Книжная кухня. Две Ольги Берггольц: советский поэт и автор "Запретного дневника" - Наталия Соколовская - Интервью - 2020-05-15
Н. Дельгядо
―
Здравствуйте, с вами Наташа Дельгядо и мы на «Книжной Кухне». Сегодня у нас в программе соединились сразу две даты: 9 мая и блокадная катастрофа, о которой мы продолжаем помнить и говорить и после 9 мая, и 16 мая – день рождения Ольги Фёдоровны Берггольц, блокадной музы города, великой поэтессы. И сегодня об Ольге Берггольц мы поговорим с замечательным писателем, профессиональным редактором и человеком, который много сил, времени и жизни отдал изучению, исследованию судьбы и творчества Ольги Берггольц. У нас в студии Наталья Соколовская. Здравствуйте, Наталья.
Н. Соколовская
―
Добрый день.
Н. Дельгядо
―
Вы много лет занимаетесь творчеством, жизнью Ольги Берггольц. Что вас сначала больше всего впечатлило? Может быть, первыми были стихи, или биография, или дневники?
Н. Соколовская
―
Как и у всех – стихи. Первой была книжечка, которую мы делали в издательстве «Азбука», такой pocket-book маленький, с предисловием Даниила Гранина. Почему-то внимательное чтение её стихов подтолкнуло меня к поиску и прочтению дневников – тогда это ещё не было сведено в единый корпус, как это потом случилось, в 2010 году. И оказалось, что в начале 90-х её сестрой, Марией Фёдоровной, уже были опубликованы фрагменты из её дневников – и послетюремные, и частично блокадные. В начале 2000-х Мария Фёдоровна издавала книги с фрагментами второй части «Дневных звёзд», очень сильными, не подцензурными. Поразительным образом эти книги остались вне поля зрения большой читательской аудитории.Чем это объяснить… Вероятно, тем, что в советское время был сформирован канонический образ Ольги Берггольц как советского поэта периода блокады, и этот образ был настолько законсервирован, и вот этой обыденной советской и уже постсоветской пропагандой растиражирован, что пробиться к ней настоящей было как-то недосуг, что ли. В то время хлынул поток публикаций прекрасных авторов, которых мы были лишены, дневников, воспоминаний, прозы, и Берггольц как-то была задвинута. В 2010 году, к столетию, вышла книга «Ольга. Запретный дневник», где мы собрали публиковавшиеся дневники, куда были включены впервые полученные материалы следственного дела, куда Наталья Прозорова из Пушкинского Дома добавила значительное количество материалов, там же были стихи.
И надо сказать, что в 2010 году, в год столетия, произошло вот такое второе пришествие Ольги Фёдоровны Берггольц. Это спровоцировало, в свою очередь, немножко поспешить архиву РГАЛИ, в котором хранится практически весь корпус дневников Ольги Берггольц, Мария Фёдоровна туда продала. Они возобновили и активировали свою, уже когда-то начатую работу, и таким образом, в 2015 году в издательстве «Вита Нова» вышел полный корпус её блокадных дневников, с 1941 по 1945 год, с комментариями Натальи Громовой, со статьями. Потом последовала книга Натальи Прозоровой «Начало»; в 2017 году вышла книга Натальи Громовой, основанная на архиве Ольги Берггольц «Смерти не было и нет», и в этом году осуществили переиздание этой книги, с добавленными материалами. То етсь и этот год 110-летия оказался отмеченным.
Что я хочу сказать: конечно, дневник Ольги Берггольц сейчас вырастает в некий, я бы сказала, универсальный текст, который крайне современен, который можно цитировать в ситуации из нашей нынешней действительности, вплоть до сегодняшнего состояния, с этим заточением в карантине. И этот дневник, я думаю, вырастает в некое главное произведение Ольги Берггольц, для которого её проза и стихи становятся своеобразным комментарием. То есть, не наоборот – не дневником комментируем, а дневник. Потому что, конечно, если рассматривать как палимсест, то об одном и том же событии она пишет стихотворение, в «Дневных звёздах», в письме Макогоненко и в дневнике.
