Свободный формат: Как вирус заражает русский язык - Александра Архипова - Интервью - 2020-04-13

13.04.2020

Свободный формат: Как вирус заражает русский язык - Александра Архипова - Интервью - 2020-04-13 Скачать

Т. Троянская

―

13 часов 6 минут, в студии Т. Троянская. В ближайшие 35 минут будем говорить о том, как вирус, коронавирус поменял и меняет русский язык. У нас на связи по «Скайпу» Александра Архипова – социальный антрополог и руководитель исследовательской группы «Мониторинг актуального фольклора» РАНХИГС. Александра, добрый день. А. Архипова

―

Добрый день. Т. Троянская

―

Вы нас слышите, все хорошо? Александра, скажите, вообще русский язык, в частности, русский язык, меняет все. И историю в том числе. Но, исторические события, как, например, коронавирус, вирус в частности, особенно? Вы с этим согласны? А. Архипова

―

Конечно, да, несомненно. Просто, сейчас еще для серьезных изменений в языке, прошло недостаточно много времени, но, по крайней мере, уже утвердился один глагол, вполне не шуточный и новый. Мы все говорим: «зумиться». Это стало абсолютно нормативным словом. Преподаватели зумятся со студентами. Сегодня я 4 часа зумилась и у меня страшно болит голова. Это существует, естественно, в других языках. В английский, американский, канадский, английский британский вошел глагол «to zoom». Т. Троянская

―

Это совсем не означает, что люди действительно зумятся. Люди разговаривают по скайпу и через другие сети. А. Архипова

―

Да, это, по крайней мере по-русски, стало иметь расширительное значение, потому что я все чаще слышу: «Давай позумимся по «Скайпу». То есть языку нужен был глагол, обозначающий действия долгого контакта по видеосвязи. Однако раньше говорили «скайпиться», и довольно часто говорили, но сейчас к видеожизни принуждены огромное количество людей. Мы все вынуждены это делать. И, в результате, глагол «скайпиться» погиб в конкуренции с глаголом «зумиться». Во многом потому что «Зум» удобнее, в нем можно делать видеоконференции на несколько человек, можно показывать презентации, и слово «зумиться» меньше. Т. Троянская

―

Наши слушатели тут нам пишут: «Ну это как «гуглить». Погуглить – это значит поискать в интернете и совершенно не важно через что ты гуглишь. А. Архипова

―

Да, хочу напомнить еще более старую историю до всякого Интернета. В русском языке слово «Ксерокс» обозначает копировальный аппарат, но на самом деле «Ксерокс» – это просто марка одного из копировальных аппаратов, стала обозначать вообще любой процесс копирования. Т. Троянская

―

Это правда. Но, это что называется производные от коронавируса, а все что связано непосредственно с коронавирусом, как вам кажется, останется это в языках и, в частности, в русском языке? А. Архипова

―

Ну, понимаете, как вам сказать, явно совершенно, что останется как обозначение некоторой группы людей. Вот, например, есть большое количество людей в нашей стране, тех кто отрицает либо опасность коронавируса, либо вообще факт его наличия. Если для одних - это просто грипп, для других это некий заговор правительства НРЗБ. Таких людей называют: «ковид-диссиденты» или «ковидиоты». Сочетание слова «ковид» и «идиот». И это вошло во многие языки, и это несет, если ковид-диссидент – это довольно нейтральное обозначение группы, то ковидиоты обозначает скорее эмоциональную оценку. Это на самом деле очень важное явление. Когда появляются новые слова, позволяющие сделать с явлением две вещи. Во-первых, обозначить новое явление, а во-вторых, одновременно, одним и тем же словом, дать эмоциональную оценку, указать свое отношение к нему. Т. Троянская

―

Ну, а ковид-диссиденты, это же по примеру ВИЧ-диссидентов, потому что это уже такое, установившееся. А. Архипова

