Свободный формат. Как обеспечить безопасность подопечных ПНИ? - Нюта Федермессер - Интервью - 2020-07-14

А. Петровская― Добрый день. У микрофона Александра Петровская. Я представляю сегодняшнего нашего гостя – Нюта Федермессер, автор проекта ОНФ «Регион заботы», учредитель фонда помощи хосписам «Вера», директор Центра паллиативной помощи ДЗМ. Нюта, здравствуйте.

Н. Федермессер― Здравствуйте.

А. Петровская― Вы только что вернулись из Петербурга и у себя в Facebook по итогам нескольких дней посещения большого количества учреждений, где оказывают медицинскую помощь и не только, написали глобальный вывод, что сегодня в городе отсутствует система взаимодействия между социальными учреждениями. Давайте к итогам этой поездки в Петербург: на что именно вы смотрели, с кем разговаривали? И что касается этой системы, которая отсутствует – она отсутствовала всегда, это просто коронавирус высветил, скажем так, эту проблему, или коронавирус создал новые аспекты этой коммуникации?

Н. Федермессер― Во-первых, в Санкт-Петербурге на сегодняшний день отстутствует взаимодействие между социальными и медицинскими учреждениями. Не между самими учреждениями, а именно между двумя разными ведомствами – то, что называется межведомственное взаимодействие. По большому счёту его никогда не было. Я не работала с государственной системой тогда, когда у нас ещё был на федеральном уровне Минздравсоцразвития, поэтому я не могу сказать, было ли это в то время. Но что-то подсказывает мне, что и тогда тоже не было. Конечно, коронавирус подсветил всё самое острое, и позитивные, и негативные аспекты, которые есть в нашей жизни. И если говорить про вот это взаимодействие, то совершенно очевидно, что в интересах уязвимых категорий граждан коронавирус должен был привести к принятию определённых решений.

То есть, должен был бы… Это всё «бы», если бы да кабы. Должна была бы быть создана некая система, некий штаб по взаимодействию. Потому что вроде мы с вами формально все знаем, что в домах престарелых, в интернатах, в хосписах проживает именно та категория людей, которые и есть основная мишень для коронавируса. Но только ничего специально для них, вообще ничего сделано не было. Если говорить честно, то Питер – не единственный такой субъект. Думаю, что таких как Питер более 80 субъектов Российской Федерации из 85 . Но по Питеру всегда всё наиболее болезненно.

Во-первых, это всё-таки ключевой город в стране. Во-вторых, процент пожилого населения огромный. В-третьих, Питер – город с гигантскими социальными и медицинскими учреждениями, где наибольший риск. Есть учреждения более, чем на 1000 мест, для больных и инвалидов. И ещё один фактор – в Питере это заметнее за счёт того, что здесь как нигде развиты негосударственные некоммерческие инициативы, и поэтому какие-то огрехи в управлении городом весомее по контрасту, значительнее.

А. Петровская― То, что вы уже сказали о том, что это вполне понятно, что именно для людей, которые содержатся в ПНИ, для людей с онкологическими заболеваниями, для хосписов логично было бы предположить, что произошло то, что произошло – невозможность своевременной помощи.

Н. Федермессер― Да. Соответственно, раз мы понимаем, что произошедшее логично, то следующий шаг, раз уж нам так «повезло», что к нам коронавирус пришёл после многих европейских стран – мы должны были принять определённые меры. Мы имели все шансы противодействовать.

А. Петровская― Предвидеть.

Н. Федермессер― А что мы видим по факту? Если говорить об учреждениях социальной защиты, мы видим, что они оказались совершенно беспомощны, причём во всех смыслах. Им не помогли ни на уровне Комитета социальной политики, ни позвав на помощь Комитет здравоохранения. Им не помогли организовать противоэпидемиологические меры, их не научили работать в сложившейся ситуации. В принципе, даже для многих организаций здравоохранения, распределение потоков и пространств на красные и зелёные зоны - это новаторство, не говоря про паллиатив, где мы привыкли вообще без каких-то противоэпидемиологических мер работать. В паллиативе это не особенно важно. Социалку как бы предоставили самим себе. Ну да, ковид пришёл на нашу планету, опасно. Вам опаснее, чем другим – крутитесь, как хотите.

