Чаадаев: Этот день глазами жителей разных лет - Михаил Мельниченко - Интервью - 2020-04-29
29.04.2020
Чаадаев, 29.04
М. Нуждин
―
Добрый день! Я Марк Нуждин. Это программа «Чаадаев». Сегодня у нас директор центра изучения эго-документов «Прожито» Европейского университета в Санкт-Петербурге Михаил Мельниченко. Здравствуйте! Я знаю, что ваш центр отмечает годовщину. Об это буквально пару слов. А для наших слушателей я объясню: вы занимаетесь документами, которые люди пишут, фактически, для себя – дневники, воспоминания и т.д. И наша программа будет построена вокруг сегодняшней даты: что происходило сегодня в разные годы. Конечно, вы занимаетесь не только этим – в чем заключается ваша работа?
М. Мельниченко
―
Наш центр создает электронный архив документов личного происхождения. Как вы правильно сказали, это дневники, воспоминания, переписка. Пять лет назад мы начинались как проект, посвященный личным дневникам – 24 апреля наш день рождения, потому что тогда появился наш поисковый сайт, датированный ежедневно. С помощью нашего сайта можно посмотреть, что в тот или иной день было записано в дневник в разных городах людей разных социальных траекторий – безвестных, анонимных, крестьян, представителей Высшего советского руководства. Наш корпус текстов принадлежит 2000 авторам с XVIII века по наши дни.
М. Нуждин
―
То есть это такая народная история.
М. Мельниченко
―
Народная история, но зафиксированная людьми, которые могут писать – важный критерий отбора. Для ХХ века мы довольно демократичны, а в XIX века дневники писали скорее представители дворянства или высшего класса.
М. Нуждин
―
А 29 апреля?
М. Мельниченко
―
Когда мы готовились к передаче, я оказался в трудном положении, потому что материалов от этого дня много – около 1300 записей. И я боюсь заходить на наш сайт, потому что эта магия увлекает: слушателям известно, что можно зайти на википедию за одной вещью и просидеть там несколько часов. Я захожу посмотреть, что было 7 апреля, а нахожу себя за тем, как читаю конфликт советских пионеров в сентябре. Или сопереживал автору, который умирал от голода. Но я сделала подборку. Но надо уточнить перед тем, как мы начнем, что 29 апреля до 1918 года будет 16-17 апреля, в зависимости от века.
М. Нуждин
―
Дорогие слушатели, находясь в 29 апреле 2020 года, оглянитесь вокруг, представьте себе этот день много лет назад, чтобы понимать свое место в истории рядом с теми людьми, о которых мы будем говорить.
М. Мельниченко
―
Первая наша запись от 29 апреля датируется 1723 годом. У министра финансов запорожского войска Якова Марковича в пути сломалось колесо у коляски в дороге, и он был вынужден остановится на один день для замены колеса. И в общем, по нашим архивам весь XVIII век этим колесом исчерпывается, потому что есть еще около десятка записей этого дня не сильно информативных. Основной наш материал начинается уже в XIX веке и очевидно в 1812 году, потому что в центре внимания историков и публикаторов скорее дневники военного времени. Это будет видно и после: как только начинается какой-то военный конфликт, тут же люди начинают вести дневники – поэтому у таких дневников больше шансов быть опубликованными и известными.
М. Нуждин
―
Люди начинают осознавать, что они современники каких-то великих событий?
М. Мельниченко
―
Да. Или их жизнь становится настолько трудной, что им необходим собеседник, которого нет рядом – это попытка справиться или отстраниться от своих переживаний. XIX век открывается записями нескольких генералов Отечественной войны и офицеров, участвующих в заграничном походе российской армии. Где-то здесь появляются записи Василия Жуковского, который начал вести дневник в 1804 году и вёл его 40 лет – и практически всю первую половину XIX века мы будем знать, с кем он обедал, завтракал или ужинал, с кем он был за столом, с какими отношениями. в 1929 году от 29 апреля у нас появляется первая женская запись – это важно, потому что как только мы начинали этот проект, у нас было общее представление, что дневник – женский жанр, и что с женскими текстами мы будем работать чаще, чем с мужскими. Но обработав 100-150 авторов мы заметили существенный гендерный перевес: на один женский дневник приходится два мужских. Но вот в 1929 году внучка Кутузова Дарья Фёдоровна Фикельмон: записала свою грусть от разлуки с любимой подругой. Дальше десятилетиями дневники ведут очень светские люди – писатели, музыканты, литераторы – в целом, эти записи дают нам светскую хронику и описывают все события литературной жизни. В 1847 в эту общую канву вплетаются записи 18-летнего Льва Толстого: он начал его в мае, когда находился в больнице с дурной болезнью. Это был один из первых серьезных уроков его жизни – он хотел сделать выводы и думал, что дневник – это отличный инструмент превращения в идеал. И 29 апреля он записывает свои планы на ближайшие годы помещиком: какие науки он должен изучить и что достичь. Он оставит больше 5000 ежедневных записей.
