Юрий Норштейн - Интервью - 2012-12-03

Ю. НОРШТЕЙН: Мне тяжело говорить об этом, поскольку Хитрук – это был центр, это был замковый камень купола нашего мультипликационного. Он был всё. Это было соединение громадного ума, и невероятного дара ощущения мира. Ощущения мира, и себя, как части этого мира. Это было явление необычайного внимательного взглядывания в мир и в людей.

Я однажды, когда делал свой первый фильм, и зарылся в этом фильме, попросит Федора Савельевича посмотреть материал, а мы все к нему бегали, все. Все, кто начинал кино. Все к нему ходили и просили, чтобы он смотрел, и высказал свое слово. И вот это был фильм «Лиса и заяц», и я его попросил посмотреть материал. И как-то очень так близко вдруг увидел его лицо. Буквально в 15-ти сантиметров от себя. И увидел его разрезанное морщинами лицо, мучительные глаза. И я про себя подумал, боже мой, как тяжело достается ему эти совершенно несравненные ритмы. Темпы, ритмы, эта несравненная игра тончайшая.

И она действительно несравненная. Потому, что есть, конечно, разные индивидуальности у нас в мультипликационном кинематографе. Но его игра несравненная он владел всем. И самое главное, он был соединением для всех нас. В сущности, мультипликация с 62-го года, после того, как появился фильм Хитрука «История одного соединения», мультипликация медленно стала становиться другой. Она стала захватывать территории, которые, казалось бы, отданы или игровому кино, или серьезной подлинной литературе.

И тут вдруг в мультипликации появляется человек, который невероятно, одним фильмом расширил пространство. И расширял его с каждым новым фильмом. И случайно его фильм «Человек в рамке», это был четвертый фильм в его ряду, начат в его режиссерской работе. Этот фильм по сию пору остается новым, не стареющим. Потому что, к сожалению, времена возвращаются, возвращаются принципы властвования, возвращаются принципы взаимоотношения между людьми. И он поймал это в фильме.

По-моему этот фильм был сделан в 65-м году. То есть, он владел всем. Всем пространством, всеми стилями фильма. И, кроме того, он ещё обладал уникальным даром, понимать творчество коллег. Он мог сказать: «Это не мое, это для меня чужое». Но это явление, это представляет такой-то фильм какого-то режиссера, является событием, является новым шагом в мультипликации. И каждый раз Хитрук почесывал затылок, и говорил: «Черт, как же мне это в голову не приходило». Вот это невероятная его отзывчивость. То есть, это отзывчивость подлинно талантливого человека, понимаете?

Достоевский написал о Пушкине, что Пушкин обладал всемирной отзывчивостью. Вот эта отзывчивость, она была у… Она просто одушевлена была в Хитруке. Она была чем-то живым. И с его жадностью ко всему тому, что происходило в мультипликации, буквально до… Ну, наверное только он последние может быть месяца три не мог смотреть, уже просто сил не было, жизнь убывала. Он не мог смотреть все новое, что происходило в мультипликации. А так ему приносили диски со всех фестивалей, и он всегда давал свою неизменную, строгую и абсолютно беспощадную оценку. При всем том, что он обладал даром понимания окружающего… Его окружающих людей, окружающих творцов. Даром понимания их мыслей, их понимания мира. И он входил в это понимание.

То есть, понимаете, с Хитруком легко сказать, ушла эпоха. Гораздо больше ушло, понимаете? Ушло то, что нас всех соединяло, продолжало соединять. Не смотря на то, что Хитрук лежал у себя в комнате, и плохо… В последнее время просто плохо очень двигался, и физически был немощный. А мощь лица, мощь интеллектуальная, она всё равно оставалась. Это очень меня поражало. Потому, что ну, в общем, я к Хитруку довольно часто ездил.

В последний раз я у него был недели наверное три назад, а может быть и меньше, когда Хитрук, он казалось бы немощный. Я смотрю на его профиль, и думаю: «Боже мой, какая мысль там за этой черепной коробкой, какая мысль за этим просто необыкновенной красоты профилем». Это для нас большое горе, хотя вы понимаете, что Хитруку 96-й год. Он прожил огромную жизнь, наполненную смыслом художественным, интеллектом, пониманием людей, чувствованием. Вот, что такое Хитрук.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Юрий Борисович, спасибо вам большое. Мне кажется, что его детские мультфильмы снимались, наверное, и для родителей тоже...

Ю. НОРШТЕЙН: Всё, что вы говорите – это всё правда и правильно. Но зная Хитрука, видя его довольно часто, разговаривая с ним, полемизируя, я прекрасно понимал, что он был больше своих мультфильмов. Он для себя никогда не ставил твердую задачу: это я снимаю для детей. Он был ребенком в тот момент, когда он делал фильмы. Я имел счастье наблюдать за ним в работе. Когда он просто пыхтел над мультипликационными листами. И это было зрелище отдельное. Я думал, боже мой, сколько люди потеряли, что это всё не зафиксировано на пленку.

Просто мы бы видели, как мучительно давались ему вот эти веселые, легкие действия, которые воспринимают все. Вы правильно сказали, дети и взрослые. То есть, тут получается так. С какой силой он играл в это, как ребенок, с такой силой и воспринимают это… С такой эмоциональностью воспринимают это дети, ну и взрослые, которые слава богу, не забывают, что они были детьми. То есть, для них его фильмы – это одновременно и игра… Но то самое, сказка ложь, да в ней намек. Понимаете, добрым молодцам урок. То есть, вот то самое, что игра, внешне игра, легкость.

Ты входишь в эту игру, и вдруг заканчивается фильм. И ты понимаешь, а это жизнь, это о всех это о нас. Это про то, что происходит в нашей душе. Это очень важный момент, понимаете? Вот, почему я говорю, что он мультипликацию вывел в другой круг, в другое пространство. Понимаете, об этом почему ещё… На этом настаиваю всегда, повторяю и повторять буду. Потому, что к мультипликации выработалось такое снисходительно насмешливое утешительное отношение. Её долгое время вообще считали, что вот твое место здесь, и вообще не рыпайся никуда. А тут вдруг произошло небывалое.

КОРРЕСПОНДЕНТ: Юрий Борисович, спасибо вам большое.