Все средства индивидуальной защиты, которые закупались – это всё было брошено на помощь организациям здравоохранения. Внимание Роспотребнадзора также было направлено на организации здравоохранения. Вроде бы разумно: если в доме престарелых, или психоневрологическом интернате, или в детском доме-интернате кто-то заболеет, его же повезут в медицинскую организацию. Поэтому всё разумно. Но только смотрите: если человек заболел в семье, у нас карантинные меры по отношению ко всей семье. Два человека живёт в квартире, три, пять… А здесь тысяча, понимаете? Тысяча! И у них никакой информации, как правильно. То, что мы увидели, с точки зрения эпидемиологии… Это катастрофа, преступление, как хотите, называйте. И я, например, не решусь обвинять в этом директора того или иного интерната, потому что у него не было опыта, знаний и соответствующей поддержки.

А. Петровская― Нюта, у меня тогда к вам вопрос вполне очевидный, традиционный. Даже два. Когда мы видим, что произошло то, что произошло, и это можно было предвидеть, вопрос только один: кто виноват, и что делать? Вы пишите, в том числе у себя в Facebook, что нет виновных, нет плохих, просто нет вот этой системы межведомственной коммуникации и взаимодействия. Но, тем не менее, тогда вопрос поднимаем выше – наверное, это на уровне управления городом, медициной в городе и, может быть, в стране? Где искать тех, кто пропустил?

Н. Федермессер― Вопрос: а зачем вам обязательно знать, кто виноват? Чтобы было, кого наказать, в кого тыкать пальцем и бить хлыстом? Я, например, думаю, что я тоже виновата, потому что если меня называют общественным деятелем, то я должна была бить в набат громче. Можно сказать, что Олескина недостаточно громко кричала, Федермессер недостаточно громко кричала. Можно сказать, что виноват Ржаненков, Лисовец, Беглов. Можно, что Путин. Но это вообще не решит проблему, понимаете. Я вот всё время про это ругаюсь, на уровне своей собственной семьи и дальше: я ненавижу думать назад. Я люблю думать вперёд.

Коронавирус случился впервые, но поверьте, это не последний раз. Я имею в виду, пандемия мирового масштаба такой скорости распространения случилась впервые в истории человечества. Не в нашей жизни, а в истории человечества, потому что никогда раньше люди с такой скоростью не перемещались из одной точки земного шара в другую. И, соответственно, инфекция так быстро никогда не могла разноситься. Из этого ужасающего горького опыта нужно сделать выводы, и есть целый ряд вещей, которые нужно теперь предусмотреть на будущее.

Надо кого-то наказывать и обвинять? В моём понимании Санкт-Петербург изголодался по кадровым решениям в сфере социальной политики, и я бы, безусловно, ошибки и провалы периода ковидной пандемии использовала с этой целью. Потому что это даёт нам право. Но давайте конкретику, потому что как-то всё голословно получается. Вот есть интернат, в котором заболело более 500 человек из 1000. Гигантское количество.

А. Петровская― Интернат №10.

Н. Федермессер― Где-то в Воронежской области или ещё какой-то завели уголовное дело на директора, где заболело значительно меньшее количество людей. Есть интернат в Питере, в котором тоже более 1000 проживающих, заболело, если я не ошибаюсь, около 60 человек. Откуда такая разница? С точки зрения количества проживающих, с архитектурной точки зрения и возможности наладить процессы они относительно одинаковы. Вообще, кстати, с точки зрения планировочных решений и в 3-м интернате, и в 10-м возможности для соблюдения всех мер безопасности лучше, чем во многих медицинских организациях. То есть, там дефицита площадей вообще не наблюдается. Так вот, почему в одном мало, а в другом много? Один директор плохой, другой хороший? Нет. Ни там, ни там не было помощи в достаточном объёме и достаточного внимания.

В моём понимании, конечно, люди, которые там проживают – это граждане этого города, и город несёт ответственность за них так же, как за всех тех, кто поступает в организации здравоохранения. В одном учреждении противоэпидемиологические меры как бы – именно как бы – приняты. Огромный коридор, в коридоре стоит лавочка, лавочка является зоной деления на красную и зелёную зоны. До лавочки – зелёная, после лавочки – красная. Где персонал меняет средства индивидуальной защиты? Около лавочки. Понимаете? Это что такое вообще? А при этом там почти никто не заболел. Почему? Потому что все проживающие – в двойной тюрьме.

