Вспоминая будущее. Среда Льва Гольдштейна: Августовский путч 1991 года спустя четверть века - Александр Горшков - Интервью - 2016-07-20
20.07.2016
Вспоминая будущее. Среда Льва Гольдштейна: Августовский путч 1991 года спустя четверть века - Александр Горшков - Интервью - 2016-07-20
Скачать
Л.Гольдштейн
―
Александр Горшков, главный редактор интернет-газеты “Фонтанка.ру”, В 1991-ом году - корреспондент газеты “Смена”.
А.Горшков
―
Мне позвонил один мой знакомый и сказал - включи телевизор. Было раннее утро, наверное, около 7 утра, я включил телевизор и увидел “Лебединое озеро”, которое, если я не ошибаюсь, перемежалось иногда выпусками новостей, где зачитывались какие-то документы ГКЧП, что-то в этом роде. Я посмотрел на это чудо и побежал в редакцию, благо жил я на Сенной, а “Лениздат”, где тогда находилась газета “Смена”, располагался, как и сейчас, на Фонтанке.
Л.Гольдштейн
―
А действия дальнейшие?
А.Горшков
―
Дальнейшие действия, они были совершенно обычными, потому что есть журналисты, есть газета, наша задача - собрать информацию и выпустить номер. Тогда, понятно, не было никакого интернета и в помине, и слов мы таких не слышали, газеты сдавались вечером, выходили утром, поэтому все судорожно обсуждали, кто куда бежит, кто где работает. Если я не ошибаюсь, я в том числе пошел в Мариинский дворец, где находилось Законодательное собрание. А я тогда в “Смене” руководил отделом информации.
Л.Гольдштейн
―
Правда было там не Законодательное собрание, а Ленсовет.
А.Горшков
―
Конечно, Ленсовет. Как-то так быстро прошел этот день, в каких-то звонках, естественно, никаких мобильных телефонов не было и в помине, опять же, в звонах, встречах с людьми, обсуждении куда еще бежать, кому еще позвонить, где получить какую-то информацию. А источников получения информации внешних было немного, потому что из информационных агентств, собственно говоря, было Телеграфное Агентство Советского Союза. Компьютеров-то тоже не было, просто не все это знают, не все это помнят. И в Лениздате была такая комната наверху, где стояли телетайпные аппараты, на которые приходили “тассовки”, и вот там такие рулоны бумаги, нам которых выстукивались сообщения ТАСС, “ТАСС уполномочен заявить” и так далее, и там приходили текущие новости. А все остальное мы узнавали на местах, кроме того, прошла информация, что материалы нужно будет согласовывать с какими-то цензорами.
Л.Гольдштейн
―
Чего до этого не было?
А.Горшков
―
Чего до этого не было, по крайней мере - в последние годы. Когда я пришел в газету, таких цензоров уже не было, и я только слышал, что раньше такое было, были специально обученные люди, которые просматривали публикации перед выходом - будущие публикации - и что-то с ними делали. И тут было сказано, что вот сейчас они появятся опять, и надо им будет что-то куда-то везти. Я помню, что вечером того дня, длинного дня, мы ходили по Лениздату с большим желанием увидеть какого-нибудь цензора и сделать что-нибудь с ним, на общее счастье нам такой не попался.
Л.Гольдштейн
―
В этом смысле повезло “Вечерке”, 19-го, и она тогда вышла из печати с опозданием и с белыми пятнами вместо статей, которые касались собственно информации.
А.Горшков
―
Я не думаю, что это вопрос везения, это вопрос собственного настроя, потому что “Смена” и “сменовцы” тогда были и чувствовали себя абсолютно свободными. И это как пытаться птицу посадить в клетку и привязать лапки. С “Вечеркой”, по-моему, тогда была немножко еще другая история, потому что на тот момент они были чей-то орган, как это писалось на газетах - “орган того-то и того-то”, да? А вот “Смена” ничьим органом же не была.
Л.Гольдштейн
―
Но “Вечерка”, это было только 19-го, а уже 20-го они опубликовали фамилии тех, кто искорежил предыдущий номер, и выразили надежду, что это было в первый и в последний раз.
А.Горшков
―
Ну, это было в первый раз и, в тот момент, в последний, и с тех пор официально никаких цензоров, конечно, никогда и нигде не было, но жизнь 25 лет спустя стала чуть сложнее.
Л.Гольдштейн
―
Да. это верно, и как раз мой вопрос - как теперь ты оцениваешь вот эти события спустя четверть века?
А.Горшков
―
Ну. это же очень многогранное событие, его нельзя оценить какой-то одной фразой и одним предложением. Поэтому можно говорить о людях и достоинстве сотен тысяч, миллионов людей в Петербурге, которые решили, что с ними так обращаться нельзя. Независимо от того, как мы сейчас оцениваем само событие, люди решили, что с ними так нельзя. И, пожалуй, вот такое, почти единодушное решение, оно было сформулировано и четко оформлено, ну, наверное, первый и последний раз в нашей новейшей истории. По крайней мере, я не могу припомнить каких-либо других примеров. Я помню Дворцовую площадь, если не ошибаюсь, 22-го или 23-го августа...
Л.Гольдштейн: 20
―
го августа.
