Годовщина первой советской экспедиции на Эверест - Ксения Сенкевич - Интервью - 2010-06-18

К. СЕНКЕВИЧ - Фонд учредил вот этот музей. Но мы не хотим быть музеем. Мы хотим быть клубом путешественников. Мы начали работать, пока еще не пройдя стадию юридического переоформления. Собственно сейчас мы в этом состоянии пребываем. А вот бог даст, мы с сентября начнем уже на законных основаниях. Так мы пока начали работать и к нам приходят яхтсмены, альпинисты, драйверы, спелеологи, мы устраиваем презентации, фотовыставки. Выставку карт допетровского флота провели уникальнейшее событие. Сейчас она в Ленинград уезжает.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Это клуб друзей должен быть?

К. СЕНКЕВИЧ - Это клуб единомышленников, путешественников, которые сами как-то организуются, находят средства. Потому что по нынешним временам такие вещи как альпинизм, яхтинг, это дорогие довольно виды спорта. Подводное ныряние. Они же разные дайверы. И тем не менее, люди одержимые этой страстью, находят способ обходиться без государства. Они сами все организуют, сами проводят. И здесь они собираются, показывают свои фильмы, обсуждения, обмен материалами, идеями. В общем, идея, мы не заинтересованы в массовости. Мы не Грушинский фестиваль. Здесь люди из дела, те, у кого это все получается. Несмотря на то, что один нейрохирург, второй кинокритик, третий по большей части это люди интеллектуального труда, которые проводят свой досуг и хобби таким образом. И здесь их клуб, у нас не формальная обстановка. Они встречаются и свободно совершенно себя чувствуют, обмениваются идеями, рады друг другу рассказать.

Т. ОЛЕВСКИЙ – А на ваш взгляд что изменилось, насколько я понимаю, когда Юрий Александрович ходил в свои экспедиции, то кроме прочего…

К. СЕНКЕВИЧ - У Юрия Александровича не было своих экспедиций.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Имеется в виду тех, которые…

К. СЕНКЕВИЧ - Да, хотя это были чистейшей воды экспедиции и даже многие сюжеты клуба, если вникнуть в их сущность, были экспедициями. По сути. Изменилось очень многое.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Мне просто казалось, что тогда они кроме прочих задач решали и абсолютно практические научные. Люди привозили оттуда…

К. СЕНКЕВИЧ - Конечно, это школа Тура Хейердала. Сейчас очень много людей довольно известных, которые предпринимают какое-то путешествие на мой взгляд ради самого путешествия или ради себя. Вот Хейердал никогда…

Т. ОЛЕВСКИЙ – Что такое школа Хейердала?

К. СЕНКЕВИЧ - Это обязательно цель, и надо найти доводы, или подтверждающие его теорию или опровергающие.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Например, путешествия на «Ра».

К. СЕНКЕВИЧ - Он был сторонником теории диффузионизма. Были изоляционисты, были диффузионисты. Миграция культур. Он считал, что течения морские, океанские это разносчики культуры определенных цивилизаций. Очень много людей считало, что каждая цивилизация зарождалась в определенных уголках земли и там и оставалась. Он считал, что они взаимосвязаны. По большей части. И например, культура Средиземноморья и Южной Америки явно привнесены огромными плетеными судами со скотом, с зерном, с детскими игрушками. И плыли эти огромные 40-метровые плетеные суда, непотопляемые, по сути, потому что тростник, камыш, где что росло, они связывались таким образом, например, взять Ра, Тигрис, 18 сигар связывались в одну толстенную сигару. И таких толстых сигар было три. Видно было только две. А третья стягивалась внутри. Но зато она сообщала всей конструкции такую выталкиваемость из воды. И, несмотря на то, что он очень сильно набирал воду, все равно эта внутренняя сигара невидимая сообщала способность держаться на плаву. Конечно, к концу путешествия судно сильно оседало. Но, тем не менее, они доплывали до восточного побережья Южной Америки. И у него труды, я знаю, я переводила его статьи. Например, кукуруза маис Латинской Америки имеет один хромосомный ряд, а кукуруза стран средиземноморья, особенно южного, имеет другой хромосомный ряд. И он был необыкновенно вдумчивый ученый, он так серьезно изучал предмет своего интереса, и получалось, что до определенного периода в результате археологических раскопок находили только кукурузу местную, а потом внезапно стали находить какие-то сосуды глиняные, с кукурузой, у которой уже другой генетический ряд. Это кукуруза Средиземноморья. Страны Латинской Америки того времени не знали колеса. А детские игрушки почему-то были с колесиками. Он просто собирал все доводы в пользу своего предположения.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Как получилось, что работа исследователя, в общем-то, скучная на первый взгляд вдруг превратилась в такое мировое шоу. В этом смысле Юрий Александрович тоже очень много поспособствовал.