Я не устаю повторять, что интернаты такого уровня, такого размера, такого масштаба – это система ГУЛАГ. И притом, что это и так закрытая система, они ещё все максимально были рассредоточены по всем возможным помещениям учреждения, чтобы их поменьше жило в одной комнате. Кого-то сумели в рамках программы «Эвакуация» вытащить «Перспективы», ГАООРДИ и «Антон тут рядом».

А. Петровская― Об этом мы скажем дальше.

Н. Федермессер― То есть, их максимально разуплотнили, оставив внутри одного учреждения, и заперли по комнатам. Выходить гулять нельзя, пищу принимать в буфете нельзя, курить выйти нельзя, в коридор выйти нельзя – писаем в своих собственных комнатах, там есть санузлы. Они в двойной тюрьме. И понимаете, у нас гражданам без умственных расстройств сложно было объяснить, что надо сидеть дома, носить маску, носить перчатки, соблюдать социальную дистанцию, минимизировать количество очных встреч. А теперь представьте: человек с психическим расстройством или с умственной отсталостью, с тяжёлой инвалидностью, который просто оказался лишён минимальных признаков нормальной социальной жизни.

И когда мы туда вошли… Мы за этот период первая проверка, которую пустили внутрь благодаря тому, что мы от ОНФ. Пациенты смотрели на нас, кто-то плакал, кто-то цеплялся за руки: «А когда нас выпустят? А что происходит?» И да, конечно, за счёт соблюдения такого тюремного режима там заболело меньше. Но нарушений, помимо лавочки, дикое количество. Людей из комнаты выпускать нельзя, а персонал из комнаты в комнату ходит. Ну, где здесь здравый смысл? При этом ещё раз скажу, что само здание учреждения хорошо приспособлено под соблюдение всех противоэпидемиологических мер. Масса пожарных выходов, можно все процессы развести по времени, организовать – было бы желание.

А в другом интернате просто полная свобода. И директор Верёвкин рассказал нам, что всё хорошо, все выздоровели, больных у него нет, а на следующий день он ушёл в отпуск. А на мой вопрос о том, как проходит обсервация, он ответил: — Сотрудники живут в учреждении, и мы решили от этого не отказываться несмотря на то, что больных нет. У нас вот новая смена зашла – она тоже здесь будет жить, мы соблюдаем меры безопасности. Я говорю: — А вы проводите в обязательном порядке тестирования для своих сотрудников на ковид? Есть какое-то распоряжение комитета социальной политики? — Нет. — Как они у вас приходят на работу? Вы знаете, они заражены или нет? — Они за свой счёт должны провести тестирование. — За свой счёт у нас люди тестирование проводить не будут, они не миллионеры. — Нет, у нас осознанные сотрудники, они проводят. — Так, хорошо, а у вас есть журнал, в котором вы фиксируете результаты этого тестирования? — Нет. — Почему? — Приказа не было никакого, что у нас должен быть такой журнал, поэтому у нас журнала и нет.

Ну и как мы с вами гарантируем отсутствие там следующей вспышки? И то, что у нас оставшиеся 500 пациентов не заболеют, если мы не понимаем: люди, которые к ним пришли работать, могут являються бессимптомными носителями, симптомными носителями, в какой они вообще фазе развития заболевания находятся? При этом, добившись там присутствия волонтёров для индивидуальных постов, мы их чморим по-страшному. Пусть каждая, значит, «волонтёрская тварь» сдаст дважды – тоже за свой счёт, естественно – анализ, и только с двойным отрицательным анализом мы ещё посмотрим, подходит ли он по интерфейсу, и подумаем, пускать ли его или нет. Нам же в помощь. Это коротко. Это у меня уже эмоции улеглись, понимаете, я уже два дня назад вернулась.

