Воспоминания о Владимире Ивановиче Ерофееве - Виктор Ерофеев - Интервью - 2011-07-22

М. ПЕШКОВА: На 91-м году жизни скончался дипломат Владимир Иванович Ерофеев, личный переводчик Сталина. Вчера с ним прощались в Центральной клинической больнице.

Вспомнила встречи с Владимиром Ивановичем на презентациях книг его старшего сына, писателя Виктора Ерофеева. Подтянутый, спортивный, моложавый, со смешинками в уголках карих глаз. Как старший сын на него похож! Ничто не выдавало в разговоре дипломата. Сразу вспомнила еще и страницы романа-автобиографии Виктора Ерофеева «Хороший Сталин» - книга-то про отца. На обложке первого издания малыш Ерофеев восседает на папином плече. Роман обошел мир, его перевели на множество языков. Последнее издание увидело свет в Иране на фарси. Я же была свидетелем того, с каким вниманием слушали автора и задавали множество вопросов об отце, стране, об эпохе, о героях, исторических персонах на презентациях именно этой ерофеевской книги на ярмарках во Франкфурте, Лейпциге, Париже и Пекине. В Германии вообще авторов очень любят, но чтобы сидели на ступеньках амфитеатра, потом долго стояла за автографом к зарубежному автору – это бывает редко. Разве что с Умберто Эко и с Коэльо. С Виктором Ерофеевым накануне говорили о его отце – о Владимире Ивановиче Ерофееве, о годах его учебы.

Получается, что после Института иностранных языков Ваш отец попадает с Коллонтай в Стокгольм. На дипломатическую работу?

В. ЕРОФЕЕВ: Ну, не совсем так. Он поступил и там встретил в 37-м году в Ленинградский государственный университет, но через год их обоих, а они еще тогда не были женихом и невестой, пригласили в Высшую школу переводчиков при ЦК партии. И они попали в довольно привилегированную среду, выучили языки. Папа и мама учили в это время французский. И тут их застала война. Они были уже на последнем курсе, получили дипломы. Мама уехала в Японию, а папа поехал в Швецию. Правда, до этого он был добровольцем, он был человеком, который должен был стать диверсантом, подрывать мосты за линией фронта. Но неудачно прыгнул последний раз с парашютом на тренировке, сломал себе ногу и не полетел. Ну, понятно, что вся группа погибла.

М. ПЕШКОВА: Судьба отвела.

В. ЕРОФЕЕВ: Папе вообще в жизни очень часто везло. Он был таким везунчиком в самых страшных обстоятельствах жизни. Когда он сломал ногу, ему предложили ее вообще просто прооперировать, просто отрезать, но он уперся. И в это время появилась мазь Вишневского, которая его спасла.

Далее. Его взяли в МИД только потому, что все ополчение, куда входили мидовские работники, под Москвой погибло. Его взяли в МИД и предложили поехать в Швецию. И он был вот в этой совершенно легендарной (неразб.) операции, когда англо-американские корабли плыли сюда с вооружением, а назад возвращались с советским лесом и другими продуктами. И он тоже плыл, попал в страшную бомбежку. Погибли все суда, практически все. Он на маленьком суденышке выплыл.

М. ПЕШКОВА: Это было в Северных морях, да?

В. ЕРОФЕЕВ: Да, это было в Северных морях. И он выплыл, остался жив, доплыл до Шотландии, потом в Лондон. Из Лондона он улетел на самолете в Швецию через Норвегию, оккупированную немцами. Там летели два самолета, один сбили, папин долетел. И с 42-го года, как раз он прилетел к 7 ноября, к празднику советской власти, в 42-м году он стал работать в Швеции. Он проработал два года. Очень сдружился с Коллонтай, помогал ей. Я бы сказал, просто участвовал в работе над ее мемуарами, которые она делала для мексиканского издательства, писала на французском языке. Так что папа был ей здесь хорошим помощником. А в 44-м году его неожиданно вызвали в Москву. Коллонтай всполошилась, она думала, что что-то тут не в порядке с молодым дипломатом, думала, что его там, в Москве, уничтожат. Но на самом деле она один раз отвергла, второй раз отвергла, ну а в третий раз сказала: «Володя, не могу тебя защищать». В это время пришла телеграмма от Молотова, спасать уже папу было трудно.

