Вспоминая будущее. Среда Льва Гольдштейна: Августовский путч 1991 года спустя четверть века - Юлий Рыбаков - Интервью - 2016-12-14

Л.Гольдштейн― Юлий Рыбаков, правозащитник, член «Правозащитного совета Санкт-Петербурга», депутат Государственной Думы первых 3-х созывов. В 1991 году – депутат демократического Ленсовета, председатель комиссии по правам человека – первой в истории России.

Ю.Рыбаков― В августе 91-го года депутаты Ленсовета ушли в отпуск, я отправился в деревню, в Тверскую губернию, где вместе с женой и своим тестем, членом Верховного совета России Михаилом Молостовым мы хотели отдохнуть. И 19-го числа нас разбудила наша гостья, которая утром рано включила радио и услышала о перевороте. Мы проснулись, естественно не понимая, что происходит, по телефонам, которые почему-то не были отключены даже у нас в деревне, на почте, мы поняли, что происходит, и, естественно, возникла мысль о том, мы должны быть на своих рабочих местах. Приехав в Питер, на вокзале я ожидал патрулей, я ожидал на площади Восстания бронетехнику. Ничего этого не оказалось, никто меня не задержал, документов не спросил, что меня, в общем-то, порадовало сразу, потому что стало ясно, что все не так железно, как могло бы быть.

Естественно, сразу же в Ленсовет, в Ленсовете уже активно идет работа президиума, в состав которого я тогда тоже входил как председатель своей комиссии, идет бурное обсуждение о том, что делать, уже стало к тому времени всем понятно, большинству, во всяком случае, депутатов стало понятно, что мы имеем дело с антигосударственным переворотом, с абсолютно незаконными действиями и действия эти угрожают будущему России. Это было общее мнение, ну, за исключением тех коммунистов, которые были в составе Ленсовета, но находились там в меньшинстве.

Уже началось строительство баррикад вокруг Мариинского дворца, печатались листовки, искали способы выйти на общество, на народ, на публику, на жителей города с тем, чтобы привлечь не только их внимание, но и привлечь их активное участие в защите демократии. Что и было сделано нами всеми доступными тогда способами, в частности - и обращением через громкоговорящую связь метро о том, что мы призываем людей на защиту Ленсовета.

При мне тогда Беляев составлял тогда это обращение, и начиналось оно словами “Граждане…” ну и так далее. Тогда я ему посоветовал все-таки написать не “граждане”, а “мужчины”, понятно, что это должно мобилизовать именно мужчин, что и случилось, слава богу. И вскоре площадь перед Мариинским дворцом была запружена народом, причем народом очень разным: это была и молодежь, и дети, и женщины, и, конечно, большинство - мужчины. Дальше это дежурство в Совете, ожидание штурма, который, собственно, приближался, и понятно, ожидание того, что же происходить в Москве, потому что в первую очередь, конечно, все решалось там.

Я помню заседание президиума, когда председатель комиссии по чрезвычайным обстоятельствам вышел на трибуну и сказал о том, что он является представителем ГКЧП, предложил, значит, всем разойтись, депутат Виталий Скойбеда молча подошел, взял его за шкирку и выкинул его с трибуны. Пришлось потом Виталий слегка обнимать, потому что иначе там бедному этому капитану пришлось бы плохо. Кстати говоря, капитан очень быстро одумался и потом сказал - все, я вышел из этого комитета и я теперь с вами.

Дальше было тяжелое ожидание, мы знали, что идут бронеколонны, они действительно шли, они шли с боезапасом. Другое дело, что при выдвижении с бронемашин - а это были бронемашины ВДВ - забыли снять парашюты. И где-то в районе Луги командиры сообразили, что ожидают-то их, скорее всего, бутылки с бензином, и эти парашюты неубранные на броне, они будут очень хорошо гореть. Кроме того. Не было письменного приказа, насколько я понимаю, у них, и они, в общем-то, не очень хотели вступать в город, наверное понимая, что без крови здесь не обойдется. Поэтому они выжидали и, слава богу, не дошли.

Л.Гольдштейн― Что еще запомнилось?

Ю.Рыбаков― Мальчишки, которые сидят вокруг маленького костерочка, а у них за спиной, под плащами припрятаны бутылки с бензином и с фитилями. А мужчины, под шинелями или большими плащами у которых винтовки. Парочка депутатов, мужчина и женщина, которые в ожидании штурма поняли, что они настолько горячо любят друг друга, что через девять месяцев у них родился ребенок. Анатолий Собчак, который, когда ему сказали, что похоже, что в самом дворце уже скопились переодетые противники наши, по предложению вице-мэра Щербакова покинул Мариинский дворец вместе с десятком автоматчиков,то есть, со всеми теми вооруженными силами, которые у нас были, и благополучно отбыл в бункер Кировского завода, оставив нас одних. Совместная сессия на следующий день депутатов Ленсовета и депутатов облсовета, на которой я предложил от микрофона раздать депутатам оружие, Яров вел тогда заседание, он это предложение мое как бы пытался замолчать, но после этого ряды депутатов сильно поредели.

Л.Гольдштейн― Яров - это глава...

Ю.Рыбаков― ...областного совета. Ну, и конечно то ликование, то ощущение свободы, которое наступило на следующий день, когда мы узнали, что путч провалился. То море народа, которое собралось на Дворцовой площади, кстати говоря, не зная о том, что в окнах штаба были выставлены пулеметы, и командующий округом, с которым разговаривал Щербаков перед этим, убеждая его в том, что не надо препятствовать проведению митинга, который сказал - мы откроем огонь, если только они сунутся к нам в штаб, в конечном счете удалось договориться о том, что будет выставлено оцепление, что народ не подойдет ближе к зданию штаба, чем поребрик тротуара. В конечном счете, конечно, и это тоже было нарушено, но при том море народа, которое там оказалось, конечно, уже ни о каких пулеметов командующий не думал. Лозунг на здании штаба, с левой, если я не ошибаюсь, стороны, если смотреть на штаб, который вдруг появился из окон той части, которая принадлежала, по видимому, командованию воздушных войск, где, на этом лозунге, появилась надпись “Авиация с вами”.

Л.Гольдштейн― Спустя 25 лет как ты оцениваешь это событие?

Ю.Рыбаков― Это была победа духа, победа духа над косностью консерватизма и той одеревенелой и жестокой сиситемой, которая очень не хотела уходить. Да, это победа, к сожалению, не оказалась окончательной, потому что она не была закреплена. После этого необходимо было проводить люстрацию, а этого не было сделано. Несмотря на то, что Галина Васильевна Старовойтова настаивала на этом и тогда, и потом, несколько раз пыталась поднимать этот вопрос - ничего не было сделано. Все те партноменклатурщики, вся та палаческая система сыска и охраны имперского режима, все эти кадры, они остались, как осталось и все то чиновничество, которое служило советской власти, а потом сделало вид, что оно стало служить власти российской.

После путча, когда стало понятно, что дело сделано и, слава богу, у них ничего не получилось, я отправился на вокзал, чтобы вернуться в деревню, но по дороге услышал в попутной машинке, которая меня везла на вокзал, услышал по радио, что депутаты поехали опечатывать Смольный и что в свою очередь коммунисты призвали народ на защиту своей святыни. Ну, естественно, ни о каком вокзале речи быть уже не могло, и так случилось, что, в общем, было понятно, что Смольный нуждается в опечатывании, тем не менее, никому не очень хотелось заниматься этим техническим делом, поэтому пришлось заниматься этим мне. В результате я, Валерий Соколов, Игорь Сошников и еще несколько человек провели всю ночь в процессе опечатывания двери за дверью, двери за дверью всех помещений Смольного. Но дело было не только в том, чтобы опечатать, дело было еще и в том, чтобы освободиться от той ауры, того груза, тех кадров, которые там служили антинародному режиму, а этого-то, к сожалению, сделано и не было.

По сути дела прошло два-три месяца, я еще оставался тогда депутатом Ленсовета, и войдя в это здание, я увидел буквально те же самые рожи, понимаете, или очень на них похожие. Анатолий Саныч не придумал ничего лучше, как перебраться именно туда, подобно Временному правительству, когда-то не нашло ничего лучшего, как поселиться в Зимнем дворце, и взял себе в работу все те кадры, которые там работали. Ну, а, как известно, короля делает свита. И во многом его ошибки, и его заблуждения, и те конфликты, которые возникали у нас, депутатов, с нашими исполнительными органами и с Анатолием Санычем в первую очередь, они во многом были связаны с тем, что между нами стояла старая кадровая сволочь, извините за выражение, которая старалась вбить клин между нами. И делала это достаточно успешно.

Л.Гольдштейн― И, наверное, последний вопрос. Что сегодня, на твой взгляд, угрожает России?

Ю.Рыбаков― В первую очередь, ликвидация тех зачатков демократического строя, демократического общества, которая только-только стала делать свои первые шаги на протяжении первых 10-12 лет существования России как самостоятельного демократического государства. Увы, самый тяжелый период был пройден благодаря Борису Николаевичу Ельцину и Егору Тимуровичу Гайдару, самая тяжелая, самая неблагодарная часть необходимой работы была сделана, на этом этапе власть перехватила чиновничья и чекистская номенклатура. Они не могли, собственно по своей природе они не могли поступить иначе, как постараться свернуть шею тем росткам демократии, которые только-только начинали жить в нашей стране, и вернуть общество если не в “коммунистический рай”, то, во всяком случае, в рай для олигархической номенклатуры, номенклатуры, состоящей из чекистов и чиновников. Их монополия на власть, каналы информации, их монополия на все эти рычаги, она является сегодня главной опасностью для будущего России.

Л.Гольдштейн― Спасибо большое. С вами был Юлий Рыбаков.

В эти дни в 91-м:

Некоторые заголовки советских газет:

“Независимая газета” от 14 декабря – “Казахстан и среднеазиатские республики готовы присоединиться к договору “трёх”, но при определённых условиях”.

“Московские новости” от 15 декабря – “Есть ли выход из Беловежской пущи?”, Василь Быков: “По СССР плакать не будем, а Горбачёва жалко” .

“Известия” от 16 декабря – “Джеймс Бейкер начинает путешествие из СССР в СНГ”, “Борьба за национальное самоопределение может угрожать целостности России”.

На фото из Петербурга в «Российская газета» от 14 декабря – очередь в магазин - «Талоны есть продуктов нет»