А. Петровская― Я хочу вернуться к вопросу про поиск того, кто виноват. На мой взгляд, это нужно делать не для того, чтобы какую-то показательную историю строить, а только лишь потому, что это связано с вопросом «что делать дальше». То, что вы сказали про ошибки, которые нужно исправлять, про то, чтобы этот опыт, который нам дан, не прошёл зря. И если мы понимаем, на каком этапе, на каком уровне, в каком звене эти ошибки совершаются… Вы сказали о том, что при желании всё можно сделать. И более того, сравнили то, как это происходило с волонтёрами тех же «Перспектив», которых вначале не пускали, через какое-то время стали пускать.

Н. Федермессер― А потом их тоже почти не пускали.

А. Петровская― При том, что их возит такси, они тестируются, они действительно соблюдают режим самоизоляции. И в таком сравнении режимов, которые происходят в самом учреждении, которые могут предоставить благотворительные организации и их волонтёры, мы понимаем, что значит, это… Где эта политическая воля? Где она находится, где её источник? Для того, чтобы эти выводы сделать и изменить ситуацию сегодня. Эпидемия-то не закончилась, ещё не поздно.

Н. Федермессер― Понимаете, политическая воля не всегда является достаточным фактором, потому что губернатор ваш всё-таки пока ещё новый. Год Беглов в должности, я не знаю, меньше?

А. Петровская― Официально в должности губернатора будет осенью год, но исполняющим он стал уже достаточно давно, уже скоро будет два года.

Н. Федермессер― Это тяжелейшее наследие. Например, неоднократно сменявшиеся за последние несколько лет министры здравоохранения – это тяжело. И когда министр здравоохранения недавно пришёл – он, конечно, в своей сфере должен порядок наводить. Ржаненков, который в соцзащите уже лет 15 плюс сам ковидом переболел… Такой период времени занимать такую высокую должность – это вообще не целесообразно, потому что у человека взгляд замыливается, интерес теряется. У него главной движущей силой, если это можно так назвать, является инерция и усталость. Соответственно, движущей силы просто нет. А руководители учреждений живут по принципу, по которому живёт эта сфера в стране: «У нас так заведено, мы так привыкли, чего вы тут лезете».

На федеральном уровне офигенская команда новая – Котяков и Баталина, на которых мы тут все в некоммерческом секторе последнее время молимся. Но они а) совсем недавно; б) то, что они уже сделали – это круто («письмо четырёх», про него позже, наверное, поговорим), но, конечно, недостаточно. Например, одна из ошибок… И опять, я даже с себя не могу снять ответственность за эту ошибку, потому что я была одним из инициаторов. Я имею ввиду то, что нужно сделать дополнительные выплаты из федерального бюджета всем сотрудникам социальной сферы, которые работают в интернатах, с людьми из очень уязвимой категории, в обсервациях, в общем, тоже работают с ковидом. Было обращение к президенту, затем указ президента, произвели все выплаты.

Причём мы долго думали, как правильно сформулировать, включили в эти выплаты обязательно все некоммерческие организации, которые помогали, включили тех граждан, даже физических лиц, волонтёров, которые на период коронавирусной инфекции забрали жителей интернатов к себе домой, чтобы они не заболели. И забываем, просто забываем огромный блок – коммерческие организации, которые являются государственными поставщиками услуг. Интернаты, которые не будучи НКО, а могут быть в форме, например, ООО, ещё какой-то – в общем, коммерческие структуры. В этих интернатах по госзаказу и за госденьги проживают люди. Мы просто про них забыли, они не попали в указ. Кто виноват? Я не знаю. Мы все виноваты, это ошибка, её надо исправлять срочно. Исправляем, думаем про это.

И в данной ситуации даже мне как-то не по себе, потому что мне тоже не очень комфортно говорить: «Вы знаете, я тут лоханулась, и когда мы думали, писали и продумывали, мы вот этих забыли». Что ж ты за лох, и вообще, чего ты себя пихаешь на этот уровень принятия решений, если ты такой сегмент забываешь? Но в том и важность, и ценность отчасти сегодняшней ситуации, что главный вывод – мы, страна, с медицинской точки зрения к глобальной катастрофе оказались не готовы. И если я сравниваю с Израилем, где постоянная ведётся работа по отработке навыков в условиях ЧП, мы эту работу не ведём.

