Книжная кухня: "Товарищ князь". Новая книга про Святополк-Мирского. Часть 2 - Никита Елисеев - Интервью - 2020-04-03
Н. Дельгядо
―
Здравствуйте. С вами Наташа Дельгядо, и мы на «Книжной кухне». Сегодня мы пригласили на кухню Никиту Львовича Елисеева – библиографа Российской национальной библиотеки, критика. Здравствуйте, Никита.
Н. Елисеев
―
Здравствуйте. Публичной библиотеки, и ещё переводчика.
Н. Дельгядо
―
Переводчика книг Себастьяна Хафнера, в частности – мы говорили не один раз об этих книгах. Никит, сейчас настало время, когда у очень многих есть наконец возможность читать книги. Люди сидят дома на карантине, и удивительным образом…
Н. Елисеев
―
Много свободного времени появилось. Как писывал ещё Маркс, богатство общества определяется досугом его насельников.
Н. Дельгядо
―
Это странный вариант досуга и странный вариант списка чтения, который сейчас популярен.
Н. Елисеев
―
Ещё бы.
Н. Дельгядо
―
Сообщают о том, что если набрать букву «п» в поисковике, то выходит сразу же подсказка: «Пир во время чумы». Или что во Франции во много раз возросли продажи романа Камю «Чума». Это всё – очень депрессивное чтение. Может быть, вы бы посоветовали, что бы вы читали на карантине? Может быть, новинки.
Н. Елисеев
―
По поводу «Пира во время чумы»: вызывая ярость неистовых поклонников Пушкина, я могу сказать, что я никогда не понимал, в чём прелесть этой книги. Мне кажется, что её главный идейный герой Вальсингам проходит под девизом «слабоумие и отвага». Я немного не понимаю, чем там восхищаться. «Есть наслаждение в бою» – он же не воюет. Он пьянствует и нарушает законы карантина. Вот если бы он, как герой «Чумы» Камю, надел бы маску и ухаживал за чумными больными – да, это был бы бой. А так – что он делает? Идиотизм какой-то, слабоумие и отвага.Что касается свободного времени, которое оказывается у людей: я не хочу быть пастырем, но там много есть вариантов. Можно не просто читать – можно писать, в конце концов. Вдруг вспомнить всю свою жизнь, начать записывать. Это же, знаете, как Горький сказал, что в принципе каждый человек может написать одну хорошую книгу. Все автобиографические книги, которые я недавно читал… «Книга Розы» Эпштейн – абсолютно бесхитростная книга фронтовички, медсестры. И книга Софьи Богатыревой – женщины, которая была вхожа и в диссидентские, и в литературные круги, у которой Виктор Шкловский был «дядя Витя», скажем. А первым мужем был Богатырев – известный литературовед и диссидент.
Ежели сидеть дома, то можно, во-первых, почитать то, что прежде не читал. Допустим, так получилось, что ты в своё время не прочёл «Улисса» Джойса или «В поисках утраченного времени» Пруста. Время нашлось – отчего бы не почитать? Или «Моби Дика» Мелвилла. Такие толстенные тома, про Пруста я вообще не говорю – почитать их. Если кто-то наоборот, уже всё прочёл – можно читать то, что тебе очень нравится. Кому-то Герман Гессе по душе, а кому-то Владимир Набоков. Кто-то с восторгом «Зелёного Генриха» Келлера перечтёт, а кто-то возьмёт и перечтёт в который уже раз весёлую, мудрую и печальную книжку английского комического артиста Хью Лори «Торговец оружием», а кто-то – Дэшила Хэммета.
Ваш покорный слуга, например, в очередной раз перечитал короткое, но совершенно замечательное эссе Иосифа Бродского «Коллекционный экземпляр». Как это ни странно, один из лучших детективов. Бродский вообще был странный человек, потому что он как раз в этом эссе пишет, что он терпеть не может читать детективы. Но этого просто быть не может, потому что человек, который умудрился написать единственную в мире поэму-детектив «Посвящается Ялте» и который написал такой на самом деле замечательный шпионский детектив, как «Коллекционный экземпляр», причём очень сжатый, короткий…
Н. Дельгядо
―
Он дружил с Ле Карре, который был детективщиком, и наверняка читал и его книги.
Н. Елисеев
―
Конечно. То, что он читал Ле Карре и Грэма Грина – это просто видно. В «Коллекционном экземпляре» даже есть отсылка к Грэму Грину: он пишет, что «из этой истории какой-нибудь кающийся католик мог бы сделать…» Кающийся католик – понятно кто: конечно, Грэм Грин, а кто ещё? А можно читать новые книги…
Н. Дельгядо
―
Если вернуться от книг, которые можно перечитывать, к каким-то новинкам, и вспомнить про автобиографии и биографии: недавно вышла книга о Святополке-Мирском.
