Интервью с Зиновием Высоковским (повтор от 09.12.2002) - Зиновий Высоковский - Интервью - 2009-08-09

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Я хотела бы немножечко поговорить с вами вокруг анекдота. «Жизнь моя – анекдот», так называется ваша книга. И вот эволюция смешного – как это происходит? Как это происходило вчера, как это происходит в наши дни? Вот вы знаете, если вспомнить впервые прочитанного, скажем, Владимира Николаевича Войновича, когда мы еще читали Чонкина при закрытом подушкой телефоне и запертых окнах. Это было смешно до икоты. Потом когда его опубликовали в открытой продаже, мне, почему-то, было меньше смешно. Может быть, собственного героизма стало меньше.

Вот вас дежурно привыкли привязывать к Пану Зюзе из «Кабачка «13 стульев», к Люльку, ко многим другим персонажам, которые такие же как мы, абсолютно такие же как мы. И вот прошло достаточно лет после того же запрета, восстановления и пропажи «Кабачка «13 стульев», прошли достаточно уже взрослые ваши персонажи. Они стали смешнее или грустнее?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, значит, во-первых, я всегда в своей жизни, я старался не обличать или, там, если я звонил из вытрезвителя, то я себе представлял, что это я звоню моей жене. По крайней мере, не глупее. И ситуация, когда ты подставляешь себя в эти обстоятельства и, скажем, пишешь от себя и думаешь, что тебя слушают такие же люди как ты, – вот это и есть то, что вы говорите. Как только начинается вот это, что «я вот такой, а они – другие», то это и происходит... Ну, что вам сказать? То, что сейчас. Вот, скажем, вы говорите «эволюция анекдота», да? Я, вообще, думаю, что анекдот – это жанр нашего сегодняшнего бытия. Я всегда даже, ну, что ли, я не занимался никогда анекдотом как анекдотом, я – человек рассказывающий и я люблю новеллы, анекдоты рассказывать и ничего не записал. Вот я в течение 5-ти лет веду эти колонки в «Новом свете» в Америке «Московского комсомольца», в «Русском израильтянине» и «Московском комсомольце – Воскресенье». И поэтому мне, вроде по... Я пытался...

Н.БОЛТЯНСКАЯ: По должности положено?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да. Я пытался делать это с преамбулой. Вот что такое старый анекдот? Старый анекдот с бородой и так далее? Вот я всегда рассказываю такую притчу. Когда пастух на ферму пригнал стадо баранов. Бараны уставились на ворота и не с места. Хозяин фермы говорит пастуху: «Чего они уставились? Ворота-то старые». Он говорит: «Но бараны новые». Поэтому, понимаете, эволюция анекдота – она может быть.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть мы с вами всегда в баранах, но на новенького, так получается?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет, нет, старый анекдот, рассказанный в тему, в сегодняшний день он становится новым. Вот это и есть эволюция. Ты его подбираешь к месту, понимаете? У меня вот есть любимый, я не знаю, как его назвать? Политический анекдот, какой хотите. Анекдот, когда в компании дрессировщик слонов делится секретами своего ремесла. И он говорит: «Вы знаете, вообще-то слонов дрессировать легко. Берешь молоток, даешь слону по хоботу и он садится». Один из компании говорит: «Простите, но я был на вашем представлении в цирке, и у вас в руках никакого молотка не было. Вы просто подошли к слону, что-то пошептали ему на ухо и он сел». Он говорит: «Ну, так я же ему пошептал «А по хоботу хочешь?»

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ужас какой. (все смеются) Очень жестокий анекдот.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Это нормальный, абсолютно правильный в этом смысле анекдот.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: То, что казалось смелым нам, советским зрителям «Кабачка «13 стульев». У вас есть кассеты, скажите честно?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Кассеты?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ага.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: «Кабачка»?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ага. Неужели, ни одной нет?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Вот, представьте себе, что нет.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Фантастика.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет, что-то такое, вот, иногда мелькает в отрывках по телевидению. Но кассеты у меня такой нет.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А как вы считаете, был бы он сегодня актуален?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Я пробовал это делать, и в своей книжке я написал несколько сценариев. И я, конечно, вижу. Когда говорят «Ну что это значит реанимация давно ушедшего или не ушедшего?» Дело в том, что мы живы и почему вы не видите сегодня пана директора с орденскими колодками, стоящего швейцаром у кабачка «13 стульев».