М. Нуждин
―
Какого рода план? Что он там отмечает в качестве целей?
М. Мельниченко
―
Он собирается выучить пять языков, прослушать несколько курсов – придерживаться правильного образа жизни. Но весь его дневник наполнен такими планами и сокрушения, что он сегодня нарушил обещания и т.д. Это свойственно для людей, которые занимаются самосовершенствованием: постоянное уныние перед невозможностью достижения той планки, которую ты перед собой поставил.
М. Нуждин
―
Так что, если у кого-то сегодня что-то не получается – Лев Толстой с вами.
М. Мельниченко
―
В этом смысле он всегда с нами. Во второй половине XIX века ведение дневников становится популярным среди чиновников и верховного духовенства, которое тоже занимается организацией. Самые известные и востребованные у историков чиновник министерства народного просвещения Никитенко, Петр Валуев, министр внутренних дел. Чуть позже военный министр Милютин. Эти записи, наполненные всякими докладами, планами, встречами с государем, теснят светскую хронику – их даже устаешь просматривать. Для меня была очень приятная встреча с Миклухо-Маклаем, которые посреди всех рабочих дел неожиданно плыл с острова Били-Били и встретил молодых папуасов с острова Гада-Гада – описание их встречи, трапезы, общения, которое произвело на него хорошее впечатление, потому что они поразили его физической гармоничностью, умными лицами и манерами вести диалог. И мне было приятно пережить с ним этот день.
М. Нуждин
―
Это можно адресовать всем, кто находится сегодня на самоизоляции – не унывайте, хорошие времена вернутся.
М. Мельниченко
―
Последние два десятилетия XIX века – время, когда традиция ведения дневника демократизируются: его начинают вести и крестьяне, и горожане, и купцы. В 1888 году от 29 апреля мы встречаем первую запись крестьянина, который был по делам в Москве и в последнее воскресение ходил к Сухаревской башне «дивился, что народу очень много». После чего он отправился обратно в село Спас-Мякса Читинской волости Пошехонского уезда, где еще несколько лет вел дневники. Чуть позже мы встречаем запись, ключевую для ведения дневников фигуру Елизавету Дьяконову – эмансипированная слушательница бестужевских курсов в Петербурге. Она хотела связать свою жизнь с юриспруденцией, но ей это не удалось из-за запрета на профессию для женщин – она отправилась в Сорбонну, где у нее тяжело сложилась жизнь из-за проблем с жильем и здоровьем, неудачным романом – она умерла на пути в Россию. После смерти брат опубликовал ее дневники, которые были популярны и до революции выдержали несколько переизданий – она стала ролевой моделью для русских эмансипированных женщин. 29 апреля она написала запись о своем преклонении перед Наполеоном, что если бы она был его современницей, то построила бы ему храм и что она готова простить ему даже пренебрежительное отношение к женщинам. Меня очень насмешило, что в нашей поисковой ленте следующей записью оказалась запись с Сахалина народовольца Ивана Ивачева, отца Хармса, который описывал сон об обнаженной женщине, которая ему пригрезилась. Ивачев вел дневник на каторге в ссылке и раз в несколько записей у него попадаются сны, совершенно чудные, чувственные и забавные.
М. Нуждин
―
Это нам говорит о том, что куда бы человека не кидала – в Сорбонну или на Сахалин – он все равно остается человеком.
М. Мельниченко
―
И дальше крупная тематическая группа – дневники русско-японской войны. В 1904 году 29 апреля Николай II в своем много раз публиковавшемся дневнике записывает как прибывает команда Варяга и корейцы, их торжественно встречают, производят парад и молебен. И в это же день раненый офицер Федор Шикуц, которого носят и роняют китайские носильщики от поселка к поселку в поиске госпиталя и свободных мест, чуть не сходит с ума от боли. Но я думаю это отредактированная запись, потому что ее публиковали в газете.