Н. Дельгядо
―
И в чём разница этих записей, между дневниками и стихами?
Н. Соколовская
―
Понимаете, вот эта возгонка, которая происходит от реального события до его воплощения в форме искусства, так скажем. Плюс, конечно, мы учитываем все привходящие обстоятельства, как цензура, самоцензура и так далее. То есть, для того, что понять про это событие, хорошо рядом положить одновременно стихи, письма, прозу и дневник, как основу. Тогда мы сможем понять вообще фантастическую вещь: как то советское время, с его цензурой, с его жёсткими ограничениями, которые проникали в кровь и плоть творческих людей, заставляло работать сознание писателя, искажало его, по сути дела.
Н. Дельгядо
―
Наверное, можно и важно посмотреть, как менялась со временем сама Берггольц, её записи в дневниках и стихи. Скажем, до блокады и после блокады – это два разных человека?
Н. Соколовская
―
Я бы начала отсчёт с «до тюрьмы и после тюрьмы». Потому что в блокаду – прошу прощения, но вот так – если бы не было тюрьмы, мы бы не имели поэта Ольги Берггольц. Потому что тюрьма как-то очень быстро скорректировала её понимание происходящей действительности. Например, в 1937 году Ольга Фёдоровна записывает «Иду по трупам? Нет, делаю, что приказывает партия. Совесть в основном чиста». Это 37-й год, да?В 1936 году её назначают завредакцией газеты «Литературный Ленинград», которая участвует в травле Бориса Корнилова, её первого мужа. И не исключено, что некоторые редакционные статьи того периода – они не подписывались обычно, но не исключено, что авторство принадлежит самой Ольге Берггольц. В марте 37-го Корнилов арестован, чем это закончилось, мы знаем. И в дневнике Берггольц появляется запись: «Борьку не даль. Арестован правильно, за жизнь». То есть, понимаете, ощущение человека, живущего в каком-то угаре, не приходящего в сознание.
И так и было, потому что её дневник того времени оставляет ощущение какой-то непрекращающейся истерики и метания, человек понимает, что он делает что-то не то, но не понимает, как выйти из этого порочного круга. Её выводит из этого круга тюрьма, и уже во время блокады, в апреле 1942 года она про ту арготизацию, в действиях которой она – хотя бы в отношении Корнилова – принимала участие, делает совершенно определённую запись: «О мерзейшая сволочь! Ненавижу! Воюю за то, чтобы стереть с лица советской земли их мерзкий антинародный переродившийся институт. Воюю за свободу русского слова».
По этим двум записям мы видим вот ту бездну, которую она за это время перешагнула. Конечно, её стихи, написанные после тюрьмы, были напечатаны только в сборнике «Узел», по-моему, 1965 год. До этого они ходили в списках. Вот, собственно говоря, что можно сказать об эволюции человека и поэта Ольги Берггольц.
Н. Дельгядо
―
У неё было много трагедий в жизни - вы уже вспомнили про Бориса Корнилова, но что было главной трагедией? Может быть – главной блокадной трагедией?
Н. Соколовская
―
Я думаю, что смерть второго мужа, Николая Молчанова. Собственно говоря, тут и думать нечего. Об этом все её дневники, и послевоенного периода тоже, кричат. Потому что это был человек в известном смысле (хотя Ольга Фёдоровна была человеком увлекающимся) единственный, такой камертон её жизни. Конечно, он был очень болен, у неё была возможность увезти его в эвакуацию и эта возможность была упущена. А когда она пыталась эвакуироваться вместе с ним в конце ноября – декабре 1941 года, эти усилия уже ни к чему не привели. Это вообще к вопросу об эвакуации 41-го года, потому что возили совсем другое тогда по Ладожской дороге. Ни самолётом, никак его вывезти было невозможно и он 29 января 1942 года погиб в психиатрической лечебнице на Пряжке, это в «Дневных звёздах» описано. Конечно, эта трагедия сопровождала её всю жизнь.