Но когда он приехал в Москву - причем он проехал через всю уже освобождающуюся Европу, поразительное зрелище, это юг Франции, потом он доехал аж до Ирана и только оттуда приехал в Москву – оказалось, что вместо лагеря ему предназначена работа в Кремле. Он стал референтом, а потом помощником Молотова. И вот здесь, конечно, в 24 года началась головокружительная карьера. Участвовал в переписке Сталина с Рузвельтом и Черчиллем, то есть некоторые письма писал он, но, естественно, с помощью каких-то своих коллег. Затем, к концу войны, стал личным переводчиком Сталина с французского языка.

М. ПЕШКОВА: Говоря о письмах к Рузвельту и Черчиллю, таким образом, Ваш отец имеет прямое отношение к Тегерану?

В. ЕРОФЕЕВ: Да. Он имел отношение к самым разным, я бы так сказал, периодам переписки между Черчиллем и Рузвельтом. До смерти Рузвельта и до самого конца войны. Это был вот такой легендарный период, когда папа говорил, что никто там не болел, на работе, и вообще считалось, что болеть – это предавать Родину. Он работал на Кузнецком мосту, там было Министерство иностранных дел, и в Кремле, поскольку Молотов занимал и там, и там кабинеты.

Состоялась совершенно замечательная встреча со Сталиным первый раз, когда Молотов сказал, что товарищ Сталин хочет с ним познакомиться, он пришел в кабинет, потому что Сталин хотел знать лично своих переводчиков, они были доверенными лицами. Молодой человек 24 лет входит в кабинет Сталина, посередине которого находится посмертная маска Ленина. Сталин стоит у стола, курит трубку. А Молотов сказал отцу: «Только не переспрашивайте, Сталин этого не любит». И вдруг Сталин задает ему первый вопрос, вопрос звучит так: «Где вы родились?». И отец не совсем слышит этот вопрос, не улавливает. «Сильный, - говорил он мне, - грузинский акцент, вообще говорил не очень разборчиво». И он отвечает ему, выпаливает: «В Ленинградском государственном университете, товарищ Сталин!». Сталин начинает хохотать. Отец мне сказал, что он потом никогда не видел хохочущего Сталина. И Сталин говорит: «Так прямо в университете и родились?». И эта сцена продолжается несколько минут. На пороге возникают Берия с Молотовым, которые смотрят на вождя, который хохочет, буквально схватившись правой рукой за живот, потому что левая, как известно всем, была сухой. И они спрашивают: «Товарищ Сталин, что-то случилось?». Он машет на них рукой и говорит: «Ничего». То есть между молодым человеком и Сталиным возникает такая юмористическая тайна.

Надо сказать, что Сталин вообще видел в моем отце не просто переводчика, он видел идеального советского человека – хорошо воспитанного, сдержанного, хорошо знающего свое дело, говорящем на языках – на французском, английском, кстати, тогда уже и шведский подошел. Человек, который не только приверженец партии, но является как бы продолжением луча партии в коммунизм. Ну, то есть идеальным человеком. И Сталин иногда останавливал Молотова после бесед, когда отец переводил их: «А мы не забываем награждать наших переводчиков?». Так папа получил свой первый Орден Трудового Красного Знамени.

Работая, можно сказать, в самом сердце советской империи, папа каким-то образом сумел остаться порядочным человеком. Скорее всего, работая помощником Молотова, он фактически должен был предлагать разные концепции развития политических отношений, в том числе с Западом. Одна из этих концепций состояла в том, чтобы, например, принять план Маршала и тем самым приблизиться Западу после войны. Однако Сталин отверг этот план. Можно себе представить, что если бы это родилось не в аппарате Молотова, а где-то немножко подальше от Кремля, эти люди были бы уничтожены.

Так папа балансировал на грани существования и несуществования до 53-го года. В это время он стал играть в теннис, оброс друзьями значительными. Но никогда не зарывался, я никогда не видел его чванливым, тщеславным. Вот это меня всегда потрясало. Я его хоронил, честно сказать, плакал и думал о том, что какой поразительно порядочный, скромный и в то же время солнценосный человек, которому очень везло в жизни. Ну, может быть, и потому, что чем-то он был отмечен с этой его удивительной харизматичностью, с этим, в общем, очень редко у нас встречающимся уважением к человеку. Я должен признаться, что я от папы не слышал за всю мою жизнь ни одного матерного слова, и даже слова «говно» или «дерьмо» не произносились в доме. То есть, вот я считаю, еще тоже уважение к нашему языку, уважение к нашей культуре. Это тоже поразительная особенность.

