнить строки «Реквиема» и сжигала текст, чтобы он не был уликой для следователей, для обвинения. Булгаков, узнавший об аресте драматурга Эрдмана, сжёг часть текста «Мастера и Маргариты». Они всё время жили под этой угрозой – не оставить текст, как улику для обличения их самих или кого-то из их друзей. И потому эта тема, горения рукописей, пожара – очень важная, это то, что объединяет жизнь и Ахматовой, и Булгакова. Рукописи горят? «Рукописи не горят», - утверждает герой «Мастера и Маргариты».И вот у нас эта комната, в которой каждый отдельный лист – «Поэмы без Героя» или «Мастера и Маргариты» - в отдельной банке. Банок много, здесь и ранние стихи Ахматовой, и варианты поэмы, и текст – другой почерк – «Мастера и Маргариты». В этом есть что-то колдовское, правда. Каждый лист имеет ценность, каждый лист остаётся для художника значимым, и это ценность вечная. И к этому отношение, как к высокой ценности, вместе, например, с брошкой в виде лиры, которая похожа на ту, которую Ахматова нашла в Киеве, когда ей было три года, и нянька сказала: «Ты будешь поэтом». Мы хотели сюда, в эти же баньки положить, если б поместился, револьвер Булгакова, который он бросил когда-то в Чистые пруды там, в Москве, после разговора со Сталиным, обретя надежду на деятельность, на признание, на понимание.
Здесь в некоторых банках есть ещё воск, на котором гадают. А что такое их поэзия, что такое стихи сочинять? Не есть ли это гадание, такое же, как попытка предсказать будущее, узнать его? Ещё на что хотели бы обратить внимание: двери в этой комнате совершенно особенные. Двери, которые тоже, как рукописи, горели. Работа художника Нестора Энгельке «Прогоревшая дверь», в которой есть портрет Булгакова, как вторая прогоревшая дверь, мы это увидим, в которой есть отсвет портрета Ахматовой.
Т. Троянская
―
Выжженный портрет Анны Ахматовой. А покажите, пожалуйста, Жанна.
Н. Попова
―
Потому что горит ведь не только лист бумаги, горит жизнь писателя.
Т. Троянская
―
Вот Анна Ахматова, а напротив Михаил Булгаков, выжженный портрет. Было видно.
Ж. Телевицкая
―
Огненную тему хочется нам немножко продолжить.
Н. Попова
―
Вот эта комната про огонь, безжалостный огонь и беспомощный огонь. «Горят все дома, где я жила, горит моя жизнь», - Ахматова. Булгаков о том, как он сжигает роман, всё равно сквозь огонь звучат слова, и приходится тетрадь разрывать и класть между поленьями, ворошить кочергой. А вот здесь, под этим стеклянным колпаком, настоящая пепельница Ахматовой, вот оставшийся несожжённый листок из «Реквиема», и вот разорванные, сожжённые листы тетради. Уничтожена была эта тетрадь, первый вариант «Мастера», в 1929 году, на следующий день после того, как Булгаков узнал об аресте его друга Николая Эрдмана. А тут рассказ Чуковской о том, как Ахматова сжигала «Реквием» и сохраняла его в памяти немногих друзей. Действительно, рукописи не горят.
Т. Троянская
―
Я думаю, нам надо идти дальше, потому что у нас осталось 7 минут.
Ж. Телевицкая
―
7 минут – отлично, всё успеваем.
Т. Троянская
―
Мы идём по коридору воображаемой «нехорошей квартиры» булгаковской.
Н. Попова
―
Здесь, на расстоянии - скульптурный портрет Сталина работы Томского, с рукой, засунутой под шинель, а напротив два портрета, Ахматова и Булгаков, и текст письма Булгакова правительству, ещё 1929 года, в котором он просил отпустить его на несколько месяцев за границу. Ему нужно было, как Гоголю из Рима, посмотреть на Россию, увидеть из того пространства то, что происходит в его стране, что с ним происходит. Там были его братья. Он не разделял людей на здешних и тамошних, для него это была одна страна и одна культура. В идеале, этого ему так хотелось. И письмо Ахматовой Сталину, это уже 1939-й. это уже второе письмо, тоже от руки, как когда-то посоветовал ей Михаил Афанасьевич. Только здесь уже реакции Сталина не было, Лёву осудили.