Н. Дельгядо
―
Берггольц вообще - большой поэт, трагический поэт. Но в первую очередь мы её знаем, как голос блокадного Ленинграда. Как сама она относилась к этой своей работе, к работе на радио, чувствовала ли давление сверху?
Н. Соколовская
―
Кстати говоря, мне кажется вот эта её вина перед Николаем ещё и потому, что она в какой-то момент (а этот момент наступил быстро, уже в сентябре 41-го) почувствовала в себе вот эти силы, поняла, какую роль может сыграть в судьбе… На самом деле, понять ещё невозможно было, потому что блокадная катастрофа была для сознания человеческого непредставима. Но она почувствовала в себе какую-то невероятную ответственность, значимость перед этим городом, какое-то своё совершенное с ним единение, и эта была тоже, наверное, одна из причин, по которой она всё-таки решила остаться в городе и Николай, в каком-то смысле, был на алтарь принесён.Что касается её текстов, конечно, это замечательные блокадные стихотворения и поэмы, в которых очень много сказано. Одни эти строки: «Такой свободой бурною дышали, что внуки позавидовали б нам», - это во время блокады! Это чёткое ощущение, когда человек не был так вот задавлен цензурой, властью, и всё-таки - был задавлен.
Недавно Нина Ивановна Попова цитировала на «Эхе» этот отрывок: «24 сентября. Зашла к Ахматовой, она живет у дворника, убитого снарядом, в подвале. Неповторимый, большой сияющий Поэт. Она почти голодает, больная, испуганная. на почти голодает, больная, испуганная. А товарищ Шумилов (секретарь Ленинградского обкома и горкома партии) сидит в Смольном в бронированном удобном бомбоубежище и занимается тем, что даже сейчас, в трагический такой момент, не даёт людям вымолвить живого, нужного, как хлеб, слова. А я должна писать для Европы о том, как героически обороняется Ленинград, мировой центр культуры. Я не могу этого очерка писать, у меня физически опускаются руки».
Запись от 22 февраля 1942 года: «Во имя чего же мы бьёмся, мучимся, обмирая, ходим под артобстрелом, готовимся к гибели? Во имя чего — чтоб владычили шумиловы? Ведь они же утвердятся в случае победы, им зачтут именно то, что они делают, - а их деятельность состоит сейчас в усиленном умерщвлении живого слова, в уродовании его в лучшем случае».
Не говоря о том, когда она оказывается в Москве – про это уже много говорилось – и понимает, что запрещено слово дистрофия, смерть в Ленинграде происходит от других причин, только не от дистрофии. Это почти как сейчас с внебольничной пневмонией, ковид это или нет, будем мы считать или нет. История повторяется, как тогда очень своеобразно считали количество погибших в блокаду, так и сейчас.
Н. Дельгядо
―
Мы вне эфира говорили о том, что очень актуальны её дневники всегда, остаются и в наше время, и о том, что можно комментировать блокадные документы дневниками Берггольц.