Ну, не зря эта культура возникает в нашем разговоре, потому что в 55-м году папа ссорится с Молотовым, кстати, что говорит о его характере.

М. ПЕШКОВА: А что послужило причиной ссоры?

В. ЕРОФЕЕВ: Папа заболел ангиной. И, надо сказать, это была первая ангина довоенных времен, и вообще он не болел, как я уже сказал, считалось болеть не по-партийному в тех кругах. Молотов спросил: «Где Ерофеев». Ему сказали: «Он болен, на больничном». Он сказал: «Вечно он болеет». И отец воспринял это как оскорбление, пришел к Молотову и сказал, что он работать с ним не может, если такое вот отношение к нему. Молотов его уговаривал, но он не стал слушать и поехал во Францию. Но там не было места, отец тогда сказал, что готов поехать… (неразб.) после высоких постов в Кремле. Но Молотов для него нашел работу – это было советник по культуре.

М. ПЕШКОВА: На «Эхе Москвы» - интервью с писателем Виктором Ерофеевым. С его отцом – дипломатом Виктором Ивановичем Ерофеевым – прощалась вчера Москва.

В. ЕРОФЕЕВ: И вот здесь, конечно, начались новые чудеса. Если тогда молодой человек 20 с лишним лет действительно участвовал активно в советской политике военной и послевоенной, то тут он начинает участвовать во Франции в хрущевской «оттепели». Это был уже 55-й год, я тоже с ним маленьким мальчиком приезжаю в Париж, отец меняется, начинает носить французские костюмы, темные очки, он становится похожим на французского актера. Мама тоже была красивая в те времена, слава богу, она жила.

Меняется не только внешне, он понимает, что страна нуждается в какой-то новой политике, и после него как советника по культуре начинают приезжать в Париж самые разные удивительные люди. Так папа познакомился с Ростроповичем, и они дружили до конца жизни, Ростропович с Коганом, с Гиллисом. Так папа познакомился уже с французской стороны с Пикассо. Есть удивительная фотография, где Пикассо позирует папе. Так папа познакомился, наконец, с Ив Монтаном и Симоном Синьоре. И это знакомство последнее, надо сказать, было историческим. Это именно папа пригласил Ив Монтана в Москву в 56-м году. Вот после венгерской революции, надо сказать, Запад заблокировал все контакты с Советском Союзом, а папе удалось пригласить Ив Монтана. Но вместо такого успеха советской политики произошло ровно противоположное, потому что, приехав в Москву, Ив Монтан заразил всю московскую интеллигенцию своим совершенно неподражаемым голосом, свободой держаться на сцене. И отсюда вышел и наш Андрей Миронов, и многие другие исполнители песен. Вот этот вот прорыв к новому свободному искусству в какой-то степени произошел благодаря моему отцу. И они с Ив Монтаном долгое время дружили и хорошо понимали друг друга, помню эти встречи. Хорошо помню также встречи, конечно, с Арагоном, который к папе ездил жаловаться на Эльзу Триоле, у которой был скверный характер. Ну и прочее, прочее. С другой стороны, начался Каннский фестиваль, и мы с папой ездили на него регулярно. Папа подружился с Черкасовым, он присутствовал на триумфе фильма «Летят журавли».

И когда прошла уже жизнь, то оказалось, что самые яркие впечатления – это вот эти культурные возможности общения действительно разных цивилизаций, и папа здесь сыграл, конечно, колоссальную роль. Делал это тактично, в нем никогда не было такого советского хамства. Его любили и музыканты, и актеры наши, и писатели. Кстати говоря, он хорошо знал Катаева, Эринбурга. Какой-то вот казался человек он внесистемный. То есть, с одной стороны, он представлял интересы Советского Союза, и понятно, что интересы бывали весьма не демократическими. Но с другой стороны, его солнечность, невероятная какая-то порядочность, искренность и доброта, они вот, скорее, работали не на Советский Союз, а вот на нашу великую культуру, на нашу Россию. Я за это папу полюбил и восторгался им всегда.