Т. Позднякова
―
Как лаконично пишет Ахматова, на одной страничке. И семь листов «Письма Правительству», Булгаков захлёбывается, пытается что-то объяснить, надеется, что его поймут, ему кажется, что он разговаривает с людьми, с которыми можно разговаривать.
Н. Попова
―
В другом письме он приводит цитаты из Гоголя, из Тютчева, он разговаривает с ним, как с человеком. Как пишет Алексей Николаевич Варламов, автор книги о Булгакове: «Это был духовный морфий, зависимость от вождя и вера в то, что он его услышит». И когда в 1939 году МХАТовцы просят его написать пьесу о Сталине, он сомневается, но соглашается.
Т. Троянская
―
В надежде, что всё поменяется.
Н. Попова
―
И едет в командировку в Батум для того, чтобы всем показать. В вагон вошла проводница и сказала: «Какому-то бухгалтеру телеграмма». И он понял, что «бухгалтеру» - это Булгакову. Его уговорят вернуться, Сталин прочитал пьесу: «Нэ так всё было». Ему не понравилось. После этого остаётся жизни у Булгакова всего 6 месяцев. Наследственная болезнь…НРЗБ Вот здесь дневники Елены Сергеевны, в которых она рассказывает о разговоре Булгакова со Сталиным по телефону в 30-м.
Т. Позднякова
―
А потом о приезде Ахматовой. Вот тот дневник, который стоит. Очень подробно, как он открыл дверь, и вошла Ахматова, с «безумным лицом» – таким, что её даже не узнали. Пришла с известием об аресте сына и мужа.
Н. Попова
―
Материалы, связанные с арестом Льва, письма Ахматовой и стихи, посвящённые Лёве; листки из дневника с арестом Мандельштама и его смертью; стихи, посвящённые смерти Николая Николаевича Пунина:И сердце то уже не отзовется На голос мой, ликуя и скорбя.
И те стихи, которыми заканчивается вот это всё, очень любимые нами стихи: Я приснюсь тебе чёрной овцою На нетвёрдых, сухих ногах, Подойду, заблею, завою: «Сладко ль ужинал, падишах?
Ты вселенную держишь, как бусу, Светлой волей Аллаха храним… И пришёлся ль сынок мой по вкусу И тебе, и деткам твоим?»
Вот это и есть финал всей истории… Финал-то не финал, потому что в жизни Ахматовой был ещё 1949-й год, когда в последний, четвёртый раз арестуют сына, и предложат писатели – видимо, Фадеев – написать стихи, посвящённые 70-летию Сталина. Как когда-то Булгакову предложили написать пьесу. Она напишет эти стихи, их опубликует журнал «Огонёк», их размажут по трём номерам в течение года, и это будет безумным унижением её, потому что это надо было как-то пережить, поверить в то, что это поможет. Но это не помогло. И позже, после 56-го, когда она дарила уже новые выходившие сборники, она заклеивала эти постыдные стихи в книге рукописными стихами, листочками, которые были написаны от руки, но другие. Потому что жить с этим, и видеть это в книге, для неё было смертельно невозможно.
Т. Позднякова
―
Ещё хочу сказать. что это тоже не всё. Потому что - вот Нина Ивановна говорила о том, что сближает Ахматову и Булгакова, но ещё сближает общий интерес друг к другу. Особенно, пожалуй, Ахматовой к Булгакову – как к личности, как к человеку, и как к невероятному, гениальному писательскому дару. И потом, уже после смерти Булгакова, она будет писать «Поэму без Героя» и драму «Энума Элиш», в которой, безусловно, как-то преломится, отразится булгаковская поэтика. Вот это то, что в «Мастере» - удивительное сочетание высокого и низкого, в совершенно другом ключе, но тем не менее будет и в её драме «Энума Элиш».
Т. Троянская
―
Татьяна Сергеевна, я думаю, нам надо показать эту заколоченную дверь. У нас 30 секунд всего лишь до конца и очень важно сказать, чтобы люди заранее покупали билеты на эту выставку. Если вы просто придёте в музей Ахматовой, вы можете не попасть.
Н. Попова
―
Мы снова на связи, возвращаемся опять…
Т. Троянская
―
Вас очень благодарят за эфир наши слушатели, но, к сожалению, у нас уже нет времени.
Н. Попова
―
Тогда ждём всех в гости, покупайте билеты заранее, билеты доступны. И мы рады всех видеть – это важно. До 1 ноября выставка.
Т. Троянская
―
Прекрасно. Спасибо вам большое за прекрасную экскурсию, до свидания.