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Или в пикете.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет-нет, я вижу именно его швейцаром в кабачке «13 стульев», которым владеют племянники пана спортсмена по рэкету. Почему туда не может зайти мой пан Зюзя, графоман, зайцевед, зайцелюб и не писать мыльные оперы, да?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Денег не хватает.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: А почему туда не может зайти пан бомж, пан олигарх, пан офицер, пан пенсионер? И такой передачи нет. Потому что, вот, я пришел к вам сегодня и я пришел как Зиновий Высоковский. И что? И большинство прекрасных артистов приходит, и беспрерывно они дают интервью, они рассказывают. Но они не занимаются делом, то есть своим. И я, если играя своего пана Зюзю, или другой артист, который играет, там я не знаю, пана офицера, пана пенсионера, начинается вот эта та сегодняшняя жизнь, которая... Ну, такой передачи нет. Я понимаю, что это происходит от того, что среди нас, актеров, так сказать, актеров старшего поколения не нашлось ни одного человека, который обладал бы знанием и умением найти человека с гордой фамилией Спонсор.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Или Продюсер. Нет, или продюсер – это человек, который найдет спонсора.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, да. Ну вот, этим не заинтересовались.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, я надеюсь, что все впереди. Вот только что пришло, я сразу сообщу.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Впереди (смеется) мало чего такого в этом плане.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Да перестаньте. И вот такое сообщение, оно пришло буквально 10 секунд назад, думаю, что его автор уже смог оценить. Пассаж такой: «Лучше всего человека характеризует его отношение к животным. Если можно, расскажите ваш любимый анекдот, где главный герой – животное». По-моему, этот анекдот уже прозвучал. (все смеются) «Зиновий Моисеевич, шутите в микрофон. Тщательно слушаю». Подпись: Татьяна из Екатеринбурга.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Простите, а первый какой был?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Приветствую вас, уважаемый Люлёк.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: А, Люлёк, да. Ну, я могу рассказать мое любимое про Люлька, потому что про Люлька был анекдот. Вообще, анекдот когда к тебе попадает, - это, конечно, вообще приятно. Ну, вот, в брежневские времена в Москве появилась такая великолепная, роскошная женщина бальзаковского возраста в самом соку за рулем красного Мерседеса.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Что по тем временам...

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, представляете, да? Брежневские времена – это толпы народа, красный Мерседес, женщина. Это сейчас у нас каждый третий трудящийся ездит на Мерседесе, а в те времена, как, вот, вы сами улыбаетесь... Ну, я имею в виду в данном случае трудящихся Газпрома. А, значит, толпы народа, у нее обезьянье манто, замечательная 4-комнатная квартира на Кутузовском проспекте. И, конечно, к ней сразу же нагрянули сотрудники учреждения с аббревиатурой на 3 буквы «КГБ», и они говорят: «А где вы работаете?» Она говорит: «Нигде». Они говорят: «А откуда у вас Мерседес?» Она говорит: «Мне Люлёк подарит» - «А обезьянье манто?» - «Мне Люлёк подарил» - «А 4-комнатная квартира на Кутузовском проспекте?» Она говорит: «Люлёк, всё Люлёк». Они говорят: «А где этот Люлёк работает?» Она говорит: «Я не знаю» - «А это как же?» Она: «Вот, номер телефона». Сотрудник набирает номер телефона: «Алло? Это Люлёк?» – «Ну, кому Люлёк, а кому Дорогой Леонид Ильич». А вы как думали?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вы знаете, я как раз видела этот анекдот в вашей книге и очень веселилась над ним, потому что я его слышала буквально год назад, но уже применительно к нынешней политической ситуации.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Серьезно? Это кто-то пересказывает уже?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, на вас не ссылались, скажу честно. Его рассказали как анекдот про выборы в регионе «Икс». И персонаж там был соответствующий.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, это закон. Тут, знаете, нет «тут это мой анекдот», «другой анекдот», понимаете?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Да, действительно. Зиновий Моисеевич, когда человек берется писать книжку, занятие – ну, разные это воспринимают по-разному – ответственное, безответственное, тяжелое, легкое. Но вы сводите нас лицом к лицу с теми, кого мы сами видеть не могли. Как вы считаете, задача автора и современника быть добрым биографом? Потому что объективного биографа не бывает.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, знаете как? Вот что касается меня, я прямо там и написал, что я вот эту работу, которую я выполняю для издательства «ЭКСМО» – она для меня трудна, потому что я рассказывающий человек и я не вижу ваших глаз, я не вижу ваших улыбок. Для меня высшее наслаждение моей жизни – я всю свою сознательную жизнь только и делал, что старался смешить людей. И для меня самое высокое наслаждение – это видеть вокруг себя улыбающиеся лица, а еще когда если короткие мгновения, когда я слышал гомерический смех зала, тогда...

