«Свободный формат». Политика, экономика или культура – в чем причины гендерного неравенства? - Екатерина Бороздина, Ника Костенко - Интервью - 2020-08-18
А. Петровская
―
Добрый день, у микрофона Александра Петровская, это программа «Свободный формат», говорим мы о нынче модной теме харассмента. Не было бы этой темы, если бы не было гендерных исследований и обсуждений темы гендера, как такового. Я рада представить гостей нашей программы: Екатерина Бороздина, декан факультета социологии Европейского университета в Петербурге. Екатерина, здравствуйте.
Е. Бороздина
―
Здравствуйте.
А. Петровская
―
И Ника Костенко, доцент факультета социологии Европейского университета в Петербурге. Здравствуйте, Ника.
Н. Костенко
―
Здравствуйте, Саша.
А. Петровская
―
Первый вопрос у меня к вам – филологический. Мне кажется, без этого вообще нельзя начинать говорить о чём либо, пока мы не договоримся о понятиях. А понятия, которые используются, когда мы начинаем говорить о гендерных исследованиях, о харассменте – они все сплошь заимствованные, англоязычные. И абьюзинг, и харассмент, да в общем даже и гендер – не совсем «наш». Это что-либо говорит, с вашей точки зрения? Вот эта филология, она каким-то образом отражает положение этой темы в сегодняшнем российском дискурсе?
Н. Костенко
―
Мне кажется, это очень важное замечание про то, что харассмент – довольно чуждая тема, поэтому у него и нет адекватного перевода, и сейчас в него будет втискиваться всё, что угодно. Многие люди говорят: «Почему нельзя использовать простое русское слово «домогательства»? Но на самом деле это действительно значит немножко другое. Так же как гендер – это не пол, также и харассмент – не домогательства. Не только. Я думаю, что это связано с тем, что вообще феминистские, гендерные исследования, конечно, пришли из западной науки и развиваются на российской почве не очень давно, хотя и довольно активно. До сих пор это ещё не слишком массовое явление, как мне представляется. Может быть, Катя по-другому думает.
Е. Бороздина
―
Я бы, наверное, сказала, что здесь есть история про волны некие. Потому что всегда, когда мы говорим, что у нас проблемы, связанные с гендером, связаны с какими-то заимствованиями с условного Запада, всегда есть опасность забыть о нашем прошлом – советском прошлом и вполне себе прогрессивной феминистской мысли, которая там была. Поэтому – да, я думаю, что это связано с заимствованиями и, в том числе, с тем, что на данном этапе гендерные вопросы обсуждаются у нас в контексте отстраивания нашего гендерного порядка от условного западного гендерного порядка. Но в то же время не стоит забывать об истории обсуждения гендерных вопросов, которые тогда назывались женскими вопросами.
А. Петровская
―
У меня тоже есть ощущение, что кроме того, что слово русскоязычное не подобрали (а может и не подберут уже, мода на заимствования довольно большая), есть ещё один филологический аспект, который тоже мне видится в проблемном ключе: договориться о понятия тоже не могут. Ладно уж, неважно, чьё слово, но кто что вкладывает в это понятие? И пока не договорятся, эта война совершенно странным образом делит общество, не кажется ли вам? Мы привыкли, что есть либералы, консерваторы, как-то примерно понятно обычно проходят эти линии раскола. А вот с феминизмом, гендером и харассментом эти линии совершенно как-то наискось идут.
Н. Костенко
―
Да, идут наискось, и довольно интересным образом. Многие очень уважаемые люди, и очень образованные, вдруг оказываются такими консерваторами в этом вопросе, что прямо диву даёшься. На самом деле это интересная вещь, про которую довольно много сейчас думают исследователи. В частности, Анна Тёмкина, профессор Европейского университета, об этом интересно говорит – что для многих людей более старшего поколения, которые социализировались в советском и раннем постсоветском контексте, их сексуальная жизнь была единственной свободной сферой и поэтому для них любое вторжение в эту сферу воспринимается, как отъём этой свободы. Для них движение против харассмента становится аналогом каких-то партийных собраний, знаете, вот этой советской культуры вторжения в частную жизнь. То есть, тут есть вот это измерение возраста, довольно чёткое.Тут есть измерение классовое, потому что говорить о харассменте могут только те люди, у которых, во-первых, есть возможность говорить, у которых есть публичный голос. А во-вторых те, у кого есть язык говорения про это, то есть люди, скорее, с высшим образованием, живущие в городах, престижных профессий. И поэтому оказывается вдруг, что это очень многомерная история. В феминизме есть такая теория интерсекциональности, она как раз о том, что человек не только по одному критерию находится в каком-то положении неравенства, а он находится в матрице неравенства. Поэтому, например, образованные молодые женщины оказываются не настолько в сильном уязвимом положении, как например женщины-мигрантки. И вот эти молодые образованные женщины – те, кто вдруг начал об этом говорить.