―

Есть, например, прекрасное обозначение детей, которые легко привыкают к жизни в ситуации пандемии, а иногда это слово применяется к детям, которые родятся после пандемии, вынужденные к самоизоляции. Таких детей называют по аналогии с «миллениалы», называют: «ковиниалы». Т. Троянская

―

Ну, да, действительно, тут с одной стороны те, кто умеют быстро приспособиться, с другой стороны те, кто еще не родился. Здесь некие разночтения существуют. Вот вы уже сказали, что новые слова появляются для того, чтобы как-то обозначить и выразить эмоциональное отношение. Ну, а вот, например, карантин, вот это очаровательное слово, возникшее. В «Фэйсбуке» появляются «картинки-карантинки». Как вот эти слова, это от страха, чтобы было не так страшно? А. Архипова

―

Когда происходит какое-то событие, всегда происходит такой всплеск «лексики на час», который, как правило, эмоционально окрашен юмористически. Ее задача во многом смягчить и одомашнить ужас. Или одомашнить неприятный эффект. Таким образом мы вкладываем в слова некоторую юмористическую составляющую. Вот эта вот лексика на час, она не долго живет. Мы как бы говорим, сказали один раз на «День Валентина» про карантинки, все пошутили, и больше это слово используется крайне мало. Если мы посмотрим по ресурсам, то мы увидим, что запрос на это слово в статистике, например, «Яндекса», не идет. А запрос на слово «зумиться» все время идет. Люди спрашивают, что такое зумиться. Запрос на слово зумиться постоянно идет из разных регионов. Т. Троянская

―

Таким образом, это в большей степени укореняется. Это глагол в речи. А. Архипова

―

Конечно, чтобы создать отношение к происходящему, с одной стороны, одомашнить ужас, а с другой стороны, быстро распространить свое впечатление, мы придумываем юмористические тексты. Так устроено наше сознание. Чем сложнее и ярче устроен короткий текст, наш мозг больше тратит усилий на его запоминание и распознание, тем лучше мы его запоминаем и передаем дальше. Поэтому, по поводу любого события, связанного с карантином и не только, появляется большое количество шуточек и разных новых слов, которые как пожар начинают распространяться. Вопрос, укоренятся ли они, зависит от того, нуждаемся ли мы в них или нет. Вот, например, в Москве с сегодняшнего дня вводится карантин, вводится пропускная система довольно жесткая, и все находятся в панике и в переживаниях по этому поводу, как мы будем бегать к своим пожилым родственникам. Это, между прочим, является проблемой. И сразу появился анекдот в эти выходные, о том, что: СМС от МВД: сдай трех своих соседей, нарушающих карантин и получи 30 минут прогулки в подарок. Т. Троянская

―

Ну, да, это такой жестокий юмор. А. Архипова

―

Новые слова эмоционально окрашенные, они по своей сути имеют ту же самую природу. Мы эту неприятную действительность под себя подгибаем. Потом, часть этих слов, она несомненно сохранится. Когда эти слова нам будут непостоянно нужны, в нашей повседневности. Т. Троянская

―

Но пока предсказать что останется, а что уйдет невозможно. Как вы считает, допустим зумиться, с этим уже все понятно… А. Архипова

―

Думаю, что большой шанс у слова ковиниалы. Потому что это четко указывает на некую поколенческую границу. Т. Троянская

―

Александра, иногда, в такие времена, возникают устойчивые выражения и не всегда они, что называется, правильные. Вот как, например, везде сейчас пишется: «Заразился инфекцией». На каждом сайте, пока есть информация. Я уверена, что это словосочетание может остаться. А. Архипова

―

Ну, как бы да. Т. Троянская

―

То есть, получается, возникают не совсем верные грамматические словосочетания. А. Архипова

―

Этот процесс абсолютно нормальный, он всегда идет. Разговорный русский, как бы ему глубоко плевать на правила литературного русского, и возвратные формы очень удобны. Мы все говорим: «я извиняюсь», но не «извините», правда? Или «извини». И вот это вот желание прибавить частичку «ся», когда мы говорим о каком-то действии, направленном на себя, очень сильно в языковой повседневности, поэтому я «заражаюся», заражусь инфекцией. И не важно, что как бы этот глагол так плохо употреблять с точки зрения грамматики. Норма размывается. Т. Троянская

―

В целом, кто придумывает эти слова? Это вообще, ну не знаю, не филологи же это придумывают, а просто люди. Самые удачные подхватываются и разносятся дальше. Как можно проследить развитие, как развивается популярность того или иного слова или словосочетания. А. Архипова

―

Ну, опять мы возвращаемся к модели, которая сколь бы привлекательной не была – глубоко неверна. Нет какого-то одного хитрого автора анекдотов или новых словечек, который где-то сидит и их придумывает, а потом они где-то расходятся. Как правило, это возникает не так. На самом деле эти слова одновременно возникают в головах у многих людей, и те, которые самые удачные, которые хорошо подходят к ситуации, которые хорошо содержат эту языковую игру и возникли в голове у многих, они быстро распространяются. Поэтому, здесь автор скорее коллектив. Т. Троянская

―

Наши слушатели на «Ютьюбе», у нас ведется трансляция в «Ютьюбе», присоединяйтесь к эху Москвы в Петербурге, спрашивают вас о примерах в истории русского языка. Появлению вот таких глаголов. Например, в 19-20 веках было такое? А. Архипова

―

Очень сильное изменение языка произошло после революции. Было гигантское количество слов, построенное на разного рода языковых играх, которое потом частично умерло, частично нет. Например, мы плохо понимаем выражение «Симашко ползет». Т. Троянская

―

Да, что это такое? А. Архипова

―

Во время борьбы за гигиену и с болезнями, во 20-е годы, после революции, после гражданской войны, в частности борьбы принудительного пропаривания в бане, очищения от паразитов одежды человека, вшей называли «Симашко», по имени Симашко, который управлял здравоохранением. Поэтому, собственно говоря, вот эта вот процедура, которой многие активно сопротивлялись получила название «Симашко ползет». Т. Троянская

―

Вот удивительно, очень яркая, а не осталась. А. Архипова

―

Рыковка. Что такое рыковка? Можно по форме слова понять, что рыковка – это водка, новый вид водки по имени наркома Рыкова, который утвердил новую цену и стали появляться бутылки по новым ценам, и они стали называться рыковка. И множество самых разных, например, очень мне нравится слово «Наркомтес». Это очень изысканная игра слов, очень хорошо отражающая реалии. В 20-е годы образовывается новая политическая элита – большевики, и, соответственно, они получают преимущества. Их селят в хорошие дома, вот в НРЗБ жили. У них пайки, у них пропуска. Если подумать, слово пропуска уже не очень далеко от нашей реальности. И как бы их жены… У них есть прислуга. Поэтому есть нарком, а есть жена наркома. Но жена наркома с прислугой, с пропусками, с привилегиями, она как графиня. Графиня по-французски будет «comtesse», поэтому жена наркома – наркомтес. Т. Троянская

―

Действительно, очень сложно распутать этот клубок и, непосвященному человеку сразу не догадаться. А. Архипова

―

Да ладно вам. Тогда все знали французский, а вот сейчас… Процесс ровно тот же самый, как и «ковидиоты», «ковиниалы». Придется использовать такое же количество времени, чтобы объяснить, как все это устроено. Т. Троянская

―

Все приведенные вами примеры, они, как мы видим, сейчас используются, если используются, крайне редко и если мы устроим опрос на улице, то вряд ли люди знают про «Симашко ползет», что это такое, да? А. Архипова

―

Это тот самый всплеск языковой игры, про который я говорила, который был чтобы описать действительность минутную, а также выразить свое отношение. Потом это все рассосалось. Т. Троянская

―

А есть то, что остается? Пример «Ксерокс», это уже, наверное, навечно осталось, а вот из тот же 19-20 век сохранилось до сих пор, есть такие примеры? А. Архипова