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Высшая награда.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: ...на моей голове появлялась корона самого высокого для меня звания шута. Поэтому, конечно, вот то, что вы говорите, Нателла, это для меня – я никогда в жизни со злом не выходил на сцену. И вот в своей книге, я ее так и назвал «Жизнь моя – анекдот», ну потому что я попытался в ней рассказать только о тех, кого я люблю и людях, которые, действительно, прошли через мою жизнь, через мое сердце. Это и Владимир Соломонович Поляков, это и Аркадий Исаакович Райкин, это и Владимир Семенович Высоцкий, это Андрей Александрович Миронов, Анатолий Дмитриевич Папанов и многие-многие другие, о ком я пишу. Я почему так долго над ней работал, что я не хотел ничего не сводить – как было, так я и написал. И только о хорошем. А другое дело – это уже других людей, заниматься другим делом и делать какие угодно выводы отсюда.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Скажите, пожалуйста, а вот человек, который работает, казалось бы, в самом народном жанре. Жанр смеха – это, ведь, жанр народный. И вы знаете, вот, вспомнила: был у меня приятель один, который рассказывал про какого-то своего дальнего родственника, чья семья еще чуть ли не до революции мигрировала из России и осталась только память об одном из членов этой семьи, которого дразнили в детстве «Минашек-клоун». И вот, говорит, можешь себе представить, спустя много лет – он сам этого человека не застал – я увидел запись вечера, в котором принимал участие американский мим. И я с изумлением узнаю, что вот этот Минашек-клоун он таки стал этим самым клоуном и он получил то, над чем смеялись в детстве. Так вот этот самый народный жанр – он, ведь, чрезвычайно обоюдоострый. Юмор и сатира – да, как бы, сочетаются. Юмор и сарказм – сочетаются. Иногда сегодня складывается впечатление, что сочетаются юмор и пошлость. Вот вы в данной ситуации, ведь, можете служить экспертом? Как вы считаете, как этого избежать?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Понимаете, я бы не хотел в данной ситуации быть экспертом и говорить вот это. Мне может это нравиться, может это не нравиться, но сегодня я, конечно, понимаю, что, знаете вот, как великий философ, замечательный мыслитель Станислав Ежи Лец, он сказал в одной из своих непричесанных мыслях: «Зачем вы ругаете этого писателя? Он сделал полезное дело – он снизил общий уровень». Вот этот общий уровень чрезвычайно снижен в нашем жанре. Если, допустим, вы хотите серьезно получить ответ, то я это написал. Я сам думал над этим вопросом и почему, собственно, анекдот. Я часто говорю, это маленькое, короткое эссе, но оно отвечает и почему я и назвал свою книгу «Жизнь моя – анекдот», и почему я так отношусь к анекдоту, и тут есть. Вот, значит, гений всех времен и народов Иосиф Виссарионович Сталин говаривал: «Не забывайте, что мы живем в России, в стране царей». Это правда. Но правда и то, что цари обожали шутов. В нашей большой и прекрасной стране нет и никогда не было возможности сказать царю правду, иначе чем путем скоморошества и юродства. Шут, даже стоя на коленях, мог дать пощечину королю. Сейчас мы живем без царя в голове и нет шутов. Талантливых, придурковатых навалом, а в шуты не идут – понимают, что шут это должность пожизненная. И что уж если ты решился на Руси служить правде скоморошеством и юродством, то ни спикером, ни президентом, ни вице-спикером тебе уже не быть, и ты должен быть либо нищ как академик Сахаров, либо пьян как Владимир Высоцкий. А по-другому никак.