А.Горшков
―
...я никогда не видел столько людей на Дворцовой, это было не 100 тысяч, это было гораздо больше. Мне сложно оценить, но то, что это были сотни тысяч, безусловно. Казалось, что там собрался весь город. И я видел людей, которые не имели никакого отношения к политике, но в их глазах я видел свободу и я видел счастье. Вот это вот, может быть, одно из самых больших впечатлений в те дни, которое я помню.
Л.Гольдштейн
―
Известно, что после этих событий вскоре произошел распад Советского Союза. По-разному люди к этому относятся. А твое отношение? Для тебя это скорее трагедия или скорее неизбежность?
А.Горшков
―
Плодами подобных событий всегда пользуются не те люди. которые почувствовали себя в тот момент счастливыми. Так и в этом случае, потому что пока одни люди пребывали в восторге и эйфории свободы, другие думали о том, как они будут сколачивать многомиллионные состояния и уже делали эти деньги. И они смотрели на вот это все происходящее вокруг, при том, что иногда даже в это участвовали, мы это знаем, как на такой некий цирк, зоопарк, который, тем не менее, на должен мешать им делать главное, то есть - деньги. Наступала эпоха дикого капитализма, собственно говоря, они воспользовались этим на все 100%, в отличие от миллионов и миллионов людей, которые имели надежды и многие из этих надежд не оправдались. Почему - это другой вопрос, да, потому что были неготовы, не сумели воспользоваться, не было лидеров, таких, допустим, как в Чехии, морально-нравственных ориентиров, слово которых было бы весомо для всех и которые показывали бы своим примером вот этот самый ориентир, к которому можно стремиться и которому стоит следовать. Были те. кто - я бы сказал так - предал некие идеалы, которые они провозглашали, хотя они были трибунами и им верили, но это уже было потом. А что касается распада Союза, я в тот момент был не только репортером, не только завотделом информации, а я уже был тогда военным корреспондентом, тогда еще не было таких слов “военный корреспондент”, я ездил по “горячим точкам”, и к тому времени я был и в Вильнюсе, я был и в Грузии, я был и в Армении, и в Азербайджане. И я видел очень близко смерть. И наверное, все-таки… да не наверное, а конечно, это было предопределено. Невозможно было уже склеить эту треснувшую чашку. К сожалению. Да, к сожалению.
Л.Гольдштейн
―
А угроза распада России на некие составные части сейчас существует или нет, с твоей точки зрения? И что надо делать?
А.Горшков
―
Лев, но мы не можем говорить об этом в эфире в 16-ом году, потому что есть соответствующее законодательство, все это может быть расценено как призывы или еще что-то, и любое слово, сказанное неверно, может обернуться уголовным преследованием как радиостанции, так и тех, кто об этом говорит. Но если говорить про мое мнение и некую оценку, я считаю, что говорить о том, что такой грозы нет, было бы категорически неправильно.
Л.Гольдштейн
―
А что делать-то надо?
А.Горшков
―
А надо строить страну, которая является домом для всех в ней живущих, комфортным домом, домом, в котором хочется жить, в который все время хочется возвращаться, принимать гостей и так далее, где все чувствуют себя максимально счастливыми и, собственно говоря, занимаются этим домом. Вот, наверное, как-то так я бы сформулировал, потому что сейчас, несмотря на разные цифры опросов социологических служб, которые время от времени публикуются, и якобы показывают большое единство по разным вопросам, если поговорить с людьми, причем людьми разных взглядов, разных сословий, разных интересов, я не наблюдаю такого единства, я наблюдаю некое, я бы так сказал, сомнение и смятение, и далеко не се в восторге, несмотря на прекрасные летние дни, в которые мы ведем с тобой эту беседу.
Л.Гольдштейн
―
Ну, сейчас же можно будет в Турцию опять поехать (интервью было записано до попытки военного переворота в Турции - прим.редакции).
А.Горшков
―
Так не нужен нам берег турецкий. Нет, ну, ведь кто хотел - мог и так поехать в Турции, в конце концов, несмотря на то, что мы называли турецкое руководство “джихадистами”, обвиняли их в связях с запрещенной и признанной террористической организацией в нашей стране ИГИЛом, несмотря на это самолеты из Москвы летали, в Стамбул летали, те, то хотел поехать в Турцию отдыхать или по делам. В конце концов, Россия - огромная страна, и у нас есть масса возможностей, что смотреть. Здесь вопрос некоего общего комфорта для всех, где все чувствуют себя защищенными, равными перед законом, где есть справедливость, я бы главное сказал, потому что справедливость, это такая, конечно, неосязаемая категория, но у всех у нас, безусловно, есть тяга к этой справедливости.
Л.Гольдштейн
―
Спасибо большое. С вами был Александр Горшков.В эти дни в 91-м: В Лондоне прошла встреча руководителей стран "большой семерки" с Президентом СССР М. С. Горбачевым ("7+1"). “Независимая газета” 18 июля пишет: “В Лондоне Советский Союз получил пропуск в мировую экономику. Дело за малым – суметь в неё войти”. Мэр Ленинграда Анатолий Собчак 16 июля издал распоряжение “О порядке распределения и продажи в Ленинграде легковых автомобилей в личное пользование”. Речь шла, в частности, об автомобилях “Волга”, “Москвич”, “Запорожец”, “Жигули”. “Вестник Ленсовета” № 6,1991год.