Книжная кухня: Ахматова о блокадном и послеблокадном городе. - Нина Попова - Интервью - 2020-05-08
Н. Дельгядо
―
Сегодня, в преддверии 9 мая, мы естественно не можем не вспомнить о войне и о блокаде. И как-то так мы привыкли, что блокадной музой города Петербурга является Ольга Берггольц. Но у Петербурга есть ещё одна муза, не только блокадная, а вообще – это, конечно, Анна Андреевна Ахматова. И мне кажется, что несмотря на то, что она не застала блокаду, застала очень небольшую часть блокады, послеблокадный город, не может так быть, чтобы её творчество, её жизнь, её судьба не были связаны с этой огромной трагедией – наверное, главной трагедией для нашего города. И сегодня об Анне Ахматовой и о блокаде мы поговорим с президентом Фонда друзей музея Анны Ахматовой, Ниной Ивановной Поповой. Здравствуйте, Нина Ивановна.
Н. Попова
―
Добрый день.
Н. Дельгядо
―
По сути дела, Нина Ивановна Попова была создателем музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме – конечно же, с командой-группой единомышленников.
Н. Попова
―
Одной из создателей.
Н. Дельгядо
―
Я специально подчёркиваю! И многолетним директором музея. Но сегодня я представляю её уже не как директора, а как президента Фонда друзей музея. Наверное, самый первый общий вопрос, Нина Ивановна: как связаны Ахматова и блокада? В личном плане, в творческом плане.
Н. Попова
―
Связаны очень тесно и в личном, и в творческом. Хотя действительно, Наташа, вы правы: она была эвакуирована из Ленинграда 28 сентября 1941 года и вернулась 1 июня 1944. То есть, от начала войны до эвакуации прошло всего 90 дней. Если говорить о блокаде, с 8 сентября – то всего 20. Но, понимаете, на то она и поэт с каким-то великим глубинным чувством истории и понимания человека, слышания и чувствования его, чтобы, присутствовав на таком коротком отрезке времени, что-то понять очень важное, тоже глубинное.Надо сказать, что Ольга Александровна Берггольц к ней пришла… Ахматова жила тогда уже в доме на канале Грибоедова, перебравшись туда из центра, где очень сильно бомбили. А она воспринимала бомбёжки какой-то физиологической частью себя. Она жутко страдала, жутко боялась, смертельно боялась этого звука падающих бомб, и ей нужно было уйти обязательно из центра. И там, на канале Грибоедова, она какое-то время жила.
Берггольц пришла к ней, увидела её в комнате – она жила в подвальном помещении, бывшей дворницкой, это было, наверное, начало сентября – и запомнила её слова. Замечательные слова: «Я ненавижу Гитлера, я ненавижу Сталина, всех, кто кидает бомбы на Ленинград и Берлин, кто ведёт эту позорную и страшную войну». И Берггольц тогда, 26 сентября, за 2 дня до отъезда уговорила её на выступление по радио, которое записали прямо там, в квартире Зощенко.
Н. Дельгядо
―
А сохранилось это выступление?
Н. Попова
―
С архивами радио вообще сложно, тем более военными. Нет. Но мы знаем текст. Текст довольно… Понимаете, что интересно, хорошо, что вы об этом сказали – он пафосный. Очень. Это ещё самое начало, это ещё вот это преодоление физического ужаса и страха. «Эта вера в победу, в преодоление крепнет во мне, когда я вижу ленинградских женщин, которые просто и мужественно защищают Ленинград». Такой вполне… Как бы сказать? Патетически пафосный текст самого начала войны. Как это всё потом изменится!Что хорошо с Ахматовой, когда об этом думаешь и говоришь: она никогда не застывает на одной точке зрения, на одной оценке, на одном уровне взгляда. Потому что она чувствует, как меняется её видение ситуации, видение обстоятельств и как она на это должна реагировать. Итак, она в Ташкенте эвакуацию почти 3 года, 2 с половиной.
Н. Дельгядо
―
В это время она пишет что-нибудь о блокаде?