Кстати, поэтому мне кажется, что сейчас мы будем очень много слышать о случаях харассмента в тех местах, о которых, мы думаем, что это самые приличные места. И там вдруг будет харассмент. Мы видим это по волонтёрским движениям, где вдруг этот кейс возник, по хорошим вузам, по многим медиа. Например, «Медуза»: вдруг – рраз! и там харассмент. Это не потому, что там хуже всего, а потому, что там у женщин появилась возможность об этом говорить.
А. Петровская
―
Ещё интересный момент: вот вы сказали, что для старшего поколения это была такая территория свободы, в которую нельзя сегодня вторгаться, и как раз вот этот страх перемен, который мучит нас по разным темам, не только по гендерным вопросам, он не даёт сегодня пустить в эту личную жизнь. С другой стороны, у меня есть понимание, что для тех, кто сегодня свободно говорит о харассменте, о гендерном равенстве – для них как раз это территория сегодняшней свободы, потому что они о многом говорить не могут. Может быть, они ограничены в своих политических суждениях, и так далее.
Е. Бороздина
―
Да, я бы согласилась, но мне кажется, важно видеть ещё и многомерность. Потому что мы разделяем личное пространство и публичное, но действительно там есть пересечения, когда в том пространстве, которое кажется нам публичным, есть сочетания и персонального, и политического. И наоборот. И это как раз создаёт потенциал для проговаривания каких-то интимных, личных вещей в связи с их политической заряженностью в том числе.
А. Петровская
―
Возвращаясь к теме того, какое разное восприятие присутствует у разных возрастных групп. Меня мучает давно один вопрос: как же так вышло, что в тех самых семьях, где существовало определённое восприятие отношений между мужчинами и женщинами, их социальных ролей в обществе, и гендерных ролей, вдруг выросли эти свободные девушки, которые резко не соглашаются со своими родителями и идут вразрез с ними именно по вопросу гендера? Казалось бы – мы же всё-таки росли в этих советских семьях, откуда это?
Е. Бороздина
―
Я бы сказала, что здесь большое влияние играют, помимо трансформации внутри семьи, большие социальные трансформации, связанные с принципиальной трансформации интимности. Когда мы двигаемся от сценария, где интимность связана со страстями и достоевщиной к «эмоциональному капитализму», как говорят исследователи постсоветской интимности. Когда интимная сфера – это пространство переговоров, свободных выборов, вполне себе автономных решений. И переход к эмоциональному капитализму – это глобальный тренд, который затрагивает также и Россию.А если говорить про семьи, воспитание автономии и желание автономии, желание независимости, я бы сказала, что оно действительно возникает, в том числе, в момент 90-х, перестройки, когда государство как бы ослабляет контроль над семьями и различными гендерными вопросами. Происходит либерализация и возникает как раз вот это новое поколение, стремящееся и готовое делать выборы, в том числе, связанные с интимностью. Это более широкий контекст рыночных, идеологических трансформаций.
А. Петровская
―
Если я правильно понимаю, это даже не вопрос открытого интернета или хорошего образования, которое включает в себя, например, изучение международных практик или реальные международные практики где-то в других вузах мира, это просто смена некоего культурологического фона на фоне смены политического режима, экономических условий. Верно я вас поняла?
Е. Бороздина
―
Да, абсолютно правильно. Смена разнообразных социальных, экономических, политических контекстов, трансформации представления о том, как мы понимаем равенство, гендерное в том числе. Потому что мы уже отходим от советского представления о нём, когда «равная плата за равный труд» означает, что мы достигли решения женского вопроса. Теперь мы приходим к тому, что гендерное равенство – это про признание разных идентичностей, как Вероника сказала – на пересечении класса, гендера, этничности, и возможно чего-то ещё. Возможно, сейчас я немножко оптимистично сказала про признание, скорее, мы находимся сейчас в процессе перехода.
А. Петровская
―
Ника, у меня к вам тогда вопрос. Для меня неожиданно, что политика – в самом классическом смысле – играет значительную роль в культурной трансформации и смене восприятия гендерных вопросов. Как так получилось и какую роль вы бы определили здесь политике? Что должно поменяться, чтобы поменялось восприятие гендерных вопросов?
Н. Костенко
―
Я немножко продолжу то, что Катя говорила – про то, что вообще-то говоря, может быть, экономика даже первичнее, чем политика. Потому что вот то поколение молодых девушек, которое сейчас заявляет о своих правах в России (да и в мире тоже) – это поколение, в которое очень много вкладывались. То есть, это девочки, которых изначально растили в довольно хороших условиях, на которых были ресурсы, которые ходили на многие кружки, для которых родители добивались хороших школ, которые поступили в самые лучшие университеты - в большей доле, чем мальчики. Мы знаем, что в российских университетах учится больше девочек, чем мальчиков.И вот эти молодые профессионалы, и в России, и во всём остальном мире, вышли на рынок труда и услышали в свой адрес сексистские шутки. И они не поняли - с какого, вообще, перепугу? Потому что они привыкли жить достойно. Произошла какая-то революция достоинства. Для них такого рода унижение совершенно несопоставимо с их предыдущим опытом хороших оценок, достижений и успехов. Когда человек привык к тому, что его везде, на всех этапах, уважают – в семье, в школе, в институте – и вдруг на работе сталкивается с тем, что его за коленку лапают, то он совершенно не понимает, как это может быть? Это недостойно его уровня, недостойно его компетенции. У него есть много уверенности в себе и в том, что он не так много потеряет, в общем-то, если, в конце концов, поднимет скандал. Ну хорошо, перейдёт на другую работу, где будет достойней.
И это происходит повсеместно, это общемировая штука. Мы это видим по борьбе молодых женщин с приставаниями в Голливуде, мы видим это на очень разных уровнях. И это, конечно, всегда женщины, которые защищены экономически и социально. Пока что женщины, которые находятся в более уязвимом положении, не могут себе этого позволить. Поэтому мне кажется, что экономическая состоятельность этих женщин и их уверенность в своём профессионализме здесь пока что первичны.
Е. Бороздина
―
Я хотела бы немного добавить к пункту про профессионализм, потому что кажется, что те случаи, которые обсуждаются сейчас именно в российском контексте, во многом связаны со становлением разных профессий, профессионализма. Опять-таки – вспоминая советское прошлое, когда говорили, что революция невозможна без решения женского вопроса, кажется, что невозможно развитие профессии, становление настоящего, модерного профессионализма без того, чтобы решить, в том числе, гендерный вопрос. Кажется это то, что отличает «вторую волну» обсуждений харассмента, не ту, которая была более массовой. Сейчас мы видим именно историю про профессионалов.Это очевидно заметно в журналистике, но я, например, в силу своих исследовательских интересов, сталкиваюсь с этим также в сообществе врачей. Которые, с одной стороны, осмысляют себя, как более автономных профессионалов, сталкиваясь с кризисом, эпидемией коронавируса, но в то же время там есть молодые женщины-врачи, которые объединяются в группы для обсуждения дискриминации на рабочем месте. Потому что история профессиональной этики неотделима от решения гендерного неравенства и связанных с ним проблем. Харассмента, в частности.
А. Петровская
―
Я вас всё-таки хочу подтянуть в сторону политики. С экономикой понятно, принято. Но у меня есть ощущение… И я думаю, что многие слушатели сейчас слушают и негодуют на тему того, что «вот, они говорят про гендерное неравенство, а вы посмотрите – где у нас вообще социальное равенство?! А где оно? Почему мы об этом не говорим?» А де у нас уважение друг к другу? Одни не хотят маски носить, другие хотят, и даже об этом договориться не смогли. Ну ведь простая история, а сколько уже холиваров в интернете и не только случается на эту тему.Но у меня есть ощущение (и об этом, как я понимаю, ваша коллега Анна Тёмкина говорит), что если мы видим вокруг, как происходит задержание на каких-то акциях; не видим должного уважения к правам человека, эмпатии одного человека к другому – в любом социальном пространстве, хоть в магазине; когда мы не видим равенства в плане доступа к отдельным ресурсам…?
Е. Бороздина
―
Мне кажется, что политический аспект, конечно, очень важен. Хотя я его, честно говоря, интерпретирую немного по-другому в связи с харассментом и проблемами, с ним связанными. Мне кажется, что неравенство, действительно базовая социальная вещь, мы его всегда стремимся преодолеть, но никогда полностью не преодолеваем. В этом нет ничего специфически российского. Но что можно говорить про нашу специфику – это про значительную политизацию гендерных вопросов. Начиная с того, что как раз гендерная политика с самого начала постсоветского времени была ареной для самоопределения, для того, чтобы отстроиться и по отношению к советскому прошлому, и по отношению к воображаемому «Западу», и стать то ли более прогрессивными то ли более традиционными в связи с этими категориями.И сейчас мы видим политизацию гендера, когда власть легитимирует себя за счёт обращения к гендерной повестке, к заботе о семье, к попыткам мобилизовать консервативные силы вокруг вопросов, связанных с ЛГБТ, например. И кажется, что всё это служит линзой, которая увеличивает и делает более слышными все проблемы и обсуждения, связанные с гендером. История про харассмент попадает в это увеличительное стекло, и это связано с тем, что у нас в принципе гендерные проблемы сильно политизированы сейчас.
А. Петровская
―
Ника, я хочу вас тоже попросить это прокомментировать. И вообще, аспект, связанный с некой культурой насилия - есть она у нас или нет, и связано ли это как-то с проблемами, возникающими в принятии гендерного равенства.
Н. Костенко
―
Дело в том, что в любом обществе, в каких-то его сегментах всегда есть культура насилия. Понятно, что у нас культура насилия… Тут вопрос, что мы меряем. Если мы её меряем по уровню убийств, то в Латинской Америке она выше, а в Западной Европе намного ниже. В этом смысле у нас довольно высокая культура насилия. Но, опять же, для некоторых сегментов общества насилие уже неприемлемо. Мы видим, что есть часть общества, для которой хамство в метро это неприемлемо, мы видим, что не очень много драк, мы видим, что количество насильственных преступлений падает. Наши коллеги-криминологи из Института проблем правоприменения (да и во всём мире исследователи) фиксируют резкий спад насилия. Оно не такое уж большое. И мне кажется, что самовыражение за счёт насилия над женщиной это только часть проблемы. Хотя, конечно, важная её часть. Но тут мы уйдём от вопроса харассмента к вопросу домашнего насилия и других вещей.
А. Петровская
―
Мы сейчас прервёмся на московские новости и начнём ровно с этого, потому что дальше возникают вопросы – а что же у нас за проблемы с законом о противодействии домашнему насилию, с которым мы тоже никак не можем договориться? Мне кажется, это всё звенья, может быть, не одной уцепи, но всё это в один разговор.НОВОСТИ
ЗАСТАВКА
А. Петровская
―
Ещё раз добрый день. Мы продолжаем программу «Свободный формат». И говорим мы сегодня о харассменте и гендерном равенстве. У нас сегодня в гостях Екатерина Бороздина, декан факультета социологии Европейского университета в Петербурге. И Ника Костенко, доцент факультета социологии тоже Европейского университета.Мы остановились до московских новостей на теме закона о противодействии домашнему насилию. Казалось бы, это совершенно разные истории, и дабы не обидеть жертв домашнего насилия, может быть, не стоило затрагивать эту тему. Коснуться её я хочу лишь в том ключе, что основной аргумент противников принятия этого закона, вокруг которого так долго идут споры (а он, на мой взгляд, крайне необходим), и почему не удаётся достигнуть консенсуса в обществе – мы говорим даже не о людях, принимающих решение. Главный аргумент такой: что семья – это частное дело, и лезть туда не надо. Вот что там происходит внутри семьи – это как бы не наше общественное дело, они там сами разберутся. Мне кажется, что это продолжение той самой риторики, которую мы с вами уже начали, говоря об опыте и привычке советской семьи, которая воспринимала это как своё пространство свободы, не желая пускать туда общество. Как вы это видите? Согласны вы со мной или нет?
Н. Костенко
―
Да, конечно. Это совершенно связанные вещи, и начинается такой разговор, что «сейчас вы ещё нас будете учить, как нам воспитывать наших детей, наших жён – это наше дело». И известно, что такая позиция сохраняется даже у российских эмигрантов, которые вдруг сталкиваются с тем, что вообще-то во всём мире нельзя бить членов своей семьи – это может закончиться уголовным преследованием очень быстро. И это вдруг шокирует новых эмигрантов.Но на самом деле, конечно, принятие закона очень важно, и декриминализация насилия – опасный прецедент. Как мне представляется, даже если сейчас и будет принят закон, это ещё совсем не значит, что там будет такое простое правоприменение. Потому что существует длительная традиция не обращения внимания на звонки женщин, которые говорят о том, что их бьют, что бьют детей. Это очень сложная история, с которой придётся ещё довольно долго бороться. Или это должна быть очень жёсткая, принципиальная позиция с тем, что, например, нельзя забрать заявление.