Я как параноик, единственное, что делаю у себя в сети паллиативной помощи – это всякие пожарные истории, когда нам нужно отработать эвакуацию и так далее. Мы их все проводим в реальном времени и прямо по-настоящему пациентов эвакуируем, вывозим. Но я всё равно понимаю, что не дай бог случится пожар, мы не сможем так действовать: бегом и с улыбкой. Всё равно результат будет другой, и радоваться условному отсутствию жертв при такой тренировке я не очень-то имею право. Но больше мы ничего не делали. У меня не было СИЗов никаких, никакого запаса средств индивидуальной защиты у меня в огромной организации не было, понимаете? Только были перчатки и всё. Масок мы не носим.

У нас не было эпидемиологов в достаточном количестве в штате, а в соцзащите их просто нет нигде в стране! То есть, сложно найти учреждение соцзащиты, где есть эпидемиолог… Я вот организатор здравоохранения с красным дипломом, мне казалось, что в соцзащите это не нужно. Учиться, к сожалению, мы начинаем на собственных ошибках. Поэтому я не за то, чтобы кого-то наказать. Я за то, чтобы собраться и принять целый ряд решений. Вроде бы позитив этой моей повестки, при многом ужасе увиденного, состоит в том, что у нас была одна встреча в Смольном и даже встреча с губернатором, на которой мы проговорили определённые решения: что сделать, чтобы исправить то, что ещё можно исправить и чтобы не повторить этих ошибок в дальнейшем.

А. Петровская― Нюта, у нас сейчас московские новости. Мы прервёмся и продолжим как раз с рассказа про эти решения, которые должны быть приняты в ближайшее время.

А. Петровская― Ещё раз добрый день, мы продолжаем. Нюта Федермессер сегодня с нами, говорим мы о ситуации с паллиативной помощью и психоневрологическими интернатами в Петербурге, которые оказались под ударом вследствие коронавируса. До московских новостей мы говорили о том, что хочется верить, что совершённые ошибки хоть и дорого нам стоили, но, тем не менее, удастся в будущем их не совершать, удастся, наступая на эти грабли, чему-то научиться. Вы сказали, что встречались с чиновниками Смольного и губернатором и даже вроде как обозначили некую дорожную карту действий на будущее. О чём удалось договориться?

Н. Федермессер― Я была вместе с командой - с нами был и эпидемиолог, и кардиолог - специалист по паллиативной помощи, и уже спец по ковиду. По просьбе ОНФ с нами ездили представители комитета по социальной политике и комитета здравоохранения Петербурга, поэтому мы были представительной командой. Меня впечатлило, что в красные зоны представители города не ходили, они всё время нас ждали в кабинете главного врача. Поэтому обо всех выявленных ошибках им приходилось нам верить на слово. Ну ОК.

Что важно – мы посетили не только два самых крупных ПНИ, 3-й и 10-й, причём мы их полностью прошли, посмотрели все отделения – ковидные, обсервационные. Мы были ещё в детской городской больнице № 5, потрясающее позитивное впечатление на меня произвела Мариинская больница в центре города; были в хосписе, естественно, и в двух психиатрических больницах, им. Скворцова-Степанова и им. Кащенко. Туда мне, как человеку малоопытному в этом, идти было страшно, казалось, что в психиатрических больницах будет хуже, чем в ПНИ. Но вы знаете, я была поражена. Во-первых, персонал очень какой-то… Та стигматизация, которая у нас в голове есть про карательную психиатрию – вот её там мы не увидели.

Понятно, что в экстремальных условиях психиатрической больнице как-то не очень привычно быть, работать как обсерватор, работать с ковидом, но вот Кащенко принимает всех с бессимптомным течением или с лёгким течением, там действительно нет тяжёлых пациентов. Есть скученность и масса каких-то вещей, которые – ковид-не ковид – это огрехи системы, нехватки денег и так далее. Но мне очень понравились сотрудники, я видела их отношение к пациентам. Там есть ряд тяжёлых, очень сложных в общении молодых ребят из интернатов, и для врачей психиатрической клиники это нестандартный контингент – как неговорящие маленькие дети, появляющиеся посреди трудных взрослых.