Это во времена гнета, застоя и насилия были шуты, и граждане радовались, что смех у нас еще есть – колбасы нет, а смех есть. А сейчас, вроде, и свобода есть, и безобразий навалом, и колбаса лежит по мерзопакостным ценам, а шутов нет. И правда. Легко ли сейчас рассмешить весь наш народ? Исходная точка всенародного смеха – это единство шута и толпы. Шут нищ, шут гоним, шут бескорыстен. Кто из нынешних сегодняшних юмористов не постыдится выйти голодным, не получающим за свою работу, к людям и сказать «Я такой же как вы». И никто. Никто! И народ – нет шутов – народ привыкает жить без них. Народ сам себе шут, и летят в свободном полете свободные птицы байки и анекдоты, и смеется Россия, потому что понимает, что смех – это последнее, что можно отнять у человека.

Вот вам моя, так сказать, точка зрения на эту вещь. А что касается такого бездумного оболванивания с экранов телевизора и с, я не знаю, сегодняшнего эстрадного неуважительного отношения, то я – у меня и глава называется об Аркадии Исааковиче Райкине называется «Просто мастер, просто король и просто кумир». Я имел счастье слышать, как Аркадий Исаакович повторял слова Станислава Ежи Леца: «Только не надо путать музу легкого жанра с музой легкого поведения». Вот вам просто кредо. Я не говорю, что я могу это сделать.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, Зиновий Моисеевич, у меня работа такая – цепляться к словам. Сейчас я начну это делать. Значит, посмотрите, что получается. Существовал период царей, страны царей. Существовали шуты, которые иногда позволяли себе такое, что на вечерах и Аркадия Исааковича, и на ваших вечерах народ делал так: «О! Ну он себе и позволяет!» Вы там со Щелоковым договаривались, да?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, я...

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Было дело? Было дело один раз?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Это я с ним ни о чем не договаривался в данной ситуации.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Он стал вашим личным цензором как один из...

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет, это совсем было, как бы, по-другому. Я когда выступил на юбилее московского Театра сатиры в образе аптекаря из «Интервенции», в то время вот эта одесская интонация, которая называлась «юмором южного региона», вообще на телевидении не существовала. И вот то, что вы говорите, когда мне позвонили, разыгрывали, пятое-десятое, после этого дела. Аптекарь, сумасшедшее время, сумасшедшие люди, сумасшедшая жизнь и пятое-десятое – и вот эта интонация, она вдруг была пропущена на юбилее Театра сатиры. Вот, в телевизионной версии. Уже после этой телевизионной версии были вот эти розыгрыши, потому что это имело громадный успех перед всей театральной Москвой, что равносильно уже, так сказать, широкому пониманию. А тут еще это пустили по телевидению. И это было 24 октября, а 10 ноября концерт милиции. И тогда я думал, что меня разыгрывают, но мне, действительно, позвонил домой Щелоков и сказал: «Я человек (НЕРАЗБОРЧИВО), это, Шолом-Алейхем, и я вас прошу выступить в этом образе на вечере милиции». Я говорю: «Меня, Николай Анисимович, не пропустит с этой интонацией руководство телевидения». И он сказал: «Мне прочтете». И мы с Аркадием Аркановым написали этот монолог, и я ему прочел. Ему, сказали, понравилось. Все – они молчали как рыбы об лед.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: За кулисами кому-то стало плохо, когда вы читали.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да. Упала там редактор телевидения. А генералы, которые не были предупреждены – а так получилось, что им не сообщили, монолог этот написали, напечатали в приемной у Николая Анисимовича и все. И вот когда я дочитал, а он, действительно, смешной был, а я увидел, что все – мертвая тишина. Ну, я понял, уже тогда я понял, что это был мой актерский выход. Я понял, что на меня смотрят миллионы зрителей, а зал этот не реагирует – ну и Бог с ним – а я читал. И вот когда я до середины дочитал, он встал...