―

Да полно. Как бы ну вся наша лексика она такая. Т. Троянская

―

Просто хотелось бы услышать действительно существует с нами вот прямо здесь и сейчас и знают это слово прямо все. А. Архипова

―

ЗАГС. Пришло с середины 20-х, никто тогда не понимал эту аббревиатуру. Было странное слово. Т. Троянская

―

Еще раз можно, просто… А. Архипова

―

ЗАГС дикое страшное непонятное слово, все с ним сражались. Пожалуйста, вот оно вошло в нашу жизнь. Тогда в нашу жизнь вообще в 20-е годы вошла идея аббревиации, идея создания аббревиации и сокращений. На самом деле весь процесс начался с началом первой мировой войны и это очень сильно использовалось в военном языке. Потом это начало использоваться в языке гражданской войны, потом во время революции, потом после революции и для обозначения новых реальностей использовали гигантское количество аббревиатур. Настолько большое, что появился прекрасный анекдот: стоит старушка перед дверью, на которой написано большими буквами ВХОД. Она стоит и думает, и плачет: «Что это, Всероссийский хозяйственный отдел…» чего? Т. Троянская

―

Да, это правда. А. Архипова

―

Все аббревиатуры, которые нам кажутся абсолютно нормальными: ВУЗ, ЗАКС – это тогда было каким-то абсолютно диким, неприятным словом. И человек, который употреблял слово ВУЗ, про него все понимали, что это вот такой человек новой формации, у него нет, наверное, дворянского образования, он какой-нибудь выходец из деревни, или он приехал учиться, или он из пролетарских слоев. То есть он совершенно точно в Летний сад с НРЗБ гулять не ходил, потому что он говорит: «ВУЗ», а не университет. Т. Троянская

―

Вот, социальные различия языка – это тоже очень интересная история, мне кажется, тогда они были, а сейчас все сравнялись, потому что коронавирус, КОВИД-19, говорят все и в деревне, ну, если они знают, что это такое. А. Архипова

―

На самом деле не так. Соответственно, у нас это пошло по другому словообразованию. Сейчас, коронавирус в разговорном языке называют «Корона», в женском роде. Корона пришла, корона распространился. Проанализируйте массив записей по социальным сетям и массив устрой речи где будет «Корона». Не ковид, не коронавирус, не САРС-КоВ-19, а именно корона. Вот это русское такое народное в кавычках название разговорное. Т. Троянская

―

Да, но короной может, в принципе, назвать коронавирус и профессор в быту. Я к тому, что не определяется, употребление этих слов не определяет социальный статус человека. А. Архипова

―

Ну, понимаете, смотрите, для этого у нас прошло мало времени. Чтобы слова могли определять социальный статус нужно чуть-чуть больше времени, чтобы проанализировать, но так, в целом, я, например, «корона» от «коронавирус» никогда не сокращаю. Т. Троянская

―

То есть все-таки, это вот прям народные, скажем сильно народная история. Я хочу сказать, на радио мы тоже не говорим «корона». А. Архипова

―

Вот, пожалуйста, тут как бы все-таки у нас есть понимание, что «корона» – это не литературная форма. Это НРЗБ уже пошло: коронавирус и корона. Соответственно, есть еще хорошее слово, как бы, «карантин» просто просятся на языковую игру. Поскольку очень близки к слову «коронавирус». Поэтому можно ожидать множество языковых игр со словом «карантин» и «коронавирус». Т. Троянская

―

Да, и они продолжают возникать, но наши слушатели просят вас еще пояснить откуда у нас появились такие слова как «хлопок», например, вместо взрыва, да, «хлопок газа». Откуда это исходит? Это исходит от чиновников? Плюс, знаменитое тоже словосочетание, немножко из другой серии: «Отрицательный рост». Такое как бы сглаживание неприятной информации. А. Архипова