И они к ним так относятся… У них не замыленный взгляд, это нетипичная история, и они очень стараются. Все наши советы они с интересом выслушивали, мы тут же организовали, чтобы из 3-го интерната привезли одному маленькому мальчику его специальные укладки – он такой весь скрюченный, его надо было уложить, чтобы ему не больно было лежать. И я видела, что персонал с интересом и благодарностью это воспринимает. В Скворцова-Степанова договорились - там два пациента из интернатов, они ещё и с онкологией, с болевым синдромом – о переводе их в паллиатив. И вот это вроде позитивно, но системно это всё негативно, потому что это говорит о том, что должна приехать некая команда из Москвы, чтобы договориться об этом межведомственном…

А. Петровская― Ручное управление.

Н. Федермессер― Да. И это, конечно, плохо. Но в целом, при всём этом ужасе психиатрических клиник, это не так страшно, как нам всем кажется. В Скворцова-Степанова сидел один парнишка в модной кофте и с модной стрижкой, я говорю: «О, слушай, а как ты здесь оказался и где тебя так подстригли, это ещё до госпитализации?» Он говорит: «Нет, это тут». Я никогда не видела, чтобы в интернате как-то, кроме как под машинку стригли, под «бобрика», причём всех одинаково – и мужчин, и женщин, всех возрастов. А тут парню с любовью сделана стрижка, которая ему идёт, модная, заметная и бросается в глаза. Это мелочь, но мелочь очень показательная. И плюс мы там спрашивали: «Ребята, вы хотите в интернат или вам тут нормально? Или скорее-скорее вернуться?» Конечно, кто-то говорил: «Да, там ребята, друзья, в интернат хотим вернуться». Но масса людей сказали, что «отношение здесь другое».

Отчасти это связано ещё и с психологическим фактором, что в больнице ты понимаешь, что это не навсегда. А в интернате – это навсегда. И, кстати, здесь очень показательно вот что - одного из директоров (не скажу, какой интернат) я спросила: «Скажите, а вы сами в ковид тут были, на две недели обсервировались?» «Да ну вы что, на две недели в эту тюрьму!», - говорит он. Понимаете, он сам про своё собственное учреждение соцзащиты говорит: «Не, я в эту тюрьму не хочу». А здесь живут его подопечные, те, для кого он является единоличным опекуном, родителем. О чём вы спрашивали ещё?

А. Петровская― Я вас спрашивала, о чём удалось договориться в итоге, что будет дальше. Прежде, чем вы на тот вопрос ответите, Нюта, совсем коротко – я читала в интервью Светланы Мамоновой из «Перспектив» о том, что их волонтёров не пускали в Скворцова-Степанова, когда уже начали пускать в отдельные ПНИ. Не знаете, как сейчас обстоит ситуация?

Н. Федермессер― Пока так же. К сожалению, мы здесь не нашли взаимопонимания с главным врачом. При этом я очень ему благодарная за встречу, за то, как он её провёл, прочитал лекцию, показал презентацию офигенскую, и вообще я считаю, что мы нашли общий язык по многим параметрам. Он сказал: «Волонтёров – нет. Мы родственников не пускаем сейчас, волонтёров тоже пускать не будем. Мы из-за ковида закрыты. Как только будут сниматься ограничения – у нас есть два дня в неделю, среда и суббота, давайте заключим договор с «Перспективами».

О том же самом, кстати, договорились с 5-й детской больницей – раз у нас не получается договариваться с руководством комитета по социальной политике, мы договариваемся с медицинскими организациями. «Перспективы» заключат договор, ОНФ будет это контролировать. И волонтёров, как сопровождающих лиц к людям с тяжёлыми множественными психическими и физическими нарушениями, с коммуникативными трудностями, будет приглашать уже медицинская организация. И в Скворцова-Степанова тоже, но по мере снятия ограничений. Пока так. В общем, с волонтёрами очень сложно. И одно из решений, которое мы озвучили, приняли, если хотите… Было два совещания, первое в Смольном, с присутствием двух вице-губернаторов, Потехиной Ирины Петровны и Эргашева Олега Николаевича, и руководителей ведомств – там были и Ржаненков, и Лисовец.

А. Петровская― Отмечу для слушателей: комитет соцполитики и комитет здравоохранения.

