«Петербург. Воскресенье». Премьера фильма «Воскресенье» - Александр Сокуров, Светлана Проскурина - Интервью - 2019-09-15
15.09.2019
«Петербург. Воскресенье». Премьера фильма «Воскресенье» - Александр Сокуров, Светлана Проскурина - Интервью - 2019-09-15
Скачать
В. Дымарский
―
Добрый день. Это программа «Петербург. Воскресенье». Сегодня будем говорить о кино. Представлю сразу - сначала полагается, вроде, хотя неприлично так, но сначала - ведущих. Александра Петровская.
А. Петровская
―
Виталий Дымарский. Добрый день.
В. Дымарский
―
Ну и теперь наших дорогих гостей. Светлана Проскурина. Светлана Николаевна, рады вас видеть с вашим новым фильмом под названием «Воскресенье».
С. Проскурина
―
Спасибо.
В. Дымарский
―
Александр Сокуров. Александр Николаевич, уж вас-то мы здесь чаще видим, слава богу. Он без нового пока фильма, но с фильмом Светланы Проскуриной, правильно? В поддержку.
А. Сокуров
―
Да.
В. Дымарский
―
Вас же связывает творческое сотрудничество…
А. Сокуров
―
Творческое и человеческое.
В. Дымарский
―
…по «Русскому ковчегу», я правильно понимаю?
А. Сокуров
―
И раньше, много-много раньше. Светлана – это мой друг, это близкий человек.
А. Петровская
―
Позвольте, я слушателям напомню, что фильм выходит уже в этот четверг на ближайшей неделе, 19 сентября выходит картина в прокат. Но эту картину могли посмотреть те, кто принимал участие в Московском международном кинофестивале, потому что именно там состоялась премьера.
В. Дымарский
―
Я очень рад, что я этот фильм посмотрел. Я не люблю разговаривать непонятно о чём и непонятно на каком материале. У меня первый такой, может быть, странный вам вопрос. Когда я в интернете там что-то смотрел по поводу фильма, я увидел разные его обозначения: где-то написано было «социальная драма», где-то «криминальная драма».
С. Проскурина
―
Боже! Как хорошо, что я этого ничего не читала.
В. Дымарский
―
Вы бы сами как определили? Я бы назвал её криминальной, может быть, только с той точки зрения, что весь тот мир, который показан в этом фильме – в общем-то, мы с этим знакомы ежедневно, практически он в какой-то степени сильно криминален, это правда.
С. Проскурина
―
Знаете, если мы будем говорить совсем серьёзно, если мы так трактуем эту картину и эту позицию сюжетную, то тогда вообще любой мир любого человека криминален абсолютно точно. Кроме того, я не очень доверяю жанрам и всегда стараюсь быть… не то, чтобы за рамками жанра – это нелепо, но как бы всегда немножко быть в стороне вообще по всем позициям. Чуть-чуть такое отдельное, тихое, келейное существование. Как это определяют? Я думаю, что тут тоже довольно трудно это сформулировать. Когда в картине заложено несколько смыслов, согласитесь, что адекватно артикулировать это трудно.
В. Дымарский
―
И каждый выбирает для себя тот смысл, который ему то ли ближе, то ли отвечает какому-то его внутреннему восприятию мира вокруг него.
С. Проскурина
―
Конечно.
В. Дымарский
―
Потому что, опять же, я от кого-то из коллег слышал: «Ой, если бы мне поговорить со Светланой Николаевной об этом фильме, то я бы хотел с ней в политический аспект уйти». Я посмотрел – мне не захотелось ни про криминальный, ни про политический. Мне кажется, что это даже и не про чиновника, я бы сказал.
С. Проскурина
―
Нет, конечно. Господи, спасибо вам за это понимание, за эти слова, потому что, конечно, совсем не политический. И этого разговора бы не вышло. Я вообще довольно плохо понимаю в политике и никогда бы не взялась, это было бы совершенно какое-то хлестаковское поведение – на эту тему как-то серьёзно разговаривать с мужчинами и теми, кто вообще этим интересуется. Это сфера для меня малопонятная, малоинтересная и не моя.
В. Дымарский
―
Опять же повторюсь, мне не показалось, что этот фильм именно о чиновнике. Это человек, который волею судьбы оказался на этом чиновничьем месте, но там трагедия в принципе человеческая. Или драма скорее. Он столкнулся со многими смертями как бы в один день. Хотя никто, слава богу, не умер в фильме, но мама умирает, любовница…
С. Проскурина
―
Но - «Скоро умрёшь», куда же мы денемся от этих тем.
В. Дымарский
―
И когда тебе пишут: «Скоро умрёшь», хочется подвести, наверное, итоги своей жизни. Он понял что-то за этот день?
С. Проскурина
―
Во всяком случае, абсолютно тут согласна с Львом Николаевичем, что весь человек - в уходе. Весь человек. Мне кажется, больше мы нигде не можем проявиться, как в нашем отношении к смерти и в наших страхах, и в нашем принятии, и в нашей отваге или трусости. Тут куча изумительных для узнавания себя подробностей. И, наверное, не всегда хочется об этом думать или хочется об этом думать. Но если ты отвечаешь за своё лицо и за то, что у тебя внутри, ты не избежишь этих тем, и тебе придётся быть отважным. Мне так кажется.
В. Дымарский
―
Александр Николаевич, а вы видели фильм?
А. Сокуров
―
Да, конечно.
В. Дымарский
―
Можно у вас поинтересоваться, какого себя вы там увидели, как говорит Светлана Николаевна?
А. Сокуров
―
Очень трудно на себя переносить всё это, потому что это абсолютное художественное произведение, со всей широтой и горизонталью-вертикалью, присущей именно художественному исследованию, художественной форме, художественному содержанию. Это так для меня. Когда ты видишь большое содержание, и когда это содержание приближено к твоей собственной жизни, к современной жизни моей, то об этом так трудно говорить. Потому что боишься всегда сказать что-то лишнее. Это точно, потому что это тяжело, история тяжёлая, проблемы. Понимаете, эта история как будто бы как подводная лодка: нырнула и существует под водой, плавает, со всеми признаками жизни, со всем – жизнеобеспечением, защитой, с оружием своим. И этот сюжет весь – это именно что-то такое, такая подводная лодка для меня.
В. Дымарский
―
Я понимаю Александра Николаевича. Вообще когда ты видишь фильм, который тебя заставляет о чём-то думать внутри себя, то это трудно потом… Я не люблю этого глагола, как сейчас модно, «озвучивать».
А. Сокуров
―
Формулировать трудно это очень, да.
В. Дымарский
―
Трудно-трудно, согласен с вами.
А. Сокуров
―
Всегда, когда есть внутренний отклик эмоциональный, какое-то волнение, то немеет язык, и, надо сказать, голова отключается. Только душа как-то…
А. Петровская
―
Мне кажется, для этого и существует кино. Мы говорим о кино – о важнейшем из искусств, я напомню. На самом деле, правда, потому что артикулировать это каким-то образом довольно сложно и невозможно. И мне кажется, для этого художественный язык и есть. Нет? Светлана Николаевна, не согласны?
В. Дымарский
―
Я понимаю тоже трудности Светланы Николаевны, потому что она сформулировала всё своим фильмом. А это ваше дело уже – что вы в нём увидите или не увидите.
С. Проскурина
―
Знаете, вот какая вещь. Совершенно о другом скажу. Я православная христианка, я хожу в храм и так далее. Это касается только меня. С некоторых пор я категорически запретила себе публично разговаривать на эту тему. Какая интересная происходит вещь: я довольно устойчива, и я давно в храме, но в любом разговоре, как только я начинаю объяснять, я всегда проигрываю. Всегда моя позиция проигрывает перед людьми, которые против церкви, против бога, против религии. Причём какой бы ни был это культурный слой или как бы человек ни владел словом, как бы ни был убедителен или неубедителен, или совсем какой-то пошлый человек, который что-то говорит, ничего не желая про это рассуждать – я всегда проигрываю.
В. Дымарский
―
А почему?
С. Проскурина
―
Есть какие-то вещи, которые неизъяснимы. Чем лучше, и больше, и важнее они для тебя, тем они более сложно синтаксисом формулируются.
А. Сокуров
―
А как они связаны с воцерковлённостью и с религиозностью?
С. Проскурина
―
Что?
А. Сокуров
―
То, что неформулируемо, вы говорите. Начали с этого.
С. Проскурина
―
Просто пример, когда это очень важная и большая тема, а для меня она очень важна. При этом сформулировать я её не могу, чтобы быть устойчивой и убедительной, понимаете? И в этом есть странность почти такая же, как когда ты занимаешься картиной 3 года, и ты всё про неё знаешь, а оказывается, что сформулировать… Опять же, совершенно невозможно не вспомнить Толстого: про что «Анна Каренина»? Надо написать ещё один роман, чтобы именно он рассказал, про что.
А. Петровская
―
Но нужно ли писать этот роман? У нас традиция объяснять: объяснять кино, объяснять книги. Зачем это?
В. Дымарский
―
Ну да. Писать сочинения в школе, что вы увидели.
С. Проскурина
―
Но мы же ещё разговариваем для того, чтобы наш голос был услышан, и чтобы ещё каких-то 5, или 105, или 500 человек услышали нас, нашу интонацию, какое-то вдруг слово, может быть, не про это кино, и подумали: «Нет, а пойду-ка я посмотрю, что говорит эта женщина, почему у неё такой голос». Или: «Почему она так волнуется? Я пойду и посмотрю на это». И я получу собеседника, понимаете? Тут есть ещё какая-то такого рода связь, наверное.
А. Петровская
―
Ещё что касается слова. Я хочу к названию вернуться. На первый взгляд кажется, что название понятно и объяснено тем, что действие происходит в воскресенье. Но наверняка оно не исчерпывается только этим.
С. Проскурина
―
Ну да, я не хотела ставить как у Льва Николаевича «Воскресение» через «и», потому что, конечно, если мы говорим о любом герое, какой бы он ни был жалкий – это герой картины. Если появился герой, чтобы воскреснуть, он должен погибнуть. Поэтому, конечно, слово «воскресение» есть в этих смыслах, это неизбежно. Но при этом это также один день вот этого гона, бега от себя, от проблем, от умирающей матери, от запахов, от собственной несостоятельности, от нелепости быть, от невозможности выбрать свою женщину, от невозможности правильно быть с ребёнком, которого ты любишь, и быть ему близким. И это бесконечные вопросы одного воскресения, одного дня – а их, знаете, хватает на всю жизнь.
В. Дымарский
―
Попытка откупиться от всего.
С. Проскурина
―
Да, да! И энергия денег, это раздавание денег…
В. Дымарский
―
Он каждый раз вынимает конверт с деньгами, которые он приготовил с утра, и раздаёт их там, где надо, как он считает.
С. Проскурина
―
Видимо, я что-то не додумала, потому что очень часто критики говорят о том, что это наворованные деньги, он с ними легко расстаётся.
В. Дымарский
―
Правильно, да, говорят.
С. Проскурина
―
Я ни секунды об этом не думала! Потому что для меня это – единственная ясность у него. Он видит, что в этом пространстве дикого мира это – единственная ясность, которая безусловна, вот эта энергия денег. Чем дать человеку по лицу, ему легче дать конверт. И это работает. А дальше на него этот ворох вот в этом гоне, всё новые и новые вопросы, которые он не может разрешить, собственно, не делая конфликт неразрешимым. Ему не выйти из этого места. Это как право выхода – энергия денег, которые он раздаёт. Мы все это делаем. Все, абсолютно.
В. Дымарский
―
Меня поразило, что на протяжении всего фильма абсолютно разные люди, и каждый из них пытается найти какой-то свой смысл или что-то такое сделать в этой жизни. Начиная с этой любовницы, которая просто не выносит этой жизни и пытается покончить с собой, заканчивая вот этими странными стариками в парке, которые пытаются защищать там деревья. Может быть, я ошибаюсь, я позволю себе одну вещь сказать. Мне кажется, что вы к ним тоже не очень благосклонны, так скажем. Там некая есть такая… не убогость, а какая-то ограниченность своих вожделений, если хотите. Нет? Вот у этих людей.
С. Проскурина
―
Слушайте, это же, конечно, не «Литературный протест», когда мы вышли чудесные, интеллектуальные, с поддержкой, здраво объясняя свои мысли, как это редко бывает. Практически каждая такая подробность имеет двойные смыслы. Волонтёрское движение чудесно? Да, тем более, когда так работает полиция.
В. Дымарский
―
Да, но оно не вызывает симпатии, извините.
С. Проскурина
―
Нет-нет, я про другое хочу сказать. Полиция с чем-то не справляется, появилось это волонтёрское движение – да и чудесно! Если нашли хоть одного ребёнка за 10 лет – огромное спасибо. Я довольно системна, я, наверное, год периодически приходила в эти волонтёрские офисы и посмотрела, что и как происходит. Слушайте, в этом столько отчаяния! Когда человек сидит ищут чужого ребёнка, у него свой ребёнок сидит дома, ему беспрерывно звонит жена и говорит: «Ты где ходишь вторые сутки?!» А он совершенно самозабвенно сидит, они разговаривают, он про какой-то лес, карты, он весь сосредоточен. Хобби прямо.При этом он не хочет идти домой, он не хочет заниматься своим ребёнком, он не хочет заниматься своей женщиной. Он это знает про себя, и это такой внутренний конфликт, который балансируется только этим гоном по лесу, когда я буду искать каждый куст... Вот тогда какой-то смысл появляется.
В. Дымарский
―
И смысл, и самооправдание.
С. Проскурина
―
Это фантастическая иллюзия жизни начинается. Мы так готовы себе эти подпорки придумывать! Вот ведь где проблема, а не в том, плохие или хорошие, старики или нет.
В. Дымарский
―
Это мне, знаете, напоминает бандита, который потом идёт в церковь и кается.
С. Проскурина
―
Господи, все новые церкви поставлены абсолютно… мы понимаем, как. И это же фантастическое противоречие, абсолютно художественное, на мой взгляд.
В. Дымарский
―
Мне тоже очень часто кажется, что все эти организации, о которых вы говорите – волонтёрские, благотворительные – очень часто это такая своеобразная церковь, если хотите, куда многие люди идут самоочищаться, если хотите. Каяться.
С. Проскурина
―
Да. А потом, понимаете, мне было очень важно… У этих стариков всё отнято. А что может быть у человека, когда у него всё отнято абсолютно, он лишён всего? Но он почему-то бьётся за дерево. А дальше – лес, ведь за этим парком – лес. Самое малое, что им нужно – эти деревья. У них нет ничего, а деревья для них вдруг становятся каким-то абсолютным родом недуга. То есть, это довольно сложное внутреннее с собою отношение.
А. Петровская
―
Мне кажется, в психологии – я, правда, не сильна в этой науке – это называется замещением. Это когда что-то, что ты не можешь или не хочешь решить, ты пытаешься заместить чем-то другим.
В. Дымарский
―
Там, где ты что-то можешь.
С. Проскурина
―
Да, я хочу только сказать, что я никогда не хочу делать ни про плохих, ни про хороших. Я хочу про людей. Вот и всё. И в этом столько, что только разбираться.
В. Дымарский
―
Раньше вас бы спросили: «А где положительные герои?»
А. Сокуров
―
Знаете, я хотел Светочку спросить, поскольку наверняка эти вопросы по ходу жизни фильма в России и, наверное, не только в России будут. Это как-то корреспондируется с Толстым, с «Воскресением» Толстого? Сразу напрашивается это. И в фильме человек следит за аллеей, и начинаются поиски: а где это, откуда это, что это, как это с этим связано? Эта неформальная перекличка.
В. Дымарский
―
Я, может быть, добавлю ещё одного классика. Правда, к концу фильма у меня это пропало ощущение, но где-то в середине, когда появился парк этот, у меня вдруг почему-то возникла перекличка с «Вишнёвым садом». Не знаю, почему. Понятно, собственно говоря – вырубка…
С. Проскурина
―
Слушайте, это чудесное замечание. Конечно, Лев Николаевич здесь был такой «воздушной подушкой». Но я не знаю, не был бы он «воздушной подушкой», если бы я снимала что-то другое. Всегда, собственно, Александр Николаевич, наши разговоры какие-то с малолетства - потому что, мне кажется, мы знаем друг друга, как только начали понимать, что мы есть, прямо с малолетства...
А. Сокуров
―
Да, так случилось.
С. Проскурина
―
И мы очень часто говорили о том, что мы столько теряем от замысла до воплощения, это такая яма и бездна, что величие замысла – это абсолютно первостатейная вещь. Ты обязательно должен притязать на что-то, и ты обязательно должен наполнять свою систему разговора и героя чем-то неизъяснимым, невыполнимым абсолютно. Если он вмещает сюда Нехлюдова, если он вмещает сюда Лопахина… Или он вмещает моего отца, или как я еду к себе в деревню, где я живу сейчас, и вижу этих старух с артритными руками, с голубыми выцветшими глазами – и они всё равно ждут чего-то, они сидят на этих лавочках и ждут. Это никуда не деть.Я не сажаю это в картину, но это – моё пространство, я живу в этом русском пространстве. И всё, что я узнала про белый свет – оно всегда со мною существует. И я жадно пытаюсь в каждой картине хоть чуть-чуть, чтобы это тоже слышали – и оно не было пустым звуком – все, кто со мной хочет разговаривать этим способом.
А. Сокуров
―
Какая тяжёлая смертельная рана, нанесённая нам русской литературой.
С. Проскурина
―
Можно и так сформулировать.
В. Дымарский
―
А вам их жалко, этих людей?
С. Проскурина
―
Мне и себя жалко.
В. Дымарский
―
А никогда не возникает вопрос, не сами ли мы виноваты в том, что нас жалко?
С. Проскурина
―
Слушайте, это разговор очень интеллигентский. «Не сами ли мы виноваты»… Да конечно, виноваты! Каждую секунду мы виноваты, каждую! Абсолютно каждую секунду. Но при этом всё-таки ещё нужен воздух какого-то отхода от этой вины, потому что иначе эта история станет мелкой, автобиографической. Я никогда не снимаю автобиографического кино, никогда впрямую я ничего не делаю из опыта своей жизни. Мне кажется, опыт всегда должен быть художественно опосредован, и всё-таки ты должна притязать на что-то большее, чем твоя личная состоятельность или несостоятельность.
А. Сокуров
―
Знаете, сегодня, когда мы ведём запись программы, вечером будет показ в Доме кино, и я попросил моих студентов, всю группу свою, которую я сейчас набрал, прийти посмотреть фильм. И очень хочу узнать, что им близко, что им не близко, что они поймут из сути художественного языка. Меня даже волнуют не столько какие-то размышления, сколько понимают ли они вообще художественный язык как явление в кино, не отвыкли ли они – это поколение – от бесконечных разгадок, которые неизбежно надо искать и выкапывать в этом художественном языке. Понимают ли они, что такое художественный язык? Могут ли они его обозначить, увидеть, почувствовать, почуять? В ком из них есть это чувство, это чутьё? Кто они – волки, медведи, рыси, птицы, кто они? Я имею в виду тех, кто учится, в данном случае, у меня. Мне очень интересно.
В. Дымарский
―
Это же природная вещь, нет? Вот это всё. Или воспитываемая?
А. Сокуров
―
Это, конечно, создаваемая трудом души. Если она есть. Я сейчас боюсь навлечь на себя гнев…
В. Дымарский
―
Вы много работаете со студентами, этому можно научить?
А. Сокуров
―
Профессии можно научить, и можно сделать человека свободным. Вот приучить к свободе можно, снять с него всякого рода внутренние страхи и помочь человеку поверить в себя. А уж, что называется, бог в помощь, как там дальше сложится. От воли многое будет зависеть у молодого человека, от силы воли, от какой-то способности к перенапряжению. И вот такие фильмы, у которых много слоёв…
В. Дымарский
―
Много слоёв, которые надо увидеть.
А. Сокуров
―
Да. Они очень важны, потому что все обычно распаляются и начинают говорить: вот, там этот американский режиссёр, этот голландский, датский режиссёр или кто-то – смотрите, как там у них. А ты попробуй произведение на жизни твоего народа, на жизни общества, в котором ты живёшь, разгадать, понять, почувствовать. Ты только попробуй это. Вот это оказывается часто очень большой проблемой.
А. Петровская
―
Мы сейчас прервёмся буквально на пару минут на московские новости и продолжим.НОВОСТИ
А. Петровская
―
Еще раз добрый день, это программа «Петербург. Воскресенье», у микрофона Александра Петровская. Виталий Дымарский нас покинул во второй части, но наши гости с нами – Светлана Николаевна Проскурина и Александр Николаевич Сокуров. Мы в первой части закончили на том, что вы говорили о художественном языке, о том, что попросили студентов прийти на показ и посмотреть (напомню еще раз о том, что премьера фильма состоялась на Московском международном фестивале). И я задумалась о том, насколько вообще художественный язык универсален, он не имеет национальных границ, его не коснулась Вавилонская башня. Мы часто говорим: «Не дали «Оскар», потому что не поняли», или еще что-то. На ваш взгляд, художественный язык имеет национальные границы?
А. Сокуров
―
Конечно, имеет, и в случае с фильмом Светланы Николаевны это давно ожидаемое мною воскрешение или оживление русского национального кино, которого нет в России. Выражение вот этого национального чувства, удивительного совершенно, широкого, глубокого, трагичного, какого угодно с характерами людей, истинно национальными – у Светланы Николаевны это прирожденное. Но большой популярности картин, которые делает она, в профессиональной среде я не вижу, к сожалению. И не вижу поддержки, к сожалению, со стороны профессиональной среды в России точно. Все впереди. Конечно, существует история общества, народа, обусловленная средой, история жизни народа – там есть такая суть. Итальянское кино не оторвать от итальянской сути, британское - выдающееся кино.
А. Петровская
―
Но это значит, что оно непонятно за пределами страны?
А. Сокуров
―
Нет, оно как раз скорее будет понятно за пределами страны, потому что современное общество очень часто – в России это отмечено – глуховато к художественному направлению современных авторов. Оно глуховато.
А. Петровская
―
С чем это связано, на ваш взгляд.
А. Сокуров
―
Видимо, культурная и социальная дремучесть значительной части интеллигенции, и публики тоже, к сожалению.
А. Петровская
―
То есть великая русская литература прошла мимо?
А. Сокуров
―
Она коснулась только тех, кого могла коснуться. Но у большей части она любви не встретила, как и русская музыка по-настоящему не встретила ( я имею в виду классические формы, конечно). Для меня очевидно, что всякая художественная суть требует индивидуального труда понимания. Труд понимания – это то, к чему надо приучать, может быть, человека.
А. Петровская
―
Вы так сказали, что мне показалось, будто где-то в нашем кино может быть скрыта та самая национальная идея, которую усиленно стараются искать последние несколько лет.
А. Сокуров
―
Не знаю. Мне трудно на это ответить, потому что для меня национальная идея – частично это было сказано Солженициным, частично до него, в значительной степени было сказано образом жизни, образом мысли того же Толстого – надо жить по чести, жертвенно как-то жить. И искать, искать, искать, потому что, конечно, символ русской культуры – это поиск. Никакая другая культурная особенность не характерна для нас, для русской культуры. Будь то музыка или литература – искать, искать.Для русской литературы еще ничто не найдено, вот что мне нравится. А это, конечно – особенно в условиях такого откровенно буржуазного образа жизни, к которому переходят постепенно, в первую очередь, самые низшие слои населения, наиболее восприимчивые к этому буржуазному образу жизни; они тоскуют по нему, как по неосуществленному – для них это как раз большая проблема, смотреть на жизнь, на все эти обстоятельства именно таким образом.
А. Петровская
―
Да. Я хотела еще спросить вас, Светлана Николаевна, в отношении того, как принимали фильм зарубежные критики на Московском кинофестивале, и будет ли у него международный прокат.
С. Проскурина
―
Международный прокат будет, он уже сформирован. Как принимали международные критики, я не знаю, но могу сказать, что в этот раз чрезвычайно довольна русскими критиками, которые вели какой-то абсолютно адекватный разговор, очень серьезный, и у меня было чувство, что со мной они проработали всю картину. Не было поверхностных пошлых оценивающих статей, просо «плохо-хорошо», потому что это не разговор. Были серьезные аналитические статьи, их было достаточно много, и меня это порадовало даже не столько, как комплимент картине, как то, что формируется какой-то голос вразумительный, и мнение, которое абсолютно адекватно сформулировано и за которым есть профессиональное достоинство и навык.Поэтому я очень благодарна, например, Хлебниковой из издания «Искусство кино» за ее статью. Было несколько очень качественных разговоров с людьми, как будто я с ними в какой-то очень тесной связи, спасибо им за это. Впервые за всю историю моего делания кино это случилось. Я никогда не получала какого-то серьезного, вдумчивого разговора. Это было только на Западе, после ретроспективы в Роттердаме, скажем.
А. Петровская
―
А с «Перемирием» было как-то иначе?
С. Проскурина
―
С «Перемирием» не было разговора, который был бы ля меня особенным и важным.
А. Сокуров
―
Практически ничего не было с этой картиной. Никакой помощи, никакой поддержки не было. Я обращаю внимание. Что фильмы Светланы Николаевны и телевидение наше не берет, ни федеральные каналы, ни какие, просто абсолютный заговор против индивидуальности этого художественного автора. К сожалению, это характерно. Для таких фильмов телевидение необходимо, я считаю. В кинотеатрах увидят, если пойдет, если пробьется в киносетку, но для показа по федеральным пространствам России такие фильмы абсолютно необходимы. Но, видите, закрыто это для многих из нас. И для Светланы Николаевны закрыто.
А. Петровская
―
Я хочу вернуться к тому, с чего начал Виталий Наумович программу: говоря о жанрах, вообще сегодня жанровое кино, при этом остающееся визуальным искусством, существует?
С. Проскурина
―
Саша, как вы думаете?
А. Сокуров
―
Существует, конечно. Существуют фильмы-катастрофы, например, это жанровое кино, визуальное. Фантастика в некоторых вариантах, где, как правило, очень серьезное масштабное изучение процесса, самого явления, фильмы о землетрясениях, например, извержении вулкана и так далее. Проводятся большие исследования, прежде чем это делать этот фильм. И они есть, там и визуальная культура и есть, над чем думать.
А. Петровская
―
Но это больше про то «как» или про то «что»?
А. Сокуров
―
И так, и так. И про то, что происходит с человеком, и про то, что сделано с окружающей средой, и про то, как это всё выглядит, это надо уметь показать. Это вопрос очень большого профессионального мастерства. Что касается, например, жанра комедии, если она в чистом виде существует, то уже совсем другой разговор. Это, действительно «что вам угодно?», такая работа официанта в ресторане с очень дешевой кухней. А фильмы, которые рассказывают о природе, о явлениях природных, и где задействован человек – это серьезные большие исследования.Жалко, что мы таких фильмов не делаем, потому что на таких больших фильмах складывается профессиональная среда кинематографическая. И большое умение появляется у людей – как это сделать, как показать, чтоб это было понятно, и в том числе, чтобы было понятно, для чего мы эти кошмарные обстоятельства показываем: супернаводнения, когда приходят холода, что происходит с миром, когда люди неаккуратно обращаются с атомной энергией. Это все обучающее, некая предтеча того опыта, который надо обязательно обретать, в том числе визуальный, эмоциональный.
А. Петровская
―
Светлана Николаевна, хочу вас еще спросить о том, как для вас разнится художественное и документальное кино. Есть вообще разница для режиссера?
С. Проскурина
―
Для меня огромная просто, это абсолютно другой подход, задействованы другие профессиональные навыки. Конечно, я не большой специалист документального кино, и просто смешно при Александре Николаевиче на эту тему разговаривать. Я сделала несколько документальных фильмом, частично от отчаяния, потому что я не могла получить деньги на большой проект, и мне не хотелось терять профессию, хотелось быть в форме. Кроме того, я делала картины только про своих друзей и это, конечно, совсем другая ситуация. Когда интонация сразу точная, тебе ее не нужно искать.Когда, скажем, мы с Александром Николаевичем делали картину про него, и было какое-то интервью, то оно как бы сложилось уже априорно, потому что наша с ним интонация вошла в картину, она была полна приязни, внимания, любви, интереса друг к другу. Поэтому это не могло не получаться, в этом нет никакого моего достоинства или профессионального навыка. Я не документалист. Александр Николаевич – документалист. Я, в общем, этим занимаюсь от отчаяния.
А. Петровская
―
Александр Николаевич, тогда к вам обращаюсь. Документалистика и художественное кино?
А. Сокуров
―
Для меня это одно целое, потому что все же и в документальном, и в игровом кино главная задача одна-единственная: создание какого-то художественного представления и художественного результата. Потому что ожидание от так называемого документального кино, что оно явится и скажет правду – безнадежно. Мы - по крайней мере художественные авторы – никогда не сможем сказать правды, мы можем только передать свои чувства и свое отношение к историческому событию или ситуации. Для мен это одно и то же, один художественный процесс.
А. Петровская
―
Требования у зрителей, кстати, тоже бывают практически равные. Они требуют от художественного кино какой-то абсолютной исторической истины, будто бы она вообще существует.
А. Сокуров
―
Светлана Николаевна, кстати, делала фильмы о великих художниках, и это были не документальные фильмы, а художественные повествования о них, о времени.
А. Петровская
―
Сегодня, к сожалению, у нас закончилось время. Я вас благодарю. Александр Сокуров, Светлана Проскурина были у нас в гостях. Меня зовут Александра Петровская, хорошего дня.
А. Сокуров
―
Спасибо.
С. Проскурина
―
Спасибо.