Н. Соколовская
―
Да. Сейчас вышел второй том «Блокады в решениях руководящих партийных органов Ленинграда». Он не комментирован. Он принципиально без комментариев, там даны только документы. Это решение составителя понятно, хотя, конечно, мне кажется, что многие вещи всё равно потом нужно будет комментировать.Например, мы читаем запись от 16 марта 1942 года об объявлении заёма у населения.Ты помнишь, Наташа, что этими заёмами наши мамы, бабушки потом выклеивали в туалете стены. Значит, объявление заёма у населения: «Надо провести большую работу. Если проведём большую политическую работу по предприятиям, учреждениям и в особенности по домохозяйству, тогда (внимание!) не потребуется отсрочивать выдачу продовольственных карточек». То есть, понимаешь, о чём говорится? Март – это ещё продолжение смертного времени, которое началось в ноябре. Люди умирают по 100 тысяч…
Н. Дельгядо
―
И если ещё планировать задерживать выдачу карточек…
Н. Соколовская
―
Да. И они обсуждают вариант, чтобы людей заставить покупать заём, отсрочивать получение карточек. И мы читаем, 23 марта из Москвы Берггольц пишет про Ленинград, потому что она связь поддерживает с Ленинградом: «Трупы, на улицах голод, дикий артобстрел, немцы на горле. Теперь запрещено слово «дистрофия» — смерть происходит от других причин, но не от голода! О, подлецы, подлецы!» И в то же время руководство Ленинграда принимает решение о возможной задержке выдачи продовольственных карточек. По-моему, это крайне говорящее. Но что поразительно, через весь дневник Берггольц красной нитью проходит одна мысль. Он вообще очень универсальный текст о блокаде, там достаточно того, чтобы изучать блокаду по дневнику.Но мысль одна там проходит красной нитью: «После войны всё должно быть иначе. Так, как было раньше, невозможно жить». 14 августа 1941 года она записывает: «Я думаю, что правда — лучшее оружие против слухов и паники. Прямой разговор о них, прямой удар по слухам — тоже. Все эти мои агит-стишки, наша агитация — жалкая кустарщина. Должны выступать «отцы города», — с открытым, прямым словом, но они молчат, их как бы и нет… И масса нелепых, почти — да нет, прямо преступных действий, — как, например, первая эвакуация детей, затем — паника, которую подняли управдомы при второй нашей эвакуации, рытье траншей на Средней Рогатке и так далее. Бездарно-с! Эх, ну, что тут. Наша вина – мы и расплатимся, в случае чего. Надо любой ценой побить Гитлера, а там увидим…»
17 сентября она записывает: «Мне совестно, что я, политорганизатор дома, ухожу из него. Но, черт возьми, я же здесь абсолютно бесполезна, на 100 % бесполезна, моя санитарная сумка и прочее — это та же видимость, та же ложь, что была и есть повсеместно. И стыдно отказываться даже от этой видимости — такова инерция подчинения уже отрицаемой системе». 24 сентября: «Надо уничтожить фашизм, надо, чтобы кончилась война, и потом у себя все изменить». 14 октября: «Как я ни злюсь, как ни презираю я наше правительство, – господи, я же русская, я ненавижу фашизм еще больше, во всех его формах, – я жажду его уничтожения – вместе с уничтожением его советской редакции».
12 апреля 1942 года в Москве она записывает: «…Живу двойственно: вдруг с ужасом, с тоской и отчаянием, слушая радио или читая газеты, понимаю, какая ложь и кошмар все, что происходит, понимаю это сердцем, вижу, что и после войны ничего не изменится. …Но я знаю, что нет другого пути, как идти вместе со страдающим, мужественным народом, хотя бы все это было – в конечном итоге – бесполезно…»
Н. Дельгядо
―
Как-то эти мысли преломлялись, отражались в её стихах?
Н. Соколовская
―
Вот стихотворение, внимание, датированное 1948-49 годом – то есть, это 3-4 года после войны, это уже после 46-го года – постановления «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“», и это на самом кануне «Ленинградского дела».На собранье целый день сидела – то голосовала, то лгала... Как я от тоски не поседела? Как я от стыда не померла?.. Долго с улицы не уходила – только там сама собой была. В подворотне – с дворником курила, водку в забегаловке пила... В той шарашке двое инвалидов (в сорок третьем брали Красный Бор) рассказали о своих обидах,– вот – был интересный разговор! Мы припомнили между собою, старый пепел в сердце шевеля: штрафники идут в разведку боем – прямо через минные поля!.. Кто-нибудь вернется награжденный, остальные лягут здесь – тихи, искупая кровью забубенной все свои н е б ы в ш и е грехи! И соображая еле-еле, я сказала в гневе, во хмелю: «Как мне наши праведники надоели, как я наших грешников люблю!»
Вот такое стихотворение, которое и в войну задевает, и в послевоенное время, и, собственно говоря, всё время, которое происходило потом.
Н. Дельгядо
―
Наташа, насчёт войны и послевоенного времени: как-то менялось отношение официальное к Ольге Берггольц? Вот сейчас ей ставят памятники, когда-то её запрещали.
Н. Соколовская
―
Её не то чтобы… Во-первых, её стихи некоторые блокадные и послетюремные публиковались – то есть, власть Ольгу Фёдоровну побаивалась и за ней как бы присматривала. О похоронах её сообщили в день похорон, чтобы не было столпотворения, чтобы блокадники как можно позже узнали, чтобы меньше было народа – но при этом памятники делали. Замечательный, кстати говоря, барельеф при входе в Дом Радио справа – я не помню, в каком году он был сделан. Потом, доска на доме №7 на улице Рубинштейна, на Гороховой улице памятник тоже во дворе, на Чёрной речке в сквере памятник – не она сама, но некая такая композиция. В 2016 году в Палевском саду в Невском районе был очередной памятник Ольге Фёдоровне Берггольц поставлен.Но меня как-то всегда умиляет, такое странное чувство… Чиновники ставят памятники Берггольц как положено, как надо сделать, потому что они знают же, что память блокады, «ленинградская Мадонна» и так далее, весь этот набор штампов, которые с советского времени в голове существуют. Они, тем не менее, не очень догадываются, что они ставят памятник человеку, который является их очень серьёзным оппонентом. И это интересная улыбка времени, горькая улыбка.
Н. Дельгядо
―
Это такая, официальная память. А читательская?
Н. Соколовская
―
Ольгу Фёдоровну очень-очень читают, и её дневники были совершенным откровением для многих людей. Мы знаем, какие отзывы были на блокадные дневники, на книгу Натальи Громовой, которая сейчас вторым тиражом выпущена. Фильмы были сделаны, Аллы Чикичёвой «Блокада: эффект присутствия» к столетию, и Лены Якович фильм «Голос» замечательный. Ольгу Берггольц – да, читают.
Н. Дельгядо
―
И 16 мая будет заочное отпевание, вы говорили.
Н. Соколовская
―
Да, это очень трогательное решение приходского совета Владимирского собора. Потому что неизвестно, отпевали её или нет, мы не знаем про это ничего. Может быть кто-то сам, частным порядком. Но было ли отпевание и панихида – мы не знаем. И вот сейчас будет заочное отпевание и панихида проведены, и в этом есть какое-то провидение, свой смысл, потому что всю жизнь Ольга Фёдоровна хранила иконку «Ангел Благое Молчание». Она её хранила даже тогда, когда прогоняла батюшку, которого привела её мать на похороны дочери Ирины в 36-м году. Даже стихотворение у неё есть, тоже очень значимое, как мне кажется, для нашего времени, как раз про эту икону. Это стихотворение 1952 года, когда она была на строительстве Волго-Донского канала, который строился, как мы знаем, силами заключённых. И в своих дневниках об этом Ольга Берггольц пишет:Достигшей немого отчаянья, давно не молящейся Богу, иконку «Благое Молчание» мне мать подарила в дорогу.
И ангел Благого Молчания ревниво меня охранял. Он дважды меня не нечаянно с пути повернул. Он знал...
Он знал, никакими созвучьями увиденного не передать. Молчание душу измучит мне, и лжи заржавеет печать...
О том, она не могла себе представить, что дневники, которые она хранила, страшные дневники по отношению к самой себе и страшные, потому что их просто опасно было хранить, когда-то дойдут до читателя и станут тем значимым (я думаю, ещё на многие десятилетия) в нашей стране, чем они стали.
Н. Дельгядо
―
Спасибо большое. У нас в студии была Наталья Соколовская, мы говорили об Ольге Фёдоровне Берггольц в преддверии дня её рождения 16 мая. Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссёр илья нестеровский и я. Автор, наташа Дельгядо. Всего доброго, читайте.