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Повернулся и дал команду хлопать.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да-да. Не дал команду, а просто зааплодировал и пошла эта овация и так далее. Вот это мы, если вы цепляетесь к словам, я вам на это дело ответил.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Я только начала. Так вот, была возможность, по крайней мере, у людей вашей профессии иногда намеком явным или, так сказать, более завуалированным.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, аллюзии это называлось.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Совершенно верно. А сегодня период эзопового языка в отечественной сатире закончен. Может, зря? Посмотрите, какие тонкие возникали ассоциации, какие глубокие аллюзии, как все это полезно было словесному жанру-то, а?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, конечно. Поэтому я вам и говорю.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Жалко?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Что во времена гнета, застоя и насилия были шуты.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть с тоской вспоминаете?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Без всякой тоски. Зачем? Какая тоска? Такое время. Время же идет. Я говорю о сегодняшнем времени. Ну вот, родится такой гений, который рождается раз в 100 лет как Владимир Семенович Высоцкий – вот он и был шут для всех времен и народов.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, не только шут.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, как? То значение, которое я вкладываю в это слово, это называется шут. Тот же самый академик Сахаров тоже никогда не был шутом, но он единственный не встал, когда все встали по гимну. А это шутовство, это как угодно. И что же? Если сегодня на любой момент вы открываете Владимира Семеновича Высоцкого.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: И находим.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Пожалуйста. «Ну, ладно – ну, с женой не очень ладно. Ну, ладно - ну, не ладно с головой. Ну, ладно – ну, ограбили в парадном. Скажи еще спасибо, что живой. Да, правда – тот, кто хочет, тот и может. Да, правда – сам виновен, бог со мной! Да, правда. Но одно меня тревожит: кому сказать спасибо, что живой?» А? Вот он. Вот сейчас будет 65 лет Высоцкому, и я знаю, там, многие ближайшие его друзья и люди, которые его и любят. Ну, вы сами, раз вы знаете книгу, там у меня есть глава целая, посвященная Владимиру Высоцкому, которая называется «Его рукой водил Бог». Он же написал: «Я не люблю манежи и арены, на них мильон меняют по рублю. Пусть впереди большие перемены, я это никогда не полюблю». Как, ну?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Хочу задать вам вот какой вопрос. Когда было 60-летие Владимира Семеновича, я делала программу, посвященную ему. И с большим трудом выпросила я у Вадима Туманова, знаете, наверное, такого человека, магнитофонную запись, где поздно ночью сидят 2 человека за соответствующей емкостью и говорят о северах. Вот о тех северах, где люди шли под конвоем и без. Причем говорят в совершенно соответствующей лексике. Мы эту запись почистили, и я ее поставила в эфир. Пределу возмущения аудитории не было – «Как посмели?» Как вы считаете, допустимо? Без единой купюры это было поставлено, без всяких.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, я не знаю. Это надо у него спросить, вот туда в землю Владимира Семеновича Высоцкого, надо у него спросить, как бы он бы это сделал. Вы знаете, я вам скажу. Когда, вот, помните этот момент эйфории всей интеллигенции относительно «Огонька»?

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А как же! Очереди за «Огоньками».

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да-да, и я тоже в этом, вот, всё. И, значит, когда Высоцкому готовилась государственная премия, то они разослали, ну, нам, людям, которые его знали, имели счастье знать, общаться с ним и так далее, разослали 2 вопроса. Первый вопрос: «Как вы относитесь к присуждению государственной премии Владимиру Высоцкому?» А второй вопрос: «Как вы думаете, что бы он бы делал, если бы он ожил?» И я им сказал, что я отвечу, но я спорю, что вы не напечатаете мой ответ на второй вопрос. На первый – пожалуйста, на первый я сказал: «Пойдите на Ваганьковское кладбище, извинитесь перед людьми, раздвиньте цветы на могиле, благо они и зимой, и летом, и весной там лежат, и туда в землю спросите у него, нужна ему сейчас государственная премия? И послушайте внимательно». Ну, они говорят: «Это мы напечатаем». Я говорю: «А второй вопрос был такой. Если бы Бог на один день воскресил Владимира Семеновича, то к утру следующего дня была бы готова песня, которую бы назавтра распевал бы весь народ российский, а к вечеру этого же дня его бы с удовольствием похоронили и демократы, и консерваторы, и коммунисты, и артисты, и все, чего угодно, и закопали бы опять».

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Напечатали, нет?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет, конечно. Тогда тоже было то время, когда следили, герой или не герой.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вопрос на пейджер: «Вы всю жизнь исповедовали добрый юмор. На основании вашего жизненного опыта, что, все-таки, действеннее в России – юмор добрый или, все же, злой?» Вопрос от Георгия.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, дорогой Георгий, я, вообще, не знаю злого юмора, честно вам говорю. Юмор не ассоциируется со злом.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, черный бывает.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, черный я не признаю – это моя, так сказать, вкусовая...