Н. Елисеев
―
Да, это замечательная книга о замечательном трагическом человеке. Её написал очень интересный человек, очень талантливый – Михаил Витальевич Ефимов, который живёт в Выборге, работает в Выборгском краеведческом музее. Кстати, пишет и о Выборге, и о парке Монрепо, и о Выборгском замке. Вот, кроме всего прочего, он ещё занимается литературой русского зарубежья, печатается в журнале «Звезда» и в иностранных словестических журналах, поскольку блестяще знает английский язык, хорошо – французский и неплохо – немецкий. Такой вот выборгский краевед.И одна из его тем – Дмитрий Петрович Святополк-Мирский, о котором он (поделюсь эксклюзивной информацией) уже написал биографию, замечательную биографию замечательного и трагического человека. Должна выйти, держу кулаки, в серии «Жизнь замечательных людей» издательства «Молодая гвардия». А до этой биографии Михаил Витальевич Ефимов написал книжку, которая называется «D.S.M. Годы эмиграции, 1920 – 1932». «D.S.M.» написано латинскими буквами – так порой подписывал свои английские (или, как сейчас принято говорить, англоязычные) статьи князь Дмитрий Петрович Святополк-Мирский. Повторюсь, человек во многом замечательный.
Н. Дельгядо
―
Товарищ князь.
Н. Елисеев
―
Зачем же вы спойлерите! «Товарищ князь», да – так его называл друг Джорджа Оруэлла и один из немногих честных журналистов, которые писали правду о Советском Союзе 1930-х годов Малькольм Маггеридж, который дружил с Дмитрием Петровичем, тогда уже Мирским. Если подряд выложить биографию Дмитрия Петровича, то ты немножко ахнешь. Это сын либерального министра внутренних дел царской России Петра Святополк-Мирского, с которым связывают так называемую «либеральную весну» 1904 года и который, увы, был отправлен в отставку после 9 января 1905. В каковом кровопролитии он был, в общем, не так виноват, как генерал-губернатор Петербурга, если я не ошибаюсь (ну, человек, который исполнял это), великий князь Владимир Александрович и, конечно, царь-государь новомученик Николай II. Но отправлен в отставку был Пётр Святополк-Мирский. Вот такая семья.Далее – студент петербургского Университета сначала на восточном факультете, потом, если я не ошибаюсь – филолог-классик. Потом – кавалергард, потом – фронтовик. 4 года окопов в Первой Мировой с перерывом на ускоренную учёбу в Академии Генерального штаба. Потом – ещё 3 года гражданской войны в составе Белой армии. Потом – эмиграция, Англия, профессорство не помню в каком английском высшем учебном заведении; статьи и книги на английском языке о русской литературе, вхож в английскую – да вообще, европейскую - культурную элиту. Князь Святополк-Мирский был вхож и в так называемый круг «Блумсбери»: там были Джон Мейнард Кейнс, Вирджиния Вульф…
Н. Дельгядо
―
Книги не только о литературе, книга «Интеллигенция».
Н. Елисеев
―
Да, это в России. Работа в эмигрантских издания, примыкание к возникшему течению евразийцев, вступление в британскую коммунистическую партию, репатриация в Советский Союз в 1932 году, отшибание от себя титула – начала фамилии «Святополк». Работа в советской литературе в качестве критика, историка и переводчика. В это время – написание книги не «Интеллигенция», а «Intelligentsia» про английскую интеллигенцию, в том числе про кружок «Блумсбери». Издание знаменитой антологии английских поэтов – той самой антологии, которую потом чуть ли не наизусть заучивал Иосиф Бродский.Потом арест, Колыма, гибель в колымском бараке от дистрофии и болезни. Это такой путь, что только изложить всё это – уже что-то фантастическое, уникальное. И вот как раз в это время его и стал называть «товарищ князь» Малькольм Маггеридж, который работал тогда корреспондентом, не помню какой английской газеты в Москве и встречался с «товарищем князем». С одной стороны, вполне уникальная биография: фронтовик Первой мировой, белогвардеец, английский профессор, евразиец, английский коммунист, советский критик, и – оп! – колымский зэк. В своей уникальности эта биография типична по-гегелевски: Гегель говорил, что типичное – это не усреднённое, а наоборот, самое яркое, своеобычное. Если так говорить, то типичным русским аристократом в «Войне и мире» является не Анатоль Курагин – усреднённый тип аристократа, а Андрей Болконский.
И вот им, его судьбой, а главным образом – его работами увлёкся Михаил Витальевич Ефимов. Его первая книга – это не биография. Это серьёзное исследование всего того, что сделал и что написал «товарищ князь» (тогда ещё князь) Святополк-Мирский в эмиграции.
Н. Дельгядо
―
А история русской литературы для кого написана, для английского читателя или русского?
Н. Елисеев
―
Для английского. Хотя она и на русского читателя производит потрясающее впечатление, это одна из лучших книг по истории русской литературы. Набоков, который, как ты можешь догадаться, терпеть не мог Святополк-Мирского, тем не менее, говорил и писал, что это – лучшее, что написано по истории русской литературы на любом из языков. Но он не хотел писать какой бы то ни было рекламный абзац к этой книге, потому что, увы, Святополк-Мирский совершил глупость, ошибку, по его мнению – уехал в Союз и исчез. И что с ним там, Набоков не знал. Если он жив, то эта его аннотация, будь она узнана в Советском Союзе, могла ему просто помешать.
Н. Дельгядо
―
То есть, в 1952 году Набоков не знал…?
Н. Елисеев
―
Никто не знал. Ну а что, некролог напечатали? Люди, которые исчезали там – никто не знал, что с ними, до того, как их реабилитировали. Про Мандельштама много говорили до того, как он был реабилитирован. В 1952 году никто не знал, что князь Мирский давно уже погиб, умер замученный на Колыме. Что делает Михаил Витальевич Ефимов? Он как человек, много прочитавший, в том числе и русских формалистов, подходит в данном случае с формалистской точки зрения – точки зрения Тынянова или Шкловского. Собственно говоря, чем нам дорог Грибоедов? Не тем, что он героически погиб в Тегеране, убитый исламскими фанатиками, а тем, что он написал «Горе от ума». Вот это надо изучать. Потом уже, изучив «Горе от ума», мы можем рассказать о том, как он вёл себя в Тегеране, как выручал русских, армянских и грузинских пленников из персидского плена, и чем это закончилось.Поэтому первое, что делает Михаил Витальевич Ефимов – пишет книгу, в которой просто исследует, что сделал тогда ещё князь Святополк-Мирский с 1920 по 1932 год для русской, английской и вообще европейской культуры. И тогда получается образ. Понимаешь, в нашем отношении к Мирскому, который вернулся в Советский Союз в 1932 году, и к Эренбургу, присутствует всегда некий исторический снобизм. Нам кажется, что мы умнее или честнее людей, живших «тогда», которые не могли знать то, что знаем мы. Это очень важно.
Н. Дельгядо
―
Нет, нам кажется, что мы больше знаем теперь.
Н. Елисеев
―
Да. И есть ещё один момент интересный, связанный с тем, а знаем ли мы? Больше, но не лучше и не глубже. Это доказывается очень простым способом: коль скоро некая структура, пусть и «лайт», у нас в стране вновь возродилась, то знаем ли мы, как и почему происходили те или другие вещи в Советском Союзе? Понимаешь, о чём я, да? Если после февраля – демократической революции – в конце концов установился диктаторский режим, то, казалось бы, мы вправе сказать, что деятели того времени чего-то не знали. Но если после демократической революции 1991 года устанавливается автократический режим «лайт», то встаёт вопрос: а знаем ли мы? И тогда почему мы должны задирать нос перед Мирским и Эренбургом? Непонятно.Может быть, нам лучше разобраться в причинах поведения этих несомненно порядочных, смелых, умных, образованных и талантливых людей? Вот такая моя позиция – позиция человека, который старается избавиться от исторического снобизма, который чрезвычайно опасен и в наших условиях просто нелеп, потому что мы больше, чем Мирский и Эренбург, знаем про Советский Союз 30-х годов, но не лучше. Мы не можем разобраться в том, почему Кольцов был расстрелян, а Эренбург остался жив. Я не согласен с Александром Исаевичем Солженицыным – хотя кто я такой, чтобы с ним не соглашаться. Но он не прав, когда пишет про Эренбурга (в ответ на эренбурговское же заявление, что, мол, это была лотерея): «Лотерея лотереей, а шары были меченые».
А страной руководил параноик – это совершенно очевидно. Когда страной по сути дела самодержавно руководит параноик, то внизу по государственной лесенке тоже начинают сидеть параноики. Сумасшествие, как и гениальность, не просчитать. Почему вот этот мне понравился, а тот понравился? Так карты легли. Какие-то минусы были у Мирского, и они были очевидны. Он бывший белогвардеец, он воевал, абсолютно не привык к вот такому существованию в Советском Союзе. Пусть он даже будет писать «правильные» статьи (за которые его тоже ругают), но когда он поедет на Беломорско-Балтийский канал вместе с писателями, он будет задавать невероятные вопросы руководителю стройки. Сколько погибло канало-армейцев? Где они похоронены? Есть ли статистика смертей? Нормально, да? Человек просто интересуется по-журналистски.
Наконец, он может шутить как-то, когда после проработки он сидит – выпивший, конечно – с Олешей и Стеничем, двумя друзьями, и говорит: «Меня только что назвали грязным врангелевцем. Ну хорошо, я согласен, я грязный. Но почему я врангелевец? Я деникинец!» Пошутил человек – всё записывается. Он может во время других своих посиделок вдруг во весь голос начать цитировать стихи своего любимого Осипа Мандельштама, который уже убит. «Всё лишь бредни, шерри-бренди, Ангел мой». Всё это идёт «туда». Сначала он привык жить в рушащейся царской империи, где можно было вполне отстегнуться, а потом – чего греха таить – в либеральной Англии.
Н. Дельгядо
―
А человек, которым вы занимались и которого переводили, Себастьян Хафнер – он бежал, наоборот, в Англию из Германии.
Н. Елисеев
―
Правильно, потому что он был убеждённый либерал, у него был другой ход мысли и чувства. Он в принципе надеялся – справедливо, несправедливо, мы сейчас не знаем – что либерализм и демократия устоят. Это был его интеллектуальный ход. У князя Мирского интеллектуальный ход был другой хотя бы потому, что его исторический опыт – опыт гражданской войны, которую он, как бы он ни воевал, проиграл, его соратники почти все погибли. У него есть письмо, в котором он пишет: «Эти годы (с 1918 по 1920) были для меня страшны, потому что погибли почти все мои друзья, сам я остался чудом». Он видел, что они не выдержали натиска этой силы, которая меняет либеральную демократическую цивилизацию.Честный интеллектуальный ход, который приводит к столь же честному житейскому выбору: «Вот это я продумал, вот такую стратегию поведения я выбрал, и я поехал. И я принимаю все последствия того, что со мной может случиться». В данном случае я как бы пытаюсь влезть в его шкуру, что довольно сложно – мне, человеку, который худо-бедно знает один только немецкий язык, влезть в шкуру человека, который писал статьи по-итальянски, по-французски, по-немецки и по-английски. Но тем не менее, я пытаюсь. «Я не слепой, я прекрасно понимаю, что с моей анкетой – белогвардеец, князь, сын министра внутренних дел царской России, даже евразиец – будет сложновато в этой стране. Тем не менее, я принимаю все последствия за интеллектуальные решения».
Это, как писал один из любимых авторов и мыслителей Дмитрия Петровича Мирского, Александр Иванович Герцен, «нравственность серого вещества». То есть, я не просто сижу и что-то придумываю, что-то подумал. А я в соответствии с тем, что я подумал, делаю. И если где ошибочка была, я принимаю вину на себя. Это достойно, это благородно, это трагично.
Н. Дельгядо
―
Возвращаясь к книге: Михаил Ефимов пишет в основном о литературоведческих и исторических работах Мирского, или всё-таки и о его судьбе, о психологии, о том, почему он вернулся, откуда он уехал?
Н. Елисеев
―
Я же с самого начала сказал, что эта книжка Михаила Витальевича Ефимова целиком и полностью посвящена статьям и книгам Дмитрия Петровича тогда ещё Святополк-Мирского, написанным в эмиграции. Биография там – лишь поскольку-постольку, и в этом сила этой книги, потому что мы видим, какой это был замечательный умный человек. Человек, который, ещё раз повторюсь, создал канон для изучения русской литературы на Западе, потому что его «История русской литературы» – это канон.Кроме всего прочего, там книги крупных писателей (Толстой, Достоевский, Пушкин, Чехов, Салтыков-Щедрин), которые надо знать; и книги тех писателей, которые считаются второстепенными (Вяземский, Кущевский, Помяловский, Венедиктов, Голенищев-Кутузов) – их тоже надо знать. Уже за одно это надо снять шляпу и поклониться в ноги «товарищу князю». И Ефимов исследует ход его мысли, не ход его биографии. В том цикле статей, в этом цикле статей, в той книжке, в этой книжке.
Н. Дельгядо
―
Спасибо большое. С нами был Никита Елисеев – критик, ведущий библиограф Российской национальной библиотеки. Мы говорили о новой книге Михаила Ефимова о Святополке-Мирском.
Н. Елисеев
―
Это спасибо Михаилу Ефимову и Дмитрию Мирскому. И вам спасибо, если вы нас слушали.
Н. Дельгядо
―
Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссёр Григорий Сидоров и я, автор Наташа Дельгядо. Всего доброго. Читайте.