―

Значит, смотрите, это тенденция, характерная для ряда тоталитарных и авторитарных государств. Так было в Советском союзе, так было в социалистическом Китае, так было на Кубе. Вот, например, в конце 20-х годов был аккредитован британский журналист по имени Чемберлен, не тот Чемберлен, но очень известный британский журналист. Социалист, который перестал быть социалистом, побыв 10 лет в России. Но приехал сюда как социалист, и он с некоторым ужасом, он как бы увидел голод в стране, в 33-м году. И он с некоторым ужасом пишет о том, что советские власти категорически не приемлют ни в каком виде слово «голод», «голодовка». Тогда была еще разговорная форма «голодовка» –это обозначение для массового голода. «На Украине началась голодовка», – говорили разговорно. Так вот, он говорит, что «голод», «голодовка» невозможно написать или сказать, это категорический запрет. Должны быть очень округлые замены типа «частичная нехватка продовольствия». И он с этим очень сражался, и ему это не давали писать в статьях, которые он отправлял своему британскому агентству. И это явление существовало все советское время. Вместо прямого обозначения действительности мы используем некоторую описательную конструкцию, которая как бы улучшает наше представление о ней. Так называемый эвфемизм. Так, например, не расстрел, а высшая мера наказания, а потом уже аббревиатура ВМН, которая потом обратно превращается в разговорном языке в «Веру Михайловну». Поэтому, если вы встречаете в письмах фразу: «К нашему отцу неожиданно пришла Вера Михайловна» - это, к сожалению, не любовница, а скорее всего это то, что его арестовали и расстреляли. И, дальше это традиция использовать такие эвфемизмы. Не описывать действительность прямо, а использовать более мягкие конструкции НРЗБ постсоветское время. У нас не «война в Чечне», а «спецоперация» или «ликвидация», а не «убийство», у нас «хлопок», а не «взрыв» газа. Т. Троянская

―

Александра, мы сейчас прервемся на московские новости и буквально через несколько минут вернемся и продолжим наше общение. \\ Мы продолжаем наше общение, социальный антрополог Александра Архипова у нас на связи. Мы вот как раз остановились, Александра, с вами на вот этих вот смягчающих словах, да, вместо «убийства» «ликвидация», «спецоперация» вместо «войны». А людям это помогает, если честно, меняется ли отношение к правительству у людей, которые слышат от президента эти слова. А. Архипова

―

Знаете, есть такое ощущение, что срабатывает гипотеза Сепира – Уорфа. Если коротко, то гипотеза сводится к тому, что язык создает наше мышление, наши слова. Те слова, которые мы употребляем, создают ту картину, в которую мы верим. Поэтому, когда люди не хотят слышать чего-то неприятного, они стараются этих слов не говорить. Знаете, такой эффект, когда кто-то говорит «ой-ой не произноси это слово вслух, я знаю, о чем ты говоришь, только не произноси». Слова создают нашу реальность. И видимо в какой-то степени этим руководствуется наша политическая элита, стремясь избегать неприятных слов. Обратим внимание, что в известном послании президента, Путин говорил не о том, что у нас очень большая проблема и надо ввести карантин, а он сказал: выходные внеплановые выходные и каникулы налоговые. ТО есть два слова, которые создают крайне приятное впечатление. И мы знаем эффект – москвичи ломанулись на шашлыки в тот день. Т. Троянская

―

То есть, получается, виноват президент, потому что, ну народ принял так его слова, они услышали не то, что «нельзя», «опасно», а то, что «у нас каникулы». А. Архипова

―

Вина, не вина, здесь сложно всё-таки судить, это вербальное преступление, всё-таки давайте вот таких вещей будем избегать. Но тем не менее как бы вот направленность была на это, и это дало неожиданный эффект. Это вот как раз гипотеза Сепира – Уорфа в полный рост. Нам создают благоприятное впечатление, и это благоприятное впечатление как бы, мы в него начинаем верить. Хотя вроде как бы все осознают опасность, но оказывается, что нет. И так же советское правительство играло с такими словами в абсолютно практическом смысле, потому что в советском союзе должно было быть всё хорошо. Никаких негативных событий не должно было происходить, поэтому опытные люди читали советские газеты буквально с лупой, а каждому слову и каждому выражению искали второе значение. Т. Троянская

―

Для того, чтобы понять истинное положение вещей? А. Архипова

―

Да, вот, например, там известные истории о том, как было предсказано, что на самом деле Брежнев при смерти или даже уже умер, что его имя исчезло из списка какого-то абсолютно ритуального поздравление какой-то компартии в Анголе, что порядок был другой поздравляющих. Вот люди, вычитавшие это там на 2ой странице, на 3ей странице правды, поняли, что на самом деле с Брежневым плохо. Т. Троянская

―

А вообще как-то регулировать слова, чтобы они остались. Вот этим можно регулировать, или всё происходит само собой, как мы выше говорили о коронавирусе, предсказать невозможно, и что останется, а что нет, мы узнаем только через некоторое время. А. Архипова

―

Смотрите, предсказать – нет. Мы можем предсказать появление. Вот что любые чрезвычайные события вызывают вал новых слов, в частности юмористически окрашенных, это вот стопроцентно можно предсказать. А как они будут дальше, сохранятся те, которые нам нужны. Это тоже можно предсказать. А какие нам нужны, мы не знает, потому что мы не понимаем какие будут реалии. А вот, например, введут пропуска, я пока не понимаю каким словом будут их обозначать. Т. Троянская

―

То есть, возможно, как-то обзовут? А. Архипова

―

да, если они будут чем-то специфичны, то появится слово, если они будут долго оно сохранится. Например, таксисты с которыми я разговариваю в Москве по поводу этих пропусков, все называют их словом «аусвайс». Т. Троянская

―

О, понятно. А. Архипова

―

Немецким словом, отсылающим, как бы к лексике, к фильмам о войне и, соответственно, создающим негативное впечатление, потому что аусвайс – это нацистские власти вводили, соответственно, получается, что власти Москвы они как нацисты в этой картине мира, понимаете. Т. Троянская

―

Александра, сейчас в Испании популярное выражение «балконное гестапо» А. Архипова

―

Да, о котором я тоже много писала. Балконным гестапо называют ситуацию, при которой, при которой люди, тотальный карантин, им запрещено выходить, они начинают публично позорить, свистеть, кричать, обзывать тех людей, которые вышли на улицу и нарушили карантин. Не в магазин быстрыми пробежками идут, а демонстративно прогуливаются по улице. И вот это вот такая публичная практика вины и позора, она соответственно получила в некоторых регионах Испании название «балконное гестапо». У нас этого пока нету, зато у нас есть, процветает доносительство. Вспоминайте анекдот, который я уже процитировала Т. Троянская

―

Ну, вот к вопросу о пропусках, ведь пока это только в Москве. Получается если не получит, ну мы пока не можем говорить получит или не получит, эта история распространение по регионам и в Петербурге, в частности. Ну то есть не везде пока это, я к тому, что получается, что некоторые слова они остаются в пределах одного города и вот здесь получается, то есть человек, который понимает это слово в Москве он может не понимать где-то ну, не знаю там, в Башкирии. А. Архипова

―

Ясно, и так складываются городские диалекты и их на самом деле, городских диалектов очень много. Мы с ними живем, это. Т. Троянская

―

«Жадина-говядина, соленый огурец» продолжи фразу, и я тебе скажу откуда ты. А. Архипова

―

Да, и поребрик. И, это не только касается слов типа «поребрик», но и есть, например, слова типа «Собойка» которое вчера узнала из лингвистического фестиваля. То, что надо брать с собой какую-то сухую еду в школу или на работу. Слово «Собойка» существует только, существует в основном в Белоруссии и южных окраинах России. Таких слов очень много, городские диалекты существуют, это чрезвычайно важная недооцененная область социолингвистики, их, конечно надо изучать и сейчас к этим словам добавится еще и лексика, связанная с пандемией, несомненно. И несомненно по разным городам она будет разной. Вот, например, во многих городах задерживают москвичей и сажают их в обсерватор на две недели, если они как бы приехали из Москвы. Тебя тепленького с самолета ух и на две недели. Соответственно мне интересно, кроме всего прочего, если это будет продолжаться достаточно долго, появится ли какое-то слово для таких москвичей. Т. Троянская

―

Я думаю может быть оно уже есть, мы просто об этом пока не знаем, оно просто не получило популярность такое е тоже бывает. А. Архипова

―

Дорогие слушатели нашего эфира, если вы знаете такое слово, обозначающее москвичей в других регионах, сидящих в обсерваторах, напишите нам пожалуйста, наука вас не забудет. Т. Троянская

―

Да, и как это слово звучит. Наши слушатели тоже спрашивают вообще, как остались, откуда пришли и как остались в русском языке такие ужасные приставочные глаголы как «подъеду», «пообсуждать», «обговорить». Вот, объясните, Александра. А. Архипова

―

Я – социальный антрополог, не лингвист, не лингвист-морфолог. Я этого не знаю, вам надо было позвать в эфир лингвиста, и они с удовольствием вам объяснят. Т. Троянская

―

Но, не касаясь этого, мы вас звали для другого, поэтому всё в порядке, это уже просто вопросы наших слушателей. Но вы вообще относитесь к тем людям, которые считают, что язык меняется и это нормально? А. Архипова

―

Язык… то есть нет никакой группы людей, язык меняется и это нормально. Это происходит всегда. Мы с вами не говорим на древнерусском 17го века, правда? Язык меняется всегда и отрицать это бессмысленно. Можно, как бы, выражать сожаление, что уходят прекрасные слова или произносятся неправильно, но, как бы, поделать с этим, ничего нельзя. Можно принимать какие-то сверх меры по сохранению. Вот, например, во Франции есть комиссия по сохранению языка. Она выявляет редкие слова, которые уходят из языка, а дальше призывает французов эти слова прогуливать. То есть эти слова редкие и исчезающие чаще использовать в речи, чтобы, они вернулись. Т. Троянская

―

А как можно призывать использовать их в речи, через что? Через средства массовой информации? А. Архипова

―

Да, у них есть свой сайт, там много активистов этого движения. Комиссия пишет «у нас исчезает слово такое-то, давайте значит все его использовать». Т. Троянская

―

То есть делать, по сути, модным это слово? Возрождать, возобновлять, возвращать его? А. АРХИПОВА Да, вот, но это Франция, где существует как бы любовь к французскому языку, есть часть национальной идеи. И у нас не так, я слабо себе представляю, как у нас будет действовать какое-то такое движение, достаточно массовое, но всё может быть. Т. Троянская

―

Ну, и я думаю, что прежде чиновники, наверное, должны начать говорить и грамотно или нет, или это совершенно необязательно и чиновники во все времена в общем были не очень грамотными. Я имею в виду советское время. А. Архипова

―

Чиновники, с речью чиновников это большая-большая проблема. Об этом очень печалились как бы образованные люди как раз в двадцатые годы, о которых мы с вами много говорили, и причина этого заключалась как раз, причина то была социальна, страшное смешение слоёв из которых к нам приходили люди, получали образование. ТО есть диалекты городские, диалекты деревенские, разные просторечные слова хлынули в публичную сферу, все смешались с дореволюционным языком и получился такой чудовищный новояз, который многие образованные люди, например, Чуковский он был в некотором ужасе от того, как бы, что происходит. Но как бы постепенно все смирились и слово «ВУЗ» перестало казаться для нас таким уж омерзительным. Но сейчас да, мы легко отличим чиновника от любого другого языка и даже не столько по лексике, сколько по синтаксису того, как он говорит. Т. Троянская

―

Это правда. С вами можно говорить бесконечно, Александра Архипова, социальный антрополог, была у нас на связи, но у нас уже время новостей. Спасибо, Александра, что были с нами всё это время. Спасибо. А. Архипова

―

Спасибо большое, до свидания.