М. Нуждин
―
Да, когда человек умирает от боли, ему некогда фиксировать свои впечатления на бумаге.
М. Мельниченко
―
Да, у нас много таких авторизованных текстов с неочевидной жанровой природой. И в этот же день епископ Николай Касаткин, Николай Японский, который позже признается святым (он последние 30 лет проповедовал в Японии, руководил церковной миссией), описывает, что сейчас происходит в Японии: местные христиане приносят ему пирожки и печенье, утешают, полиция охраняет христиан и пасхальная служба проходит успешно, все японское население осуждает разорение христианских кладбищ, которое было за неделю до. Жизнь продолжается.
М. Нуждин
―
И это в разгар войны!
М. Мельниченко
―
Все так, но несколько тысяч христиан в Японии остаются и продолжают свою жизнь. И буквально через два года Николай Японский станет епископом японским и токийским. Первая русская революция в наших апрельских записях почти никак не представлена, зато произошел взрыв дневниковых записей во время Первой мировой войны, Гражданской войны и революции. Огромное количество дневников участников Белого движения мы видим, как они пытаются, а потом продолжают вести дневники за границей и лагерях. Появляются первые дневники людей, воюющих на стороне красных. А в тыловом дневнике кристаллизуются две важных темы. Во-первых, меняется информационный фон – в дневниках образованных людей начинают фиксироваться множество слухов. Во-вторых, ухудшается продовольственное снабжение – люди записывают цен на черном рынке, истории с покупкой-продажей вещей, получении пайков. И вот типичная запись для этого времени из дневника Николая Мендельсона: «Поляки наседают на юге, Киев под угрозой», рассказы о фантастических успехах, о большевиках, которые уже подготовила правительства для Прибалтики во главе с Дзержинским. По другой версии, Дзержинский будет руководить карательной экспедицией, направленной на Украину. В следующем году 1921, в этот же день, он записывает характерную историю: «Приходит в советскую лавочку мужчина, приказчица видит на нем костюм, который видела на недавно похороненном ею муже. Он купил его на Смоленском, оказываются работники кладбища раздевают покойников и продают их вещи на рынке». Вот, быль.
М. Нуждин
―
А автор ссылается на что-нибудь или описывает то, что слышал?
М. Мельниченко
―
Мендельсон – филолог, который записывает практически всё, что слышит на улице. Он понимает, что это устная традиция. Непонятно, верит ли он этому или нет, но в его дневниках крупнейшая коллекция политических анекдотов революционного времени, 1920-х годов, городских легенд, которые нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.
М. Нуждин
―
Получается, смутное время порождает интересную накипь.
М. Мельниченко: 1920
―
е годы – время, когда появляются первые дневниковые записи советских людей. Те ребята, которые родились в 1910-е годы начинают вести подростковые дневники – и мы видим, что важно для советской молодежи. И в 1927 году мы можем прочитать запись 16-летней Ольги Берггольц, влюбленной в своего будущего мужа Бориса Корнилова, она борется за него с девочкой постарше. появляется запись молодого студента Николая Новикова, который позже станет послом Советского Союза в Америке в середине 1940-х годов. В начале 1930-х годов по дневниковым записям очень заметен голод, который в это время считается сезонным, но тут он становится фатальным. Людям максимально тяжело. И один из наших авторов Измайлов, крестьянин, который вел дневник на протяжении 20 лет практически каждый день – и каждый апрель она записывает. Как тяжело приходится его семье. И в 1934 они голодуют и несмотря на то, что они едят последний хлеб из испорченной муки с отрубями, в селе все равно продается водка – из-за страданий и горя он пьет черную. В это же самый день, но годом позже, мы встречаем удивительную запись родственницы первой жены Сталина Марины Сванидзе о том, как она приходила в гости в кремль на детский праздник и дочка Сталина Светлана захотела покататься на метро – тут же организовали детский выезд в метро. К которому присоединился сам Сталин. И в обстановке огромной неразберихи группа советских вождей с детьми поехала катать в метро от Смоленской до Сокольников: для них освободили один вагон в поезде, публика приветствовала Сталина, началась свистопляска. Они покатались на метро, вышли на Смоленской, а машина, которая должна вести их обратно в Кремль не приезжала, поэтому ловили попутные машины из спецгаражей – Сталин отправлял женщин и детей в Кремль на попутках.
М. Нуждин
―
Это 1934 год? Тогда вожди спускались в метро и его не перекрывали? В соседнем вагоне ехали другие люди.
М. Мельниченко
―
Понятно, но это очень короткий дневник, потому что Марина Сванидзе арестована и погибла во второй половине 1930-х годов. И мы приближаемся ко второй половине 1930-х, когда люди не так часто вели дневники или были с ней откровенны, как обычно.
М. Нуждин
―
Они должны были понимать, что это первые в очереди компрометирующее их материалы.
М. Мельниченко
―
Из дневников, что не побывали в руках следователя, в 1937 году Гладков записывает о склоках в Союзе писателей, что это личные разборки под соусом политических. Вернадский рассказывает об арестах в связи с делом Ягоды и о том, что, по слухах, арестованы 600 человек. У Чуковского крадут золотые часы. На самая интересная запись от 1937 года для меня лично стала запись молодого инженера Ивана Ходоновича, который до этого четыре дня на автобусах ехал из Солт-Лейк-Сити в Чикаго (он там оказался по учебе и за закупкой оборудования).
М. Нуждин
―
Советский парень, который в 1937 году путешествует по Америке.
М. Мельниченко
―
И он страшно смущен тем, как ведут себя американские женщины: ему казалось, что они сдержанные, но путешествие ему показало совершенно возмутительные картины. И он пишет: «Мы, русские, были только свидетелями, а не участниками. Не зная достаточно хорошо языка, самые невинные с нашей стороны слова могли бы превратиться в неприятность». Дальше мы приближаемся к началу войны.
М. Нуждин
―
И тут слухи, слухи, слухи…
М. Мельниченко
―
Да, снабжение, карточки, цены на черном рынке, попытки сходить в баню. Вот 1941 год пишет один из партизан: «Немцы притихли, всё хорошо, но кушать совсем нечего. Посланные за мясом ребята принесли лошадь, убитую полгода назад, но она еще сохранилась, так как лежала в снегу. Что же, будем готовит это мясо». В 1943 году уже есть повышенный паёк к Первому мая, трагичные записи, связанные с бомбежками. Человек в Ленинграде записывает о бомбе, которая попала в здание радиоцентра. И в этот же день сын Цветаевой продает ватник и на все деньги покупает масло, картошку, лук и жарит себе две сковороды картошки. В 1944 году записи уже легче: речь идёт о каких-то выставках, про которые герой пишет статьи. А апрель 1945 года – очень напряженные дни, потому что идет битва за Берлин, 90% территории уже занята, в новостях рассказывается, что Гитлер пытается дать заявление о капитуляции, но только Англии и США.
М. Нуждин
―
Эта, в отличии от других военных ситуаций, информация вполне достоверная.
М. Мельниченко
―
Да, это запись из дневника журналиста Лазаря Бройтмана. Если отвлечься от Берлина, то в это время Сергей Вавилов делает запись из своего кабинета в Йошкар-Оле: уже вывезли мебель, потому что эвакуированные возвращаются в Москву. С конца 1940-х и 1950-е годы намного меньше записей появляется, потому что война закончилась и издательская активность сконцентрирована на ней. И в основном это описания весны, радости возвращения жизни. Я хочу перепрыгнуть сразу и через смерть Сталина, которая и в апрельских дневниках нашла своё отражение, и Гагарина, хотя в 1960-е годы тема покорения космоса очень важна. И правильно закончить 1986 годом, аварией на Чернобыльской АЭС.
М. Нуждин
―
Через три дня после трагедии?
М. Мельниченко
―
Да, записывает Николай Рабатов, физик-ядерщик, чуть более осведомлённый, чем рядовые советские граждане: «Вступление в век мирного атома можно считать вполне состоявшимся. В конце той недели была настоящая авария со взрывов на Чернобыльской АЭС. Наши не признавались, пока хвост не достиг Скандинавии. Эвакуировано население в радиусе 30 км. Станция полностью остановлена. Шум по всему миру – приобретаем ценный опыт». В этот же день мне удалось найти запись из дневника члена политбюро Виталия Воротникова, который в этот день принимал участие в экстренном совещании: «Серьезные претензии к гражданской обороне и Минздраву. Дезактивация организована плохо и неэффективно, нет оборудования и материалов, нет защиты, недостаточно четко организована проверка состояния людей».
М. Нуждин
―
Очень много перекличек с современностью на самом деле. Большое спасибо!