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вкусовщина.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да, можно считать и вкусовщина. Вообще, юмор – он должен быть добрый. А сатира – это другое, сатира – тот же Ежи Лец сказал: «Сатира нигде не может сдать экзамены, в экзаменационных комиссиях сидят ее объекты». Это, скажем, сатира. А юмор – ну, конечно, он должен быть. Понимаете как? Он может быть, ну, я не знаю, какой пример? Ну, конечно, добрый. Но все равно под этим... Вот я обожаю этот анекдот, когда 2 пожилых человека сидят на кухне. Вот вы мне подыграйте, Нателла.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Постараюсь.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: И, значит, один говорит другому: «Исаак Абрамович, вы понимаете, у меня такое счастье, - они на кухне вдвоем, а где-то жена там далеко в столовой. – Понимаете, такое счастье. Нашел профессора, и профессор – гений. Вот он мне дал 2 таблетки. Я выпил – голова чистая, все, память – все помню».

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Но что за таблетки-то?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Второй говорит: «Послушайте, как фамилия профессора? Потому что я хочу тоже, я ничего не помню и у меня полный склероз». Он: «Профессор – гений! 2 таблетки и все» - «Но как фамилия профессора?» - «А, фамилия. Ну, цветок, вот, цветок... С лепестками, запах замечательный и шипы».

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Роза.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: «О! Роза! Как фамилия профессора?» (смеется)

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Еще один вопрос, присланный на пейджер: «Кто ваш любимый писатель-сатирик? И не кажется ли вам, что сейчас России не хватает Аверченко?» - спрашивает Кирилл из Питера.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Мне кажется.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ох, не хватает. (смеется)

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Что вы! Я обожаю Аверченко. Знаете, вот тогда я могу вам сказать. Я Аверченко как узнал? Я был в Театре миниатюр у Владимира Соломоновича Полякова. Ну, это фамилия, к сожалению, для меня сейчас забытая, а это был грандиозный человек.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Друг, худрук и аксакал.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Наш друг, худрук и аксакал, и автор «Карнавальной ночи», и всех программ до 1959 года Аркадия Райкина. «Содружества я не видал такого ни вблизи, ни вдалеке, что на уме у Полякова, у Райкина на языке». Владимир Соломонович Поляков. А в те времена Аверченко был запрещен, как и весь Сатирикон, ну, то есть напрочь. И мы даже вообще не знали, что он существовал. И Поляков мне открыл секрет. Вся сатира и весь юмор был в том, что те люди, которые знали этот Сатирикон, у которых была библиотека, была библиотека великолепная у великого артиста Бориса Тенина. И они переписывали Аверченко. Вот мы играли миниатюры один к одному, только фамилии изменены и место действия. Аверченко – конечно, это один из столпов сатиры и юмора.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А вот я позволю себе продолжить вопрос Кирилла. У Аркадия Аверченко есть такая в отличие от коротких его рассказов...

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Прошу прощения, он бы никому не помешал, Аверченко. (смеется)

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Помешать он как раз мог.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет, я говорю из ныне живущих.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, да. Так вот, у него есть такая книжка «Шутка мецената», фабула которой – я думаю, что вы ее помните лучше меня...

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Она идет же в театре Маяковского, «Шутка мецената».

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Я только читала – не смотрела ее. О том, что при желании, выражаясь современным языком, раскрутить можно и пенек вне зависимости от того, насколько это талантливо и насколько это смешно. Вот вы упоминали магическое слово «спонсор» или я вам подсказала второе слово «продюсер». Как вы считаете, насколько сегодня это реально? То есть вне зависимости от качества того, что исполняется, насколько это можно, так сказать, сделать этому промоушен? Ну вот вся история с этой, как ее, куколка звали? этого персонажа у Аверченко, которую они раскручивали?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да, Куколка, да. Нет, я не знаю. Я с этими людьми, к сожалению для себя. Потому что я тоже очень люблю за свою работу получать положенный мне гонорар и так далее, и чем больше он будет, тем лучше. Но мне не приходилось встречаться. Просто мне лично не приходилось. И поэтому этих тонкостей я, действительно, не знаю – это правда вам говорю. И я иногда просто удивляюсь, когда я слышу... Ну, я сегодня могу сказать, что если, допустим, тебя приглашают вдруг звