Вспоминая будущее. Среда Льва Гольдштейна: Августовский путч 1991 года спустя четверть века - Лев Лурье - Интервью - 2016-10-19
Л.Гольдштейн
―
Лев Лурье, историк.
Л.Лурье: В 91
―
м году большую часть времени я провел в Соединенных Штатах Америки, где преподавал русскую историю в одном из колледжей на восточном побережье, и приехал в город, по-моему, летом, ну, по окончанию семестра. Жил я тогда вместе со своей семьей у черта на рогах, как тогда казалось, на Комендантском аэродроме. И о событиях я узнал в школе — мы уже создали к тому моменту 610 школу, классическую гимназию — ну, и я помню, что как только мы узнали о введении ГКЧП, мы съехались в тогдашнем месте, нашей штаб-квартире, которая была, и начали прятать множительную технику, которая в школе уже была, она поступила от наших...
Л.Гольдштейн
―
А зачем вы это делали?
Л.Лурье
―
Ну, потому что мы, собственно, пережили застой, все были одинаковых политических убеждений и были уверены, что вполне возможно, что нам придется действовать, что называется, в подполье и нужно будет размножать листовки. И как выяснилось, множительная техника пригодилась, поэтому вот мы так поступили. А саму ночь 91-го решающую я не был на Мариинской площади по ряду причин: болели родственники и мне было не покинуть дом. Я слушал радио “Балтика”, которое рассказывало нам круглосуточно о том, что происходило. Утром следующего дня поехал забрал сына и мы с сыном поехали смотреть, как интеллигенты берут Смольный. Приехало несколько автобусов Христианско-демократической партии — один из них возглавлял Виталий Милонов — которые окружили Смольный для того, чтобы не дать чиновникам вынести “золото партии”. Это выглядело действительно важно, я рад, что сына туда привел, потому что это была такая история, которая происходила на глазах. Потом я поехал на телевидение, ко мне подошел довольно известный человек в городе, с которым мы были едва знакомы, и попросил меня взять его партийный билет. Он считал, что я такой, представляющий демократическую часть, а от партийного билета надо избавиться как можно скорее. Я не знал, как поступить с партийным билетом, не помню уж, куда-то его засунул. В стол. Где он сейчас лежит — не знаю.
Л.Гольдштейн
―
Это еще было до победы над путчистами?
Л.Лурье
―
Уже была победа над путчистами. То есть, уже ночь прошла, уже стало известно, что они улетели. Ну, и здесь все были граффити “Забил я тушку Пуго” и так далее, и тому подобное. И общее настроение было абсолютно эйфорическое. Я понимаю то, что мне рассказывал мой дедушка по поводу Февральской революции, что вот с 27 февраля по 1 марта Петроград себя чувствовал примерно таким же образом. Ну, и были невероятные надежды, кроме того, как раз 1 сентября, как раз сразу после путча, мы въехали в свое первое здание, в котором мы сейчас и находимся, на углу Красного Курсанта и Малого проспекта, который тогда еще был проспект Щорса, и с речью выступал Виктор Борисович Кривулин, знаменитый поэт, который был у нас учителем литературы и русского языка, он сказал, что вот это славянское возрождение, что это новый этап русской жизни, что вот вы, дети, никогда не должны забывать, в какой день вы поступили в 610-ю гимназию.
Л.Гольдштейн
―
Лев Яковлевич, а вот сейчас, спустя четверть века, как Вы оцениваете и сам путч, и все дальнейшее? Надежды сбылись или не сбылись?
Л.Лурье
―
Ну, надежды не сбылись, но не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что они не сбудутся. Надежды никогда не сбываются, это основное свойство надежд. Другое дело, что я оцениваю этот период, как период исключительно быстрого развития России в самых разных отраслях. Знаете, английский историк Бокль сказал, что прогресс заключается в том, что люди начинают меньше толкаться на улицах и больше приучаются ходить по тротуару, а не по проезжей части. Мы конечно стали все гораздо больше работать, чем работали до 1991 года, то есть, производительность труда резко повысилась, город стал и вообще страна стала гораздо цивилизованней. Это видно по всему: по количеству машин, по чистоте сортиров, по количеству пьяных, лежащих на тротуаре, по тому, что в лифте не пахнет мочой, и по тому, что бумажек после того, как заканчиваются (НРЗБ) становится меньше, по тому, что мы можем ездить за границу, по тому, что при наличие определенных цензурных преград мы с Вами сидим и разговариваем здесь, на “Эхе”, а я пишу в “Деловой Петербург” ровно то, что я думаю, поэтому я как раз не сторонник алармистских настроений и того, что “все пропало”, это не та страна, которую мы хотели видеть а августе 91-го года, но это и не та страна, которую мы помним в 82-м, 84-м, 85-м годах. Очень многое изменилось.
Л.Гольдштейн
―
Но произошел распад Советского Союза.
Л.Лурье
―
Распад Советского Союза был, конечно, трагедией для миллионов людей, причем в основном для тех миллионов, о которых официальная пропаганда предпочитает не вспоминать. Это прежде всего русские Средней Азии и Северного Кавказа. Потому что русские Прибалтики что-то не рвутся к нам переселяться и русские Украины, насколько я понимаю, тоже в значительной степени чувствуют себя патриотами Украины. Так что с ними ничего по-настоящему рокового не случилось. Ну, что сказать? Значит, Коммунистическая партия Советского Союза — это было видно еще в 80-е годы — сумела исказить, я бы сказал так, неожиданно коммунистически-ленинскую национальную политику до такой степени, что национальные меньшинства, которые поддержали “красных” в Гражданской войне и за счет того, что произошла на Украине украинизация, в Узбекистане - узбекинизация, то есть, местные кадры поняли, что они обладают теми возможностями, которых у них в царской России не было. Да, действительно, им были сделаны такие крупные уступки.Но если ты хочешь сохранить империю, ты должен сделать так, чтобы узбекский декханин-колхозник хотел вступить в Коммунистическую партию и получить высшее образование, и работать на строительстве Саяно-Шушенской ГЭС. Вот если этот механизм работает, если люди чувствуют себя равными внутри страны, то они и особенно и распадаться не хотят. А уже в начале 80-х годов начинается рост национализма во всех республиках, в том числе и прежде всего — в России. Я думаю, что первым идею “Россия для русских” и того, что “ах так, Россия отделится”, вы знаете, произнес писатель Валентин Распутин, который принадлежал к совершенно не демократическому лагерю.
Но я не считаю распад Советского Союза такой всемирной трагедией, какой ее считает Владимир Владимирович Путин, что он и сказал в своей знаменитой Мюнхенской речи. Потому что, понимаете, если бы даже не мы, а какие-то отдельные люди сваливали свои неудачи на то, что Одесса не наша, но если бы ОДесса очень хотела, целиком бы, и мы бы видели, как страждут наши соотечественники в ближнем зарубежьи, то тогда действительно об этом можно было думать. Но этого нет, это десятая доля тех неприятностей, которые мы получили во время строительства новой России.
Л.Гольдштейн
―
Ну, и такой вопрос. Вот сегодня, как Вы считаете, угрожает России распад? Или нет такой угрозы?
Л.Лурье
―
Ну, я думаю, вы знаете, Россия — это многоукладное государство, и это я не я придумал, а Владимир Ильич Ленин, где люди живут в разном историческом времени. Достаточно отъехать от Ленинграда на 150 км, как ты попадаешь в совершенно другую цивилизацию. Грубо говоря, Петербург больше похож на Хельсинки, чем на Подпорожье, условно говоря. это разные… И понятно, что он больше похож на Хельсинки, чем, например, на Грозный. Или на какие-то другие северокавказские республики. Проблема заключается в том, каков уровень приживаемости. То есть, я абсолютно убежден, что чтобы ни случилось с Россией, она — за исключением, может быть, Северного Кавказа — останется с тех границах, в которых она существует. Включая, надо сказать, Донбасс и Крым. Я думаю, что они останутся. Но при этом, если страна захочет задержаться, то она реально должна стать федерацией. Потому что я хорошо понимаю, что субъект федерации Санкт-Петербург и субъект федерации Москва, и Свердловская область, и портовые районы типа Владивостока — они абсолютно не являются Курском, Орлом, Краснодаром, у них просто другие цели, другие задачи. Вот мы с Вами во время недавней передачи говорили про выборы в Законодательное собрание. Вот в Петербурге при некотором жульничестве, при нарушении правил игры эти выборы происходят. А думать, что они могут происходить где-нибудь на юге невозможно, там вот так сложились элиты, там авторитарный строй в крови. И нужно сделать так, чтобы каждая из этих территорий имела возможность более свободного выбора.
Л.Гольдштейн
―
Спасибо большое. С вами был Лев Лурье.В эти дни в 91-м:
14 октября “Известия” в московском вечернем выпуске сообщили о признании противоправным института прописки граждан. Так решил комитет конституционного надзора СССР.
15 октября “Российская газета” сообщает о введении в Петербурге должности Председателя коллегии мэрии. Занявший этот пост Георгий Хижа будет координировать работу мэрии.
19 октября “Независимая газета” выходит с заголовком в верхней части первой полосы: “Украина и Азербайджан устроили обструкцию экономическому соглашению и Верховному Совету СССР. Воссоздание Союза всё более проблематично”.
20 октября “Московские новости” сообщили на первой полосе о том, что из источника, заслуживающего абсолютного доверия газете стало известно, что в кулуарах российского правительства обсуждался вопрос о возможности обмена ядерными ударами между независимой Украиной и РСФСР. Здесь же публикуется экспресс-опрос ВЦИОМ при содействии фонда “Общественное мнение” по заказу еженедельника. На вопрос “Насколько вероятно, что в течение ближайшего десятилетия между некоторыми из республик бывшего СССР будут происходить крупные вооруженные конфликты?” - ответ был: “Вполне вероятно” - 32%, “Вероятно” - 28%, “Совершенно невероятно” - 6%, “Маловероятно” - 18%, “Затрудняюсь ответить” - 16%.
Из архива газет “Ельцин-центра”.