Н. Федермессер― Да-да-да. Мы договорились, что делаем сейчас некий межведомственный документ, в котором прописываем правила взаимодействия, маршрутизации, тестирования. Замечу, что этого документа нет. Не то, что есть, и плохой. Такого документа – нет! Который бы работал в период ковида на организацию помощи этим гражданам, кто за что отвечает. Простите, неправильно сказала, это будет трёхсторонний документ: Роспотребнадзор, здравоохранение и социальная политика. Как и в какие сроки проводится тестирование, как происходит госпитализация, куда направляются люди, можно ли оставлять людей с бессимптомным течением в учреждениях (если у них тест на ковид положительный, но симптомов нет). Можно и нужно. Как это организовать, кто организует? Мы же человека из дома с бессимптомным течением не будем никуда переводить, правда? Он останется. Как это организовать, куда направляются тяжёлые, куда пациенты с лёгким и средней тяжести течением?

Там же мы пропишем взаимодействие с волонтёрскими и благотворительными организациями. Почему важен Роспотребнадзор? Потому что все на него ссылаются. Страх и ужас для Санкт-Петербурга - это Башкетова, главный санитарный врач города. При этом я прекрасно знаю, что Роспотребнадзор – абсолютно армейская структура. Это и хорошо, и плохо. У них есть Попова, слово которой закон. И если Попова что-то сказала или тем более написала – это исполняется. Поэтому я совершенно точно знаю, что недопуск волонтёров – это личная инициатива руководителей учреждений. У нас есть то самое «письмо четырёх», которое было инициировано нами в начале ковидной пандемии. Оно подписано четырьмя федеральными министрами – здравоохранения, соцзащиты, просвещения, Роспотребнадзора. И это письмо разрешает забирать людей.

А. Петровская― Апрельское письмо?

Н. Федермессер― Да. Оно разрешает забирать людей и привлекать волонтёрские организации к помощи и работе. У нас некоммерческий сектор в пандемию оказался уникальным, лучшим, самым малокапризным и эффективным для государства партнёром. Куча людей представлены к наградам, президент говорил, что мы вообще «замечательные, спасибо-спасибо». И вот уникальность Санкт-Петербурга в том, что здесь говорят: «Ну, знаете, президент говорит, что вы уникальные и спасибо, а мы что-то как-то настороженно к вам относимся». Выглядит это так, и это, конечно, какое-то безумие.

А. Петровская― Нюта, у нас минута (остаётся на то, чтобы закончить).

Н. Федермессер― Тогда я должна главное сказать: я была на встрече с Бегловым, на следующий день, это было первое моё с ним знакомство, полтора часа, наверное, мы общались, я всё рассказала. И самое главное, что он подтвердил необходимость и межведомственного соглашения, и создания в Санкт-Петербурге работающей, с нашим контролем, службы по защите прав людей, которые проживают в интернатах. И для меня очень важно, что он поддержал и пообещал помочь «Перспективам», выделив им квартиры, для 26 человек из интернатов, которых они вытащили на период ковида. Нельзя, чтобы эти ребята вернулись обратно.

А. Петровская― Потому что это важно, да.

Н. Федермессер― Это очень важно. Для них «Эвакуация» стала эвакуацией в жизнь, и теперь нам нужно оставить их навсегда дома. У «Перспектив» сейчас запущен проект – «Дом навсегда». Одну квартиру они уже покупают на пожертвования граждан и огромное восьмимиллионное пожертвование от банка ВТБ. И акция «Помоги врачам», которая была с РАМТ – в рамках нее мы собрали деньги на одну квартиру. Но нам нужно ещё две квартиры, Беглов их пообещал, и пообещал еще отреставрировать имеющуюся в безвозмездном пользовании квартиру. Ну и вообще мы договорились «дружить домами», я напросилась в помощники. Очень надеюсь, что нас будут привлекать, а мы будем стараться быть эффективными.

А. Петровская― Мы вынуждены сегодня заканчивать, хотя добрались примерно только до третьего вопроса из моего списка. Так что придётся нам встречаться ещё раз. Спасибо. Нюта Федермессер, автор проекта ОНФ «Регион заботы», учредитель фонда помощи хосписам «Вера», директор Центра паллиативной помощи ДЗМ, сегодня была с нами. Спасибо вам большое, Нюта.