Е. Бороздина
―
Мне кажется, то, что мы здесь наблюдаем, если пытаться найти общие корни, может быть, немножко развить как раз тему про домашнее насилие – это конфликты неотрадиционализма и модернизации в гендерной сфере и несколько противоречивая политика государства, я бы сказала. Особенно ярко это видно на примере семей, потому что, с одной стороны, мы знаем, что у нас вот эта идея семейных ценностей, какой-то «правильной» неотрадиционалистской семьи, ориентированной на детей и воспроизводство. С другой стороны, мы понимаем, что на самом деле традиционная семья – это не та семья, куда государство может активно вмешиваться.По политике мы видим, что государство одновременно пропагандирует вот эту самую традиционную семью, а с другой стороны, пытается активно вмешиваться, говоря: «Рожайте, пожалуйста, такое количество детей, которое необходимо для воспроизводства и увеличения населения». И на это всё, некую противоречивую неотрадиционалистскую модернизацию семейных отношений, накладываются, собственно, модернизационные тенденции – потребность людей в выборе, в большем гендерном равенстве, в том числе внутри семьи. Потому что то, что у нас есть сейчас – это скорее такая замершая гендерная революция. Женщины уже довольно давно получили возможность работать, получать образование, быть независимыми профессионалами.
Однако в сфере интимной жизни, заботы не произошло таких драматических изменений как те, которые произошли в публичной сфере. Например, в семье отношения не оказались так сильно изменены. Поэтому, мне кажется, противоречия, связанные с законом о домашнем насилии, и та заряженность, которая есть в дискуссии о харассменте, многообразие позиций – они, в том числе, связаны с этими разными напластованиями, которые сейчас есть и в рамках модернизационного дискурса, и в рамках разных неотрадиционализмов в отношении гендерных отношений.
А. Петровская
―
Ещё хочу уточнить, что касается природы того, что произошло. Вы сказали, Екатерина, о том, что это такой волнообразный процесс. Мы до программы с Никой говорили, и она сказала, что это своего рода продолжение сексуальной революции, не конец её, а какая-то новая волна. Это обусловлено какими-то биологическими аспектами, социальными, культурными? Почему так сложилось-то? Вот мы сегодня это пытаемся менять, вы говорите: «Мы за равенство». А равенства нет. Как так вышло?
Е. Бороздина
―
Почему сложился патриархат, вы имеете в виду?
А. Петровская
―
Да.
Е. Бороздина
―
Я была бы сторонницей политэкономического объяснения и того, что в какой-то момент времени это история про политическое и экономическое неравенство. Женщины оказались в зависимом положении от мужчин, прежде всего из-за того, что они выполняли неоплачиваемый недооценённый труд заботы о пространстве дома и семьи. И, соответственно, были подчинёнными, несмотря на какие-то древние существующие кодексы рыцарской чести, уважения и чего-то – за этим всегда, понятное дело, стоит и возможность осуществить насилие по отношению к подчинённому. Подчинённому не в смысле профессионально, но в смысле человеку, находящемуся в зависимом от тебя положении.
А. Петровская
―
Ника, к вам вопрос. Мы много сегодня говорим про реакцию. Мне кажется иногда, что реакции больше, чем самого этого движения за равноправие. У меня есть ощущение, что это важно так же, потому что реакция на действие или даже на его отсутствие – это тоже то, что формирует потом образ нашего завтра в плане гендерного равенства.
Н. Костенко
―
Да, конечно. Мы видим, что очень жёсткая реакция на это всё, и стремление сохранить статус-кво очень большое. Интересно, что на самом деле, эта линия реакции… Надо понимать, что это не то, что «мужчины против женщин», или «женщины ведут войну». Это намного сложнее. Мы знаем, что есть многие мужчины, которые говорят: «Слушайте, давайте правила напишем. Напишем в нашем заведении правила, по которым мы действуем. Вот это можно, вот это нельзя. А то я не понимаю, как мне себя вести». И это совершенно нормальное движение к тому, чтобы как-то унифицировать, чтобы все играли по общим правилам. И есть много молодых мужчин, которые говорят: «Давайте напишем кодекс, и будет хорошо. Какие вещи можно, какие нельзя».С другой стороны, есть много взрослых женщин, которые говорят: «Слушайте, а что, мы флирт на работе запретим?» Или Катрин Денёв и письмо ста французских женщин о том, что флирт – это самая главная победа в сексуальной революции. То есть, это довольно хитрая история. И мне кажется, что тут не надо забывать о том, что вот это сопротивление – оно может прийти с совершенно неожиданной стороны. То сопротивление, которое есть, очень часто действительно неадекватно тому, что происходит. Как только ты произносишь эти триггер-слова типа «гендер», «харассмент», что-то такое – тут на тебя льётся какая-то страшная лавина ненависти, и кажется, что ты хочешь подорвать мировой порядок в одиночку. И главное, ты это сейчас один и сделаешь – люди перестанут заниматься сексом, жениться и растить детей просто потому, что ты это слово сказал.
Это действительно довольно удивительно, но это то, что мы видим, в общем, в любой борьбе за права. Это исторически видно в борьбе за равноправие в Америке в 60-е годы. Это довольно нормальная штука – что сначала любое изменение статуса-кво в социальном плане вызывает очень сильное противодействие.
А. Петровская
―
Может быть, вы видели выводы Международного валютного фонда, на BBC была публикация не так давно, о том, что пандемия коронавируса, как ни странно, отбросит все достижения последних 30 лет в отношении гендерного равенства на века. Гендерное равенство и так-то у нас было не в ближайшем будущем – по крайней мере, возможно, даже не на моём веку. Но теперь оно станет ещё дальше, и именно женщины экономически и стратегически, скажем так, пострадают больше мужчин от этой пандемии. Ваша оценка этим выводам?
Н. Костенко
―
Да, мы это видим по разной статистике. Мы видим, что женщины меньше подают статей в научные журналы, чем подавали; что они больше потеряли, потому что они были больше НРЗБ занятости; что на женщин легла намного большая домашняя нагрузка, дети, которые не ходили в школу и садики. Это действительно так. В современной ситуации, когда на женщинах большая нагрузка, социальная поддержка инфраструктуры для женщин более важна. Если она исчезает, то для их положения это опаснее.
А. Петровская
―
Вопрос личный, но я не могу в нашей беседе об этом не спросить. Были публикации в Facebook относительно и случаев, скажем так, харассмента в Европейском университете. И были ключевые вопросы к тому, как к этому относятся, как разбирают эти проблемы на этических комиссиях. Тем не менее, несмотря на то, что трудно, наверное, критиковать или как-то оценивать собственное учреждение, можете ли вы каким-то образом это прокомментировать? Насколько в Европейском университете действительно эта проблема даже не столько харассмента – мы сейчас можем что угодно под этим понимать – сколько решения конфликтных ситуаций вышла на современный уровень?
Е. Бороздина
―
Мне кажется, что при патриархате возникновение случаев харассмента возможно везде. Но важно то, как институция пытается с этим справляться. И то, что мне нравится в нашем университете (хотя, конечно, вы можете предполагать, что это потому, что он наш университет) – то, что действительно при возникновении такого случая была создана этическая комиссия, направленная на то, чтобы его рассмотреть. И, кроме того, что были предприняты меры в соответствии с теми положениями, которые существуют в университете на настоящий момент, также была создана комиссия для доработки и разработки специальных положений, касающихся харассмента. Я думаю, Ника может здесь больше сказать, чем я.
Н. Костенко
―
Да, я как раз в этой комиссии есть. Когда мы увидели, что у нас действительно был случай, мы его разбирали. И были вопросы к тому, как прописаны положения. Мы мало того, что после завершения этого кейса стали переписывать положения, так мы ещё стали писать новый документ про харассмент, который мы сейчас будем принимать на общем совете. Это документ, который разрабатывается совместно студентами, преподавателями, администрацией, есть рабочая группа. Мы этим очень серьёзно занимаемся, и надеюсь, что у нас осенью будет хороший документ, которым можно будет оперировать в любом случае, когда человек чувствует, что его достоинство унижено. Это будет рабочий инструмент, который позволит всем играть по общим правилам. Для нас это очень важно, и мы сейчас действительно вкладываемся в это.
А. Петровская
―
На этом мы сегодня заканчиваем. Екатерина Бороздина, декан факультета социологии Европейского университета в Петербурге, и Ника Костенко, доцент факультета социологии тоже Европейского университета сегодня были с нами. Хорошего дня. Спасибо.