К. СЕНКЕВИЧ - Он настолько увлекся, во-первых, самой персоной Хейердала. Это был его идеал, кумир. Сам Хейердал говорил: я не знаю, кто мне Юрий - старший сын или младший брат. И поскольку у Юры были возможности, например, когда Тигрис отправлялся, стык Тигра и Евфрата. Это Ирак, Басра, Багдад до какой-то степени. Строится лодка, вокруг много японских, немецких и советских строительных площадок, то трубу тянут газовую, то нефть, и дерево там очень дорогое. Нужно дерево, лодка плетеная. Но мачта, весла, мостик, на корме нужны все безумно дорого. Что получается. Участник тогда советский этой международной экспедиции, а он набирал принципиально людей различных вероисповеданий, политических убеждений, цвета кожи, его основная идея всего-всего что он делал – несмотря на то, что люди разъединены своими государствами, идеологией, вероисповедания, если есть общая цель, а общая цель это выжить. То цель все равно достигаема. И он помимо всего прочего нес эту гуманитарную идею, которой он служил всю свою жизнь. Так вот Юрий едет в Басру на нашу стройку, где тянут трубу, и просит: нам нужно три бруса, 10 на 10, 40 поменьше. В результате наши, это тогда советские люди из любви к таким людям, как Тур Хейердал загружают грузовик дерева, разного сечения, то есть больше чем надо в три раза и просто дарят это все Хейердалу. Потому что все читали Кон-Тики, это вообще свойство, я не знаю, как сейчас, а раньше наши полярники, исследователи это было особое уважение и восхищение. И когда я помню, я была там в это время, когда приезжает Юра за грузовиком леса, то есть счастье было у всего экипажа и у Тура. И началась лихорадка болотная, это что-то жуткое. Юра врач ко всему прочего этого экипажа. Он едет туда, там есть конечно госпиталь, он просит какие-то антибиотики, в общем, все, что надо. Особо тяжелых везет, делается рентген легких. И он был, мне неудобно это говорить, но во многих отношениях полезнее всех остальных. Да, американец замечательный штурман, радист, Герман Караско уникальный подводный кинооператор. Но помимо всего прочего они не могли в таких ситуациях, когда пора стартовать, а больше половины людей лежит в полусознательном состоянии в температурой 40, со рвотой. Он врач, поэтому Тур и приглашал врача. Но так если бы не было рядом госпиталя и если бы не было этих людей, которые были, энтузиазм был великий. Они были рады, я так думаю, что они тоже должны были отчитываться и за антибиотики и за рентген. И за все. Они просто безоговорочно и моментально оказывали помощь. И Тур шутил, что наш кораблик надо назвать – Госпиталь Тигрис. Потому что все больны. Так бывает в жизни очень часто. В самый неподходящий момент все расстраивается. И все, экспедиция стартует вовремя. Поэтому Тур по-особому как-то относился к Юре. Потому что и тот горел желанием, чем бы еще помочь, что еще нужно. Это было общее настроение.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Ведь у Юрия Александровича было довольно много друзей…

К. СЕНКЕВИЧ - Очень много.

Т. ОЛЕВСКИЙ – А это помогало общаться с властью или наоборот мешало.

К. СЕНКЕВИЧ - Я не могу сказать, что он много общался с властью.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Выезды за границу, программа на первом канале.

К. СЕНКЕВИЧ - Тут большой-большой парадокс. Юрий Александрович был полковник, не сразу, тогда он был наверное еще майором. Когда Тигрис был, потом подполковник, потом полковник. Военно-медицинской службы. Он заканчивал Военно-медицинскую академию в Ленинграде. Работал он в институте медико-биологических проблем. Режимный институт. За границу он выезжал только на конгрессы, симпозиумы. Но в составе делегаций. Тогда это называлось делегации. Занимались они невесомостью и физиологией в невесомости.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Лишнего сказать нельзя.

К. СЕНКЕВИЧ - Все конечно 10 раз одобрено, утверждено и так далее. Но когда выезжала делегация, просто для выездной комиссии, раз он был военный, они думали, что там военные уже все решили и одобрили. А военные считали, раз он едет по линии, а тогда все выезжали после получения решения ЦК на выезд, это все знали. Что пока нет решения, каждая кандидатура, потому что много людей работало за границей. Но должно было быть решение ЦК. Если ты проверен от затылка до пят и есть решение о твоем выезде. Поэтому военные считали, что раз ЦК дает решение, значит все в порядке. А в ЦК считали, раз военные его рекомендуют, значит. Вот это как хотите, но это парадокс тогдашней жизни.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Это удивительно. А как приходилось, когда он возвращался их поездок, он что-то рассказывал или вы об этом узнавали из передач.

К. СЕНКЕВИЧ - Сразу. Как только он входил домой, мне очень нравилось разбирать его чемодан. Потому что если он приезжал из Индии, все пахло Индией. Я, никогда не бывая в Индии, я была в Шри-Ланка, очень похоже, вот этот запах влаги, специй, непередаваемый. Вот это Индия. Допустим, когда он приезжал из Норвегии, там совершенно другой запах. Там запах обшивки самолета, гостиницы, а когда долго приходилось быть на природе, бывали неприятные запахи, то есть нельзя его назвать этот запах. Пряный, какой-то. Я уже по запаху просто и привыкла к тому что, потому что задача была сразу подготовить вещи, привести их в порядок, потому что через пару недель он мог ехать. И для меня его приезды и уезды связаны с запахами. Место, откуда он вернулся. А что касается рассказов, то он мгновенно, он никогда не входил в дом сразу, он садился на крыльцо, у него стул такой стоял очень удобный. Он садился на стул, мы все уходили, и в полной тишине курил сигарету, и понимал, что он дома. Он приехал. Потом он заходил в дом, быстро принимал душ, и мы садились за стол. Все. И он нам рассказывал самое необычное, что с ним приключилось в этой поездке. А потом была раздача всяких совершенно житейских вещей. Детям штанишки, рубашечки, кепочки, мне какую-то фигульку. Сейчас в доме столько сувениров, причем он не привозил такие сувениры для туристов, он привозил вещи, которые ремесленники делали. И там конечно традиции, что-то очень национальное. И сейчас их такое количество, и самое замечательное, что с них надо стирать пыль.

Т. ОЛЕВСКИЙ – А его когда-нибудь в школу вызывали, ругать детей.

К. СЕНКЕВИЧ - Нет, в школу он не ходил. Он ходил выступить. И дочь, и сын приглашали выступить. Но чтобы ходить на родительские собрания, на эти позорища нет, никогда. Тут отдувалась я. Меня вызывали очень часто.

Т. ОЛЕВСКИЙ – А знаете, бытовой вопрос. Ведь Советский Союз и понятно, что не все могут поехать. И наверняка куча людей, не понимая, как жизнь устроена, кто-то завидовал наверняка. Какое было отношение?

К. СЕНКЕВИЧ - Никакое. Почему-то было общее мнение, что хорошо, я работаю, допустим, у меня свои сложности. Ей хорошо, ей легко, а я же никому не буду говорить, да вы что, мне в два раза тяжелее. Мне нравилось делать вид, что мне очень легко. Я никогда не ныла и правда, никогда не бахвалилась, и не дразнила своих гусей, но никогда не говорила о своих трудностях. Потому что, во-первых, как-то вроде ниже своего достоинства. Во-вторых, если я начну что-то говорить, такое впечатление, будто я буду оправдываться. Зачем, пусть люди думают все, что они хотят. Я буду делать, что я делаю. И вообще я вам сейчас говорю это, может быть немногие женщины в глубине души гордятся своими мужьями, и иногда Юры нет, он или в плавании или экспедиции, друзей очень много, зовут в гости, на дни рождения. Друзья разные, некоторые начинают в шутку кого-то, я не имею в виду сватать, просто, флиртовать или люди приглашают сходить туда, сюда. Я не ханжа, и иногда какое-то настроение такое бывало, очень много симпатичных людей, очень много потрясающе остроумных, легких. Просто интересных людей, они живут другой жизнью, они не исповедуют религию, мир увидеть, рассказать об этом. Если на секундочку, на полсекунды где-то чувствуешь, как симпатичен, допустим, я не знаю, я сознательно этого никогда не делала. Я просто мысленно сажала рядом Юру. Все, уходило мгновенно. Это не потому что я старалась как-то тут же, чтобы разрушить впечатление, нет, это получалось совершенно помимо меня. И все очарование, которое мгновенно уходило.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Ждать вы научились.

К. СЕНКЕВИЧ - Да, сразу причем. Еще выходя за Юру замуж, я прекрасно понимала, какая жизнь у меня будет вместе с Юрой. Но я насколько восхищалась тем, что он делает и его друзьями, с которыми он это делает, и если хотите, это моя религия. Я считала, что это очень высокое такое занятие благородное, и я должна ему только помогать в этом. Это так же, как у моей сестры родной, у нее муж был летчик-испытатель.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Кстати, вопрос, эта среда, Юрины друзья. Ведь люди все разные были.

К. СЕНКЕВИЧ - Все разные.

Т. ОЛЕВСКИЙ – И понятно, что когда люди выпьют, начинают говорить между собой, начинаются разговоры о стране. Тем более у Юрия Александровича было с чем сравнивать. Он как-то сравнивал, или не позволял себе?

К. СЕНКЕВИЧ - В кругу своих ближайших друзей конечно разговор был очень откровенный. И иногда просто…

Т. ОЛЕВСКИЙ – А к каким выводам приходил?

К. СЕНКЕВИЧ - К тем выводам, которыми мы в открытую делились после перестройки. Но он был настолько, он никогда не осторожничал. Он в кругу друзей мог говорить все, что угодно. И ему и на работе неоднократно осторожно намекали, что предполагало, конечно, многое, как вы понимаете. Но он продолжал это делать, он был совершенно свободным человеком. Я удивляюсь, таким был не только он, такие люди были. Но они находили возможность уживаться. Сделать, как вы понимаете, было ничего нельзя. Надо было просто жить, делать свое дело. Он считал, что, объясняя людям мир, в котором они живут, тоже очень многое дает. Но всякие тяжелые мысли по поводу наших тогдашних реалий он доверял, но безоговорочно своим друзьям. Ну вот бог миловал как-то.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Говорят, что когда какие-то происшествия происходят, чувствуется на расстоянии. Бывали такие случаи?

К. СЕНКЕВИЧ - Да. Это всегда такие банальные мысли, я помню, когда…

Т. ОЛЕВСКИЙ – Он рассказывал потом?

К. СЕНКЕВИЧ - Потом рассказывал, и была возможность в последнем его плавании на Тигрисе раз в две недели по радио, тут наши радиолюбители были и была возможность связаться с Тигрисом и мы говорили по радиотелефонам.

Т. ОЛЕВСКИЙ – Это не те радиотелефоны, чтобы слушатели не подумали, что это трубка и антенна.

К. СЕНКЕВИЧ - Нет, конечно, это все прослушивалось. Это могла стоять целая стена в комнате, уставленная какими-то аппаратами. Сейчас трубка маленькая какая-то коробочка и все. А тогда все это было самодельное. Невесть каким образом доставшееся и собранное. Я не знаю, что лучше. Там было больше чувства, больше эмоций. Больше радости. Как ни странно. И когда потом он говорит, мы позавчера пережили жуткую ночь, были на грани гибели, потому что в Аденском проливе это суденышко, там трафик крупнейших сухогрузов, мощнейших, вот идет 11-этажный дом. Не видит эту корзиночку на воде, которая у нее мачте болтается керосинный фонарик, шторм, даже если он его увидит, он будет тормозить три километра. Эти не могут увернуться со своим рулевым веслом. И дело доходило до того, что их обжигало жаром машин огромных судов, там кричи, не кричи, тебя в шторм, когда все заливает вода, какой-то там фонарик керосиновый. И они как могли там лавировать и могли погибнуть, и никто бы даже не узнал. Их бы не заметили. Раздавили и не заметили. Было много подобных случаев. И я понимаю, я ему не говорю естественно об этом, я всю ночь ходила от окна к окну курила и не могла объяснить себе, в чем дело. Я просто чувствовала, что сейчас что-то может произойти.