Книжная кухня: Чеченская война глазами очевидца - Полина Жеребцова - Интервью - 2019-12-13
Н. Дельгядо
―
Здравствуйте. С вами Наташа Дельгядо и мы на «Книжной кухне». Сегодня наша кухня находится на выездной студии в Финляндии. И мы говорим с писателем Полиной Жеребцовой. Недавно мы отмечали печальную дату, 11 декабря, день начала Чеченской войны. Полина Жеребцова – автор знаменитого «Чеченского дневника», автор многих других документальных книг, которые связаны с чеченское темой. Это и «Ослиная порода», и «Муравей в стеклянной банке». Её книги переведены на 20 языков, мы говорили о Полининых книгах в нашей студии, а сегодня у нас есть возможность побеседовать с их автором.Здравствуйте, Полина.
П. Жеребцова
―
Здравствуйте.
Н. Дельгядо
―
Когда вы писали, будучи девочкой, по-моему, восьмилетней, вы думали, что когда-нибудь он будет опубликован?
П. Жеребцова
―
У меня в 14-15 лет уже появилось такое чувство. До этого я вела дневник, я надеялась, что война закончится, что он станет сборником историй романтических о друзьях и приключениях, но поняв в какой-то момент, что никак это не произойдет, этот мир, которого мы ждём, его нет, я поняла, что скорее всего я погибну, я была уже ранена, я видела как убивают детей и взрослых, как нужно их хоронить… Тогда пришла мысль, что может быть кто-нибудь найдёт эти тетради, прочитает и поймёт, что вот так жить нельзя, начнёт это рассказывать другим. Вот такой посыл миру.Когда я стала работать в 17-18 лет молодым корреспондентом на Северном Кавказе, я работала в одной газете в штате и ещё в 11 вне штата, в газетах и журналах, это 2003–2004 год. Тогда уже я начала искать возможность опубликовать какие-то отрывки из дневника. Я начала наталкиваться на запреты и предупреждения, что об это нельзя, это не ко времени, что об этом надо молчать.
Н. Дельгядо
―
А читательские отклики вы получаете от российских и из других стран читателей? Чем они отличаются?
П. Жеребцова
―
Я думаю, что для россиян – это очень больная тема. Люди реагируют достаточно резко, эмоционально, иногда чересчур душевно. Они могут писать большие письма, признаваться в любви, плакать, просить прощения, проклинать, говорить, что мы потеряли своих детей на этой войне. Европейцы, у них взгляд на это более светский, это изучение чужой культуры. Чечня всегда, Советская Чечня и постсоветская была многонациональна. На момент первой войны в Грозном проживало 300 тысяч русских. Они не могли выехать, потому что давали коридоры, и эти коридоры обстреливали. А государство не давало ни пенсий, ни пособий, ни жилья. Люди уезжали с детьми и возвращались под бомбы обратно. И русские, и чеченцы, и ингуши, кумыки, дагестанцы, украинцы, цыгане, евреи, я всегда боюсь забыть какую-то национальность, потому что это настолько мультикультурный мир был на Северном Кавказе, все попали под бомбы.Каждая мать плачет одинаково, когда хоронит ребенка, будь то русская женщина, родившаяся в Грозном, будь то чеченка. И ведь семьи были смешанные. Ещё во времена голодомора, это начало XX века, 1930-е годы, чеченские семьи приютили много сирот. Естественно, они их вырастили, русских, украинцев, выдали замуж, женили, породнились. Потому что эти дети, выросшие в чеченских семьях знали язык, традиции, молились по-мусульмански, естественно, если они выросли в этой семье. Потом их всех вместе высылали в депортацию по указу Сталина и Берии. Они пострадали уже со своими новыми семьями. Такой мультикультурный мир на Кавказе был раньше всегда. Сейчас там проживают в основном чеченцы. Какой-то небольшой процент других национальностей, 2-3%.
На момент первой войны всё было иначе, в 2000 году, когда нас поставили над обрывом российские военные, постреляли над головой из автоматов, а потом сказали, что они пошутили. Нам ещё попались очень добрые ребята, потому что подвалы с людьми забросали гранатами другие части. Так вот, около этого обрыва стояли: две русские семьи, там муж, жена, бабушка русская, мужчина старенькие и его мама. Потом одна чеченка, одна даргинка, мы – смешанная семья, но тоже с русской фамилией, мальчик, у которого мама русская, а папа ингуш, Юрочка, который сошел с ума и думал, что это инопланетяне прилетели, а вовсе не военные, бабушка Нина русско-украинских корней, бабушка Стася, родилась в Белоруссии. Это 2000 год, город Грозный. Насколько это мультикультурный мир, что они нас всех приняли за чеченцев и пугают расстрелом.
Н. Дельгядо
―
Полина, а вы знаете, как сложились в дальнейшем судьбы тех людей, о которых вы пишете в дневнике и вспоминаете сейчас?
П. Жеребцова
―
К сожалению, очень многие люди умерли от сердечных заболеваний, от онкологии, брошенные государством, без всякой помощи и поддержки. Это большое преступление перед выжившими, чудом выжившими! В 2003 году, тогда ещё не было войны в Сирии, ООН признала город Грозный самым разрушенным городом мира, не было камня на камне.
Н. Дельгядо
―
На ваш взгляд как очевидца события, кто наиболее адекватно и правдиво описал Чеченскую войну из тех, кто писал документальную или художественную прозу о ней?
П. Жеребцова
―
Я бы тут разделила. Потому что меня иногда сравнивают с такими писателями как Захар Прилепин и Аркадий Бабченко, и Анна Политковская.
Н. Дельгядо
―
Была ещё книга Миронова «Я был на этой войне».
П. Жеребцова
―
Вполне возможно, я даже читала её. Ещё был Трошев, «Дневник окопного генерала», если я не ошибаюсь. То есть, я хочу внести важный комментарий. Нужно разделять. Если люди пришли с оружием в руках воевать, убивать, были наёмниками, один раз, может быть, их прислали солдатами срочниками, матери не смогли их выкупить из этого ада, их бросили в эту кровавую бойню. Но потом им так понравилось, что они записались ещё разок приехать, а мы знаем, чем там занимались военные: они мародерствовали, насиловали, грабили и стреляли в собак и людей ради развлечения. Так делали практически все, за исключением некоторых единиц, которых гнобили свои же.Поэтому, когда речь идёт о прозе с места военных событий, то нужно различать таким образом, что есть проза солдат и военных, их взгляд на войну, на конфликт, на утрату всего человеческого и каких-то ценностей, которые они приобрели, журналистов, которые будучи взрослыми людьми, это очень важно, взрослыми людьми, у которых где-то в мирном регионе есть дом, там стоит чай, им хорошо, там есть кровать, где они могут спать не под бомбами, там их семья, они приходят в военную зону из вне, они бывают два дня, кто-то неделю. И то, что они успели увидеть, уловить, узнать, краем уха услышать, они пишут в своих книгах. Это взгляд журналиста. Есть взгляд военных, которые прошли как военные, пришедшие убивать. Военные не приходят, чтобы дарить цветы. И есть третья сторона – люди, которые неписатели, нежурналисты, невоенные. Они никогда не держали в руках оружие, они не умеют стрелять. Они пишут либо дневники, либо письма, либо воспоминания. И это, на мой взгляд, самое важное, что может быть в военной прозе – когда пишут свидетели, потому что это из эпицентра котла, из ада, в котором мы находимся. У нас нет теплого дома, возможности выехать оттуда, нет автомата, мы не можем убивать и защищаться, мы можем только писать. Мы знаем, что в любой момент мы погибнем среди всех этих огней, которые вокруг нас, среди этих жерновов. И мы предельно честны, потому что когда человек перед смерью пишет записку, он старается писать то, что он хотел бы оставить в этом мире.
Чтобы знать наверняка и оперировать точными фактами, нужно было прожить там все эти годы и наблюдать, и видеть. А я очень любила литературу и взгляд у меня был незамутненный, беспристрастный, и уж тем более никакие военные силы меня не интересовали. Меня только интересовала жизнь мирных жителей, наш быт. Я всё это наблюдала воочию, поэтому я верю людям, их записям, которые тоже прошли это, как и я. Эти люди никогда не озлоблены, люди, которые нажились на этой трагедии, в основном, они очень злые. Они говорят, пострадал только наш народ, мы, мы, мы. А когда начинаешь говорить, а как же? Вот тут жили русские, тут азербайджанцы, здесь армяне, весь дом, все разные люди… Попала бомба и все погибли. Почему только вы пострадали? Пострадали все жители многонациональной республики. Для меня неприемлемо сказать, что пострадал какой-то один народ. Это будет справедливо к жертвам, которые там остались, к тем людям, которые уже не могут за себя сказать.
Н. Дельгядо
―
Спасибо большое, Полина. С нами Полина Жеребцова – писатель, автор «Чеченского дневника» и множества других книг на чеченскую тему. Но я ещё Полину не представила как художника. Совсем скоро в Санкт-Петербурге открывается выставка работ Полины в «Открытом пространстве» на улице Достоевского, 34.
П. Жеребцова
―
В Финляндии я начала писать финский север, чтобы помочь себе и другим людям, пережившим войны и катастрофы, оградить такой красотой души от зла. Всех приглашаю, приходите: «Открытое пространство», Санкт-Петербург.
Н. Дельгядо
―
До 1 февраля на улице Достоевского, 34 в «Открытом пространстве» выставка работ Полины Жеребцовой «Лисьи огни».
П. Жеребцова
―
Картины посвящены финской природе, красоте, которая окутывает душу человека, как волшебная золотая цепь, от всякого зла и войны.
Н. Дельгядо
―
Спасибо. Над программой работали журналист Татьяна Троянская, звукорежиссер Галина Курылева и я, автор, Наташа Дельгядо. Всего доброго, читайте.