Признание и награда в номинации поэт года 2017 года - Вениамин Голубицкий - Интервью - 2018-03-27

Я. РОЗОВА: В студии Яна Розова и Вениамин Голубицкий, поэт, член совета писателей. Тема эфира «Признание и награда в номинации поэт года 2017 года». Здравствуйте. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Здравствуйте. Я. РОЗОВА: Это признание и награда в номинации «Поэт года 2017». Это как раз та самая награда, которую вы получили совсем недавно, 19 марта. Статуэтку «Золотое перо», и самую главную самую премию «Поэт года 2017», я вас поздравляю. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Спасибо большое. Это очень приятное, и неожиданное событие. Я. РОЗОВА: Ну, может быть расскажете, как это все проходило? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Ой, как проходило, наверное рассказывать трудно. Потому что человек, который в это вовлечен, он не видит, как все проходит, в нем какое-то такое состояние, да? Очень непонятное, и для меня не характерное. Мне казалось, что я в этой жизни много уже чего пронаблюдал, и во многих ипостасях как-то пребывал, да? Но там, это вот мне даже дочь сказала, что я говорит впервые видела, что ты так волновался. Поэтому действительно, это было и волнующе как-то, и неожиданно, и все как в тумане, и когда там мы с Юрием Ряшенцевым, очень уважаемым мной поэтом оказались на сцене, только тут я начал чего-то соображать. И конечно, суеверно никаких речей не готовил, никаких мыслей об этом не было, но вот так случилось. Я. РОЗОВА: Ну ее, эту награду считают одно из самых высоких наград. Я имею в виду… В. ГОЛУБИЦКИЙ: Вы знаете, в поэзии награды, это с другой-то стороны вещь очень относительная, поскольку ну, награда, это то, что тебе ниспослано, и насколько это людьми воспринимаемо. (Неразборчиво) там высокопарно выражаясь, конечно это главная награда. И мне кажется, что наградой здесь, если случится, будет то возможное расширение круга тех, кто вдруг меня услышит. Вот это будет очень… Я. РОЗОВА: Для вас именно это важно, да? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Да. Донести как-то, сказать. Самое главное, самое первое, это конечно сказать, это чтобы случилось то, вот для чего ты вообще вовлечен, это для чего ты (неразборчиво). Я. РОЗОВА: А для чего вы вовлечены? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Мне кажется для того, чтобы сказать, что никто кроме тебя сказать не может. Это в любом случае вот такое. Ну, наверное мы… Я. РОЗОВА: А вы могли бы тезисно обозначить, что вы хотели бы? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Вы знаете, я когда-то написал такую строчку, что от каждого должна остаться книга. Это конечно некая метафора, да? Но я думаю, что мы призваны… Вот эта высокая метафора, да? Библия эта книга, божественного содержания, и так далее. То есть, ну каждый из нас, это вот какая-то книга, которая складывается страница за страницей, и осознать этот опыт, как-то (неразборчиво), хотя это слово не очень вяжется с тем, что я говорю, ну наверное задача каждого человека. А когда еще тебе дана вот эта форма, ниспослана поэтическая, которая сне кажется, мной из главных форм таких словоговорения, для того, чтобы быть услышанным. Потому, что там и молитвы, там и псалмы, и что угодно, это же стихи. Поэтому, вот это самое главное. Я. РОЗОВА: А вы не можете не писать, да? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Ну, не получается. Не получается. И теперь уже я думаю, я этот соблазн преодолел. Я много раз в жизни там как-то сомневался, еще что-то, но писал я всегда. Вот как в детстве там благодаря маме записал первое стихотворение, потом это помогало в жизни тем, что сочинение было очень удобно написать. Накатал там в рифму, тебе сразу раз, и пять баллов. Я. РОЗОВА: А легко складывается, да? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Ой, легко. Я. РОЗОВА: Рифма находится. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Нет, нет, нет, вот сочинение легко, а стихи конечно складываются очень по-разному, и самое главное, это вот эта вот антенна, когда она настроена. Это ожидание, произойдет что-то или нет, потому что это же бесполезно, там это как… Я. РОЗОВА: А вы сами себя настраиваете, или это происходит независимо? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Это бесполезно настраивать, это вот знаете, как Мандельштам там начал писать какой-то стих там о Сталине, что-то он такое писал, да? И (неразборчиво) сказала, что ты сегодня как Алексей Толстой. Он сел за стол там впервые, и начал как-то писать. А так он выхаживал стихи, это кстати очень многие поэты делают. Ты никогда не знаешь, когда это случится, на каком-то бессмысленном совещании там, или осмысленном. Там в автобусе, трамвае там, где угодно. Это может случиться где угодно, приходит первая строка, она за собой что-то такое тянет, и дальше вот этот клубок то ли распутается, то ли не распутается. То ли эта нить порвется, то ли все-таки ты что-то сумеешь связать из всего этого. Я. РОЗОВА: А вот интересно, поэт – это профессия? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Нет, это… Нет, это профессия, конечно. Литератор – это профессия. То есть, когда ты издал уже книгу, когда ты ее оформил, все собрал, к этому можно относиться только профессионально. Это нельзя… Вот меня всегда раздражало, там знаете, писали, вот он там тот, тот и тот там, а еще он поэт. Вот а еще я немножечко там, да. Как в известном анекдоте, вот это не проходит, это очень жесткое такое призвание, и жестокое, и за это я убежден, все приходится отвечать по гамбургскому счету. Если ты в этому относишься как вот к способу, а вот еще я там зарифмую, или там в рифму чего-то сложу, это поздравлять можно с днем рождения, а стихи я так писал. Я. РОЗОВА: А признание для вас важно, или насколько важно для вас признание? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Наверное, это для каждого важно, только вы знаете, признание, вот что под ним опять же понимать? Если это такой вот успех большой, да? Тьма там людей, которая на тебя сориентированы, пиар какие-то вещи, то в этом нет, наверное не важно, и я здесь не кривлю душой. А вот признание как бы в кругу профессиональном, да? Там таких людей, ну как бесконечно уважаемый мной Александр Семенович Кошнев, с которым мне просто посчастливилось о книге этой разговаривать. Или там… Ну, я могу много имен назвать людей, к сожалению сейчас уже в большинстве ушедших, которые… Вот мнение которых для меня важно. И конечно мои читатели, это люди, которые самые неожиданные, которые вдруг прочитывают так тебя, что ты этот смысл, это подводное течение сам не ощущал в написанном, вот это самое важное, а вот такое произведение… Я. РОЗОВА: А как вы это узнаете, вам приходят письма? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Вы знаете, самым неожиданным образом. Бывает, что кто-то пишет, бывает, что… Ну неожиданно, просто знакомый один, которого я никогда не подозревал там в любви к поэзии, или еще чему-то такому, вдруг прочитал мне мое стихотворение так, это ну просто какое-то… Я. РОЗОВА: И оно совершенно по-другому зазвучало, да? В. ГОЛУБИЦКИЙ: И я вдруг услышал, что оказывается я для него написал. И оказывается то, что он оттуда… Те смыслы, которые он оттуда, те рифмы, на которые он… Я. РОЗОВА: Сделал акцент. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Сделал акцент, это все оказывается там было, и это оказалось для него крайне важным, и таким совпадающим по ощущениям, по судьбе, просто по какому-то волнению в крови. Я. РОЗОВА: У вас 8 книг, насколько я понимаю? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Да, да. Я. РОЗОВА: И последняя, которая вышла в мае прошлого года, это для вас самое родное такое, да? И самое… В. ГОЛУБИЦКИЙ: Самая важная книга, и я наверное попытаюсь сформулировать… Я. РОЗОВА: Называется «Поиск адресата». В. ГОЛУБИЦКИЙ: «Поиск адресата», да. Попытаюсь сформулировать, почему. Дело в том, что это наверное самая структурированная из моих книг, и она структурирована достаточно жестко. XX век вообще дал понимание поэзии того, что существуют не книги только, а существуют сборники, да? И это имеет значение то, как рядом положены стихи, как они находятся рядом друг с другом. А здесь просто получилось, ну вот как-то банально и криво выражаясь, такая может быть повесть о жизни, но мне каждый раздел был важен. Вот там есть раздел допустим «предметы и сюжеты», и там действительно предметный уходящий мир. Там табурет, бритва какая-то дедовская, ботинки, которые ему прислал там какой-то доисторический сапожник. Там вещи, имеющие отношение к моим родителям, ну и солдатик какой-то из детства, который там… Которого я потерял, потом нашел, все это оказалось такой, как вам сказать? Ну, поэтической структурой жизни, которая работает… Очень интересный механизм, как только вы цепляетесь за предмет, он вдруг вытаскивает сюжет, а сюжет вытаскивает слова, которые ты даже не ожидал, что сопряжены вот с этой предметностью и сюжетностью. И вот этот вот обратный ход, этот чудесный такой, я не знаю, микроскоп не микроскоп, но машина времени, тоже звучит как-то криво и банально. Но вот этот ход, он позволил очень многое выточить. Я. РОЗОВА: А давайте может быть проиллюстрируем сразу. Если вы говорите, что эта книга строго структурирована… В. ГОЛУБИЦКИЙ: Очень легко… Я. РОЗОВА: То из каждой главы, или из каждого раздела… В. ГОЛУБИЦКИЙ: А вот очень просто. Мы, вот можем… Вот я сказал про солдатика, вот стихотворение солдатик: «Как долог был квартирный коридор, Солдаты по нему шли длинным строем. Горнистый знаменосец Витька, Спер их командира, главного героя. Гудели фронтовые провода, Веревки бельевые в кухню деда. Война шла до обеда, но всегда Заканчивалась общею победой. Язык картавый уставал рычать, Покуда танки прорывались с боем. Но Витька гад, не думал возвращать Украденного главного героя. И я решил, он без вести пропал. Я где-то прочитал такую фразу. Ее трагизм хоть как-то утешал, А Витька не признался мне ни разу. Сраженья отступили, И солдатне сломанных передарил я брату. Куда-то переехал Витька гад, Я думал, что герой навеки спрятан. Но без вести пропавшего нашли, Когда ремонт в квартире проводили. Он дезертиром пережил вдали Воины побед нелепое заселье. Он был под ванной, пыльный командир. Ко мне один из детства прошагавший. Во взрослый, и не больно мирный мир, Где навсегда я – без вести пропавший. Я. РОЗОВА: То есть, первая часть…». В. ГОЛУБИЦКИЙ: Это иллюстрация такая, да. Я думаю, что стихи просто довольно длинные, я их так отниму все наше время, но это иллюстрация того, что предмет и сюжет, вот это примерно так. Или здесь есть раздел (неразборчиво) «Вторчермет», это для меня значимые географические такие события жизни, да? Одно, это улица Центральная в Перми, по которой мы там гордые подростки дефилировали с гитарой… Я. РОЗОВА: Ну, вы родом из Перми, да? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Да, и многое, что происходило. А «Вторчермет», это такая примета Екатеринбурга, Свердловска, и еще это как бы географический такой сюжет, воспетый Борей Рыжим, которого я тоже любил, и хорошо знал, и с которым многое у меня наверное в жизни не случилось, ну вот тем не менее. Вот это раздел, он такой. У меня здесь раздел «Учитесь жить без меня», это собственно раздел, в котором речь идет о близких. Я потерял родителей, и если бы не стихи, может быть ну, как-то эта утрата была абсолютно невосполнима. Во всяком случае, мне так казалось. А вот возвращение, этот механизм возвращающий стихотворный, вот эта волна какая-то настроенческая, которая вполне как-то утепляла вот этот холод, образовавшийся на том месте, где всегда были они, вот это сработало, и появился вот этот раздел «Учитесь жить без меня». Он так же адресован и моим там детям, потому что мне кажется, надо действительно учиться жить без чего-то очень важного, что составляют наши родители, или близкие нам люди. И это не простой опыт, эта учеба дорого каждому из нас дается, и осмысление это, оно и не банально и болезненно. Вот, поэтому появился такой раздел. Я. РОЗОВА: Ну, вы поподробнее расскажите про эти разделы, вот вы уже упомянули четыре. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Да, да. Есть раздел «Маршрутом сквозняков», поскольку я много путешествую, еще там и фотографирую, и так далее, то вот это этот раздел, и другой раздел. Фотография рядом была, они находятся очень близко, и каждый из них одно, а это опыт такой… Кто-то говорил, что география, это все-таки замена жизни, да? Путешествие, но это и жизнь в то же время. И вот раздел «Маршрутов сквозняков», он посвящен этому. Есть раздел, такой приснившийся роман. Почему приснившийся? Потому, что наверное в любви всегда там надуманного столько же, сколько и случившегося, а такой романтический ореол, окружающий все что происходит здесь, он не менее важен может быть, чем то, что происходит в реальных отношениях. И там я тоже пытался как-то… Ну, вот это… Я. РОЗОВА: Ну, порадуйте нас лирикой. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Лирикой? Тут тоже вот наверное в первую очередь не лирика приходит в голову, тоже вот… Раз уж я о сюжетах заговорил, «Рая» называется стихотворение. «У тети Фиры вазочка конфет, И странная, хромая дочка Рая. Таких конфет казалось в мире нет, Я ждал, когда предложит их мне Рая. Но угощали помнится всегда, И (неразборчиво) сапожник улыбался. Конфеты очень вкусная еда, Он был из Польши, плохо изъяснялся на русском. Ну, и как сказать точнее еврею затонувшей Атлантиды, Погибли все, не братьев, не детей, Рассказывала так мне баба Ида. А Рая улыбалась как во сне, И откликалась редко и в испуге. Так ласков дядя Сеня был жене, Так нежно руки целовал подруге. Казалось, это дико и смешно, А тетя Фира каждый раз смущалась. И этот быт теперь ушел на дно все той же Атлантидой, Что осталось? Стыд, что конфету прямо ожидал, Стесняясь выходить из дома с Раей. Она хромала, злобно я молчал, Спиною чуя взгляд дворовой стаи. Сейчас бы тоже руки целовал Той девочке хромой, которой нету. Я б ей теперь конечно все отдал, И даже вожделенные конфеты. Смотрю, как будто про других кино. До срока сам как будто бы у края. Но так хочу, как это не смешно, Узнать, попала ль в рай, хромая Рая». Я. РОЗОВА: Ну, это реальная история? Была такая девочка? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Все эти истории, знаете, они и реальные, и домысленные. Да, здесь не одна может девочка в этом стихотворении, да, была. Ну, вот не одна девочка (неразборчиво). Я. РОЗОВА: Я так понимаю, что эту книгу можно назвать романом в стихах. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Да, можно назвать. Потому, что здесь у нас сюжеты с одной стороны так, ну есть наверное какая-то и прямая, и лирика. Здесь есть раздел, который тоже для меня крайне важен, он собственно касается самого процесса стихосложения, но он назван заданной темы. Потому, что как я вам сказал, все начиналось со школьных сочинений, да? А это заданная тема. И ты учился как бы, там умеешь какие-то слагать на заданную тему, а потом темы тебе начинает задавать жизнь, и ты уже заложник совершенно других тем. И ты реагируешь на что-то, что тебе вот задает как тему, и тебе тоже к какому-то сроку надо это пережить, осмыслить, откликнуться, и вот такие здесь тоже есть стихи. Вот, и наверное вот есть такое стихотворение: «Всеневозможность слов, О том, что значит слово. Вернее все слова об этом, не о чем. И боль на месте том, где сердце снова, снова. И я тоскою слов к безмолвию влеком, Но право есть, и власть безмолвия предмета. И длинный ком во рту, умолкших разменять На жалкие слова. На это? Да, на это. И всех звучаний вновь в безсловии проклинать, Зачем молчите вы, в родительской гостиной? Неровных стульев ряд, и в кобальте сервиз. Вы кажетесь в своем безмолвии невинны. Но целый звука ряд, над тишиной навис. Фарфоровый, стальной, серебряный, хрустальный. Застолье прежний гул я обращу в слова, И речи странный ток почти исповедальной. Растопит сонный лед, веленьем ремесла. И вот когда верну, когда совру про это, Смогу и я уснуть, поверив, что вернусь В неведомых словах, нечуждого поэта. И это ль не восторг? И в этом ли не грусть»? Я. РОЗОВА: А кто для вас критик основной? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Так, ну прозвучит очень… Ну во-первых я сам конечно, во-вторых очень важно в последнее время для меня стало как не странно, мнение моей дочери. Она собственно очень тонкий филолог, для меня это было ну, большим сюрпризом, и неожиданностью. И ощущение во многом, что она… У нее уже оказался может быть поэтический кругозор шире моего, какие-то суждения безжалостнее и точнее. Поэтому… Я. РОЗОВА: Она вас не жалеет? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Она меня мне кажется не жалеет, и я ей за это очень признателен. Потому, что для многих людей это повод для жалений. Ну конечно, профессиональное сообщество для меня крайне важно. Вот я вам говорил об Александре Семеновиче Кушнеле. Когда мы с ним разговаривали о стихах, это просто… Ну, это было какое-то чудесное явление. Потому, что когда он читая стихотворение, потом говорит: «Как чудесно!», своим нежным голосом, то вы знаете, это столько ты сразу золотых статуэток получаешь (неразборчиво). Я. РОЗОВА: Это правда. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Что вот ни с чем не сравнимое впечатление. Я. РОЗОВА: А здесь, вот в этом романе у вас не повторяются стихи, которые были опубликованы раньше? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Нет. Я. РОЗОВА: Все новое. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Это абсолютно новая книжка, я вот как вы правильно заметили, то пишу, что 8 лет ее собирал, то 10. Но я действительно никогда не датируюсь, и это принципиальная такая позиция. Я. РОЗОВА: Почему? В. ГОЛУБИЦКИЙ: Мне кажется, что поскольку вот это занятие обладает признаком вневременности, ты… Время должно угадаться по предметам стихия, но не потому, что ты поставил дату потому, что… Все это размывается потом. Вы знаете, многие поэты это неоднократно правили, как Пастернак свои ранние стихи. В общем мне кажется, что здесь не самая важная дата. И поэтому вот так и получается, что вот стихи, они может быть 8, может быть 10 лет назад, может быть я его… Очень давний стих только сейчас поправил, или дочувствовал, домыслил. Именно поэтому. Но стихи здесь все абсолютно новые, и… Я. РОЗОВА: Но мне кажется, что вы еще пока не простились с этой книгой, вы еще живете в этом романе. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Да, я в ней живу, но я сейчас честно, вот работаю уже над ново книгой. Вы знаете, когда я начал над ней работать, я подумал, что ну как же мне это все структурировать? Думаю, а пока я в рабочем порядке буду работать с прежними разделами и посмотрю, что со мной произошло от этой книги к следующей, насколько я… И увидел, что от некоторых тем с как бы в значительной мере освободился, а вот некоторые наоборот, не договорил, не дочувствовал, не домыслил, не дописал, и… Я. РОЗОВА: Например… В. ГОЛУБИЦКИЙ: Ну, мне кажется очень важным, во-первых это в стихах о самой поэзии, о мастерстве, это крайне важно. И чего-то времени, понимаете, вот этот направленный взгляд, на… Как здесь (неразборчиво) «Вторчермет», да? Мне захотелось несколько шире сказать там. Это конечно такая наглая заявка, да? Но вот чего-то такое человек (неразборчиво) чувствует, важным сказать и о судьбе страны в каком-то смысле, и положении человека в ней. Потому, что столько, и настолько все изменилось со времен там, когда я был студентом Московского университета, да? До того, что я наблюдаю сейчас. И в то де время столько всего осталось, что казалось, с чем мы попрощались навсегда, и такие возникают какие-то и неожиданные параллели, и столько жалости к потерянным (неразборчиво) вер, да? К утраченным иллюзиям, и столько вот сожаления о избыточной трезвости, прагматизме, и даже вот жестокости того, что пришло, что хочется об этом написать. Я. РОЗОВА: Я знаете, не могу не процитировать Веронику Долину, которая пишет: «(Неразборчиво) неравнодушный перед нами человек. Пишет стихи в простоте как дышит, как и положено. Хочу, чтобы таким стихам нашелся читатель». Ну, я присоединяюсь к Веронике Долиной, спасибо вам огромное. Вениамин Голубицкий, поэт был сегодня в нашей студии. В. ГОЛУБИЦКИЙ: Спасибо вам большое.