Ну и, конечно, то, что он привил нам, семье, любовь к Франции, к путешествиям, к открытому миру. Тем самым он открыл нам не только мир, он нам открыл и Россию. Мы просто с братом стали другими, и это отразилось очень сильно на нашей жизни, на наших призваниях, на нашем отношении к людям и к цивилизациям.

Ну и дальше пошла карьера уже в ранге посла. Он открыл отношения Советского Союза с Сенегалом и Гамбией, это после того, как эти страны стали независимыми. Это было очень интересно – открыть новый мир Африки. Ну а после Сенегала он стал вице-президентом ЮНЕСКО, и это была огромная деятельность по развитию вообще культуры во всем мире. Объездил весь мир. Был человеком, конечно, уже мировых таких, я бы сказал, возможностей.

Любопытно, что на этом посту как международному чиновнику ему не полагалось получать ордена даже собственной страны. Однако Брежнев в один из визитов в Париж решил его тоже наградить Орденом Дружбы народов. И папа рассказывал со смехом, будучи советским чиновником, о том, что он увернулся от брежневского поцелуя в губы. Когда он увидел брежневские губы, летящие прямо к его лицу, в последнюю секунду он уклонился, и Брежнев с размаху чмокнул его в щеку.

М. ПЕШКОВА: Как по-Вашему, Владимир Иванович в мыслях все-таки был оппозиционером или нет?

В. ЕРОФЕЕВ: Он никогда не был ни диссидентом, ни оппозиционером. Но он всегда уважал просто, наверное, в себе независимую личность, я бы так сказал.

М. ПЕШКОВА: А что было дальше?

В. ЕРОФЕЕВ: Ну а потом уже наступают времена, которые больше связаны со мной. Отца назначают на очень важный пост посла в международных организациях от Советского Союза в Вену, Австрию. Это пост, уже с которого, как мне говорили потом его коллеги, он мог стать заместителем министра иностранных дел Советского Союза. И вот тут он проводит некоторое время, а в это время его сын, то есть я, уже с группой замечательных писателей создает альманах «Метрополь».

Это, конечно, было неожиданностью для отца. Я ему об этом не говорил, я понимал, что это может его поставить в сложное положение. Но с другой стороны, я не предполагал, что мое участие будет так радикально связано с его карьерой. Когда происходит, как говорится, скандал с «Метрополем», отца вызывают из Вены, он приезжает, и Громыко ставит перед ним ультиматум: «Или ты получаешь от Виктора письмо раскаяния и покаяния, и ты возвращаешься работать дальше в Вену, или твоя карьера закончена». Такая вот жесткая, я бы сказал, фашистская постановка вопроса. Представляете себе, человек, перед которым уже юлило самое высокое начальство, просто потому что хотело для сыновей и дочерей устроить теплое местечко в Вене, в международных организациях, где много платили и где была возможность мировой карьеры… Кстати говоря, отец никогда не поклонялся начальству. А когда возник «Метрополь», и Громыко поставил перед отцом дилемму, такую задачу, то отец в Москве провел 40 дней. Он получал ту самую зарплату посла в долларах, и главный его оппонент был я. Но оппонент не идеологический, а просто нужно было что-то решать. Отца вызывали везде – и в КГБ, и в ЦК партии, и в секретариат ЦК, на самые верхи. Он сказал мне как-то, что он за всю жизнь так часто не бывал именно в секретариате ЦК партии, как вот за время переговоров по поводу «Метрополя». КГБ, Союз писателей, МИД… ему предложили отказаться от меня как от сына.

40 дней, и при этом мама была больна онкологической болезнью, в Вене лежала. Ну, в общем, чудовищный момент. И вот на 40-й день мы сидели в его квартире, где все поминали его, на улице Горького, теперь на Тверской, около Зала Чайковского, сейчас мы остаемся соседями Фадеева по «черной» лестнице… То есть в этом доме на Генеральском мы сидели, и отец мне сказал фразу, от которой и родилась книга «Хороший Сталин». Он сказал: «В этой истории есть уже один труп – это я. Если ты напишешь письмо с извинениями, в нашей семье будет два трупа». И эти слова, в общем, прозвучали, конечно, потом уже на весь мир, потому что с этого началась моя книга. Они, правда, не в начале, они в середине книги, эти слова, но они запомнились очень многим, потому что в каждой семье может случиться что-то подобное. По разным масштабам, но что-то подобное. Все-таки разница поколений, разница идеологий, разница мировоззрений.

И вот так вот отец, который, ну уж, ей-богу, повторяю, не был никогда диссидентом, антисоветчиком, он развязал этот узел. Он уехал в Вену, провел прощальные приемы и вернулся в Москву. Его уже никто не встречал, ни на каких мидовских уровнях. И когда он приехал, он увидел, что происходит, и он мне сказал: «Виктор, надо созвать пресс-конференцию для западных журналистов». Но тут я уже сам сказал: «Папа, не торопись, это уже шаг, после которого даже в постсталинской России рубят головы». Я его уже тут отговаривал от каких-то радикальных действий. Он попал в опалу, которая продолжалась несколько лет.

В конечном счете, надо сказать, что я написал Брежневу письмо, но уже не с извинениями. Я просто сказал Брежневу о том, что вот такая несправедливость, которая постигла моего отца, она вызывает у меня просто взять и покончить самоубийством. И я направил это письмо, что отец за сына не отвечает, что это был мой выбор – участвовать в «Метрополе», это была моя жизненная позиция, отец был всегда советским дипломатом. И прошло три недели, позвонил Громыко и его пригласил работать в Министерстве иностранных дел. Вернулся он в Министерство иностранных дел, получил кабинет, он получил секретаря, он получил зарплату. Но вот что самое поразительное в этой истории – он не получил работу. Он сидел за столом, на который секретарь клал «Правду» и «Известия», а работы у него не было. И при этом ему нужно было подписать бумагу о том, что он не будет встречаться с иностранцами.

Вот так прошло несколько лет. Отец никогда меня не упрекнул в том, что я участвовал в «Метрополе». А когда через много-много лет он уже чувствовал себя неважно, приехала французская телевизионная компания «Арт», и было интервью с ним о его жизни. Он действительно последний из могикан, он многих знал и много знал. На вопрос «Как вы отнесли к тому, что сын участвовал в «Метрополе» и фактически был его главным иделогом?», - потому что отцу Зимянин, тогда секретарь ЦК по идеологии, сказал, что «ваш сын хуже всех их, вот этих метропольцев» - то на этот вопрос отец сказал: «Ну что вы хотите? Мой сын просто перегнал свое время. Понятно, что с такими людьми расправляются». То есть я никогда не слышал от него никакой жалобы, никакого упрека.

Это, конечно, почти была просто человеческая святость при том, что папа не верил в бога, и то, что он вообще отвергал смерть. Прощался с ним и думал о том, что он ведь израсходовал весь запас жизненных сил в 90 лет, весь ресурс. Это как вот машина исчерпывает весь бензин, все горючее. Он умер от остановки дыхания, уже потому что не было сил дышать, не было сил жить. То есть все, что дала ему природа, он израсходовал вот так вот светло и солнечно. Это, конечно, как бы сказал Камю, кого он только в этой жизни не знал. Я хочу сказать, что много я видел разных случаев противостояния отцов и детей, но мой папа, которого многие считали сталинистом, и он высоко ценил внешнеполитические качества вождя, при этом оказался на проверку человеком самых высоких человеческих качеств. Просто-напросто человеком, который понял, что семейные ценности, семейные отношения важнее, чем эти судороги идеологии. К этому подвела его жизнь.

М. ПЕШКОВА: Три книги о дипломатах написаны семьей Ерофеевых. Владимир Иванович свою выпустил в 2005 году – название ее «Дипломат». Ее высоко ценит мидовское начальство, министр Лавров считает ее лучшей книгой о профессии, написанной за два последних десятилетия. Галина Николаевна, супруга Владимира Ивановича, написала книгу «Нескучный сад» - о дипломатической жизни и ее закулисье. «Хороший Сталин» Виктора Ерофеева впервые был опубликован в газете «Франкфурт Альгемайне» в 2004 году в 40 ее номерах.

О личном переводчике Сталина, русском дипломате Владимире Ерофееве, кого похоронили вчера на Ваганьковском кладбище, вспоминал его сын – писатель Виктор Ерофеев. Беседу вела Майя Пешкова. До свидания.