Н. Попова
―
Она пишет о Ленинграде. То, что можно узнать – а узнать почти ничего нельзя, потому что в официальных сводках почти ничего нет. Когда в начале 1942 года она встречается в Ташкенте с Пуниными – эвакуированными, прожившими зиму с 1941 на 1942, у неё страшное впечатление от того, что она видит. И Лидия Корнеевна Чуковская, которая с ней была, записала: «Страшные, страшные лица ленинградцев».Но ведь никто, даже те, кто вернулись, прошли первую блокадную зиму, никто подробно, в деталях ни о чём не говорит. Об этом невозможно говорить. Не потому, что нельзя – просто это в слова облечь невозможно. Они знают только сводки, и это очень мало. Но, тем не менее, она пишет прекрасные стихи, лишённые пафоса, очень человеческие. Она вспоминает свою жизнь – ещё ту, августовскую, сентябрьскую, когда велено было рыть в саду противотанковые оборонные щели, и они это делали в саду Фонтанного дома. Она вспоминает мальчиков – своих соседей Смирновых, мальчиков, которых она нянчила до войны. И посвящённые им стихи:
Щели в саду вырыты, Не горят огни. Питерские сироты, Детоньки мои!
Стихи именно очень человеческого ракурса и взгляда на блокаду, и сострадания. В 1943 году в Ташкенте официально вышел её сборник таких стихов, написанных о войне, о блокаде 1942-1943 года. И Надежда Яковлевна Мандельштам, прочитав этот сборник… А он был сумбурный, недостаточно выверенный, со всякими вполне проходными стихами. Тем не менее, она сказала: «Господи, стихи горькие и прекрасные. С ними хоть на смерть идти – и умирать не страшно».
Н. Дельгядо
―
Я хотела спросить, какие, по-вашему, лучшие военные стихи Ахматовой?
Н. Попова
―
Вы знаете, два разных, полярных. Одно – очень любимое мной «Мужество», которое она написала в начале 1942 года, 23 февраля, в Ташкенте. Это прекрасные стихи, напечатанные, между прочим, вначале марта в газете «Правда». Это уникальный случай. Ахматову газета «Правда», орган Центрального комитета Коммунистической партии ВКПБ, никогда не публиковала. И причём, понимаете, стихи, в которых нет такого лозунгового, которое были разлито повсюду: «Убей врага!», «Смерть врагу!». Этого нет. А есть прекрасные стихи.Мы знаем, что ныне лежит на весах И что совершается ныне. Час мужества пробил на наших часах, И мужество нас не покинет. И мы сохраним тебя, русская речь, Великое русское слово. <…> Свободным и чистым тебя пронесем, И внукам дадим, и от плена спасем Навеки.
Это потрясающий пафос, это почти клятва. И это её профессия, её предназначение.
Н. Дельгядо
―
Это торжественность, мне кажется, а не пафос. Но спорить не буду.
Н. Попова
―
Торжественность, согласна. Она вообще не пафосный человек. Но всё-таки, видимо, тот уровень торжественности, который очень близок уже к пафосному. А вместе с тем, когда она вернулась: «Причитание».Ленинградскую беду Руками не разведу, Слезами не смою, В землю не зарою. Я не словом, не упреком, Я не взглядом, не намеком, Я не песенкой наемной, Я не похвальбой нескромной А земным поклоном В поле зеленом Помяну…
И это было написано ею… Возвращение в Ленинград в июне 1944 было для неё очень острым, неожиданным и драматическим переживанием того, что она увидела в городе.
Н. Дельгядо
―
Вот про её возвращение в послеблокадный город: сохранились воспоминания, записи, как она его воспринимала и почему?
Н. Попова
―
Очень много дневниковых записей Софьи Казимировны Островской, прежде всего. Это не воспоминания, это дневники. Для Ахматовой, конечно, возвращение было осложнено разрывом с Владимиром Георгиевичем Гаршиным – её давним другом с 1937 года, сердечным другом, близким ей человеком. И как она достаточно открыто говорила в Ташкенте: «Я возвращаюсь к мужу». Но он встретил её на перроне…
Н. Дельгядо
―
И спросил: «Куда везти?».
Н. Попова
―
Чего она никак не ожидала. Отвёз её к семье Рыбаковых на набережную Кутузова, где она жила до сентября. Она пыталась понять – и не поняла. Она не поняла, что перед нею человек, который ей до войны свято поклонялся, знаете, как в романах старых, который в муфте носил ей из своей квартиры, своего дома – он был женат – подогретый бульон в баночке, с улицы Рубинштейна на Фонтанку, чтобы она поела. Он поклонялся ей, понимая, конечно, некоторые сложности её характера в общении и в общежитии, что называется, по отношению к нему. Но он остался в этом городе, и он был его главным патологоанатомом. И через его руки, через его сознание прошли тысячи людей. Он уже в конце 1941 года рассказывал Томашевским о смерти 650 тысяч человек.
Н. Дельгядо
―
От голода.
Н. Попова
―
И потом он выпустил книгу, которая называлась «Там, где смерть помогает жизни», смысл которой был в том, чтобы понять изменения – биологические, человеческие, психические изменения человека во время голода. Он говорил о своей практике врача: «Парализуется душа к вечеру. Выработана личина участия. Принимаешь на себя тяжесть горя и ужас родственников умерших». Вот этот человек встречал её, вернувшуюся из Ташкента. Сложная жизнь в Ташкенте, но, тем не менее, очень далёкая от того, что происходило в этом блокадном голодном городе. И вот тогда он спросил: «Куда вас везти?». И она не поняла, не приняла, увидела в этом измену, эгоизм, сумасшествие.Наверное, какая-то деформация личности происходила, но он прошёл через миллион ушедших от голода жизней. Ему сейчас было невозможно вернуться к самому себе 1937 года, и мысли об этом бульоне в муфте – это была литературщина, это была не жизнь. Анна укоряла его очень, писала стихи:
А человек, который для меня Теперь никто, а был моей заботой И утешеньем самых горьких лет.
Это омрачило, прежде всего, конечно… Вернее, повернуло восприятие города для Ахматовой с ощущением, общаясь с теми людьми, которые были рядом: что-то в них произошло.
Н. Дельгядо
―
Насчёт изменений в психике: это же Ахматова говорила, что все женщины ненормальные в послеблокадном городе?
Н. Попова
―
Она говорила страшнее даже. Скажем, то, что записывала с её слов Софья Казимировна Островская: «Я не знаю, как можно здесь жить. Здесь же никого нет! Это пустой город. Смотрите, всё держалось на нескольких стариках, они ушли – и ничего не осталось. Как страшно обнажились люди во время этой вашей…», – и тут она иронически, саркастически говорит – «…этой вашей великой блокады. Эти 2 миллиона теней, умерших с голоду. Этого нельзя было допустить, нужно было эвакуировать всех в августе, в сентябре, оставить 50 тысяч – на них хватило бы продуктов. Чудовищная ошибка властей, падение людей, озверение людей». И она дальше продолжает: «Семья Смирновых, которая жила рядом – жена рассказывает, как спрашивала мужа: «Какого ребёнка зарежем первым?» А я этих детей на руках носила. Героев нет. Если женщины вынесли тогда, дело в их жировых прослойках, а не в героизме».И это говорила она в 44-м. Помните, её речь описывала тогда Берггольц: «Я вижу ленинградских женщин, которые просто и мужественно защищают Ленинград». Вот ей это дорого. Пусть сейчас здесь в этой фразе, сказанной Островской, есть некая личностная острота, слишком сильная, слишком резкая. Вот тогда был пафос и патетика про женщин, которые будут защищать. Да, но защищать и жить здесь – только без пафоса и патетики, скорее, опять же... Первые месяцы осмысления блокады – мне кажется, что для неё это был ужас. Она никак не могла с этим озверением человека, что она чувствовала, писать. Это был, как она думала, чувствовала - потерянный город. Это тень города, это не город её юности, молодости, жизни.
Она уезжала, зная, что здесь остаётся – написан «Реквием» ею. Здесь остаются лагерные очереди, тюрьма «Кресты», где сидел её сын. Она знала, что это тюремный город, но город, который прошёл эти 900 дней… Есть же замечательная книга Ольги Фрейденберг, сестры Пастернака, которая называется «Осада человека». Есть замечательные наблюдения Лидии Яковлевны Гинзбург, что блокадная жизнь - по смыслу, по потере человеческого в человеке - равна была тюремной жизни. Вот Ахматова это остро почувствовала, но не сразу, не в первых стихах, написанных здесь. Мне кажется, что это произошло, когда она поменяла форму стихотворения на форму поэмы. Это была «Поэма без героя».
Она начала её до войны, накануне наступления нового 1941 года, в двухлетнюю годовщину гибели Осипа Мандельштама в лагере – 27 декабря 1940. Она продолжала её в Ташкенте. Читала, но никто не понимал, о чём это, не слышали и неадекватно реагировали. И, видимо, сейчас – это был уже май 1945-го – она стала продолжать «Поэму без героя», где, казалось бы, что было? Вспоминала Петербург до Первой мировой войны и свою молодость. Но потом это шло воспоминаниями о Мандельштаме, который ей сказал ещё в 34-м на улице в Москве: «Я к смерти готов». Жертвенность, которая была в людях её поколения – и то, что происходило сейчас.
Н. Дельгядо
―
Но в 1946 году, видимо, где-то одновременно с «Поэмой без героя», она пишет стихи «Мой городок игрушечный сожгли», которые печатаются в журнале «Звезда». Как ваши ощущения, вот эти печально известные постановления о журналах «Звезда» и «Ленинград», всем известные печальные страницы в истории культуры, в личной ахматовской истории – они как-то связаны с темой блокады? Как вы думаете?
Н. Попова
―
Вы знаете, я думаю, что это глубже блокады. Дело в том, что у неё в сборник «Из шести книг» выходит перед войной, 1936 год. Мы знаем решение, которое принято было на уровне ЦК, о резко негативном отношении к этому сборнику Ахматовой, о том, что он изымался из продажи. И, собственно говоря, шло это от Жданова, от его аппарата ждановского. Решения эти сейчас опубликованы, мы их знаем. Тогда ещё, до войны шла по-прежнему речь о том, что стихи, воспевающие прошлое, дворянскую жизнь, ненужные идеалы… Что она – совершенно несовременный поэт, что она не чувствует биение, так сказать, сердца современного человека и его успехи в труде. Нет, это начинается ещё там, в 1938-1937.Реакция на её сборник, единственный вышедший после 16 лет непечатанья – там заложено отношение. Мы так до конца и не понимаем, что такое постановление 1946 года, которое выбрало эти два имени – Ахматова и Зощенко.
Н. Дельгядо
―
В музее Анны Ахматовой сохраняется память об отношениях Анны Ахматовой и блокады?
Н. Попова
―
Конечно. Это для нас, прежде всего, «Поэма без героя», и комната, в которой она начинает поэму. Из которой она уезжает, в которой всё остаётся, когда она покидает Ленинград, и куда она возвращается в 44-м. С сентября 1944 года она там живёт. Конечно, это не просто блокада. Это начало её, связанное с «Поэмой без героя», и конец блокады с возвращением Ахматовой и появлением Берлина в этом доме. И ещё – с финалом «Поэмы без героя». Понимаете, что очень важно для того, чтобы понять отношение Ахматовой к блокаде: она стала оценивать блокаду как продолжение истории страны в XX веке, «Память без героя» – как своего рода продолжение «Реквиема». Потому что в мае 45-го она карандашом напишет эпилог «Поэмы без героя»:Как тоннелями и мостами Загремел сумасшедший Урал. <…> От того, что сделалась прахом, Обуянная смертным страхом И отмщения зная срок, Опустивши глаза сухие И ломая руки, Россия Предо мною шла на восток.
Это был первый набросок, потому что потом он будет дополнен, спустя 8 лет:
И открылась мне та дорога, По которой ушло так много, По которой сына везли.
Но это был первый ход к тому, чтобы рассказать о том, что шедшая на восток в эвакуацию и в лагеря страна. Это было продолжение темы страдания и искупления этого страдания, которое выпало на историю Ленинграда, Петербурга, на историю страны в XX веке. Как-то она для себя поворачивала блокаду как часть огромного испытания, трагичнейшего испытания в истории страны в XX веке.
Н. Дельгядо
―
Мы говорили о дорогом для нашего города имени Анны Ахматовой, о страшной истории блокады в преддверии 75-летия Победы. И говорили с дорогим для нашего города человека, одним из создателей музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме Ниной Ивановной Поповой. Спасибо большое, Нина Ивановна.
Н. Попова
―
Спасибо.
Н. Дельгядо
―
Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссёр Илья Нестеровский и я, автор Наташа Дельгядо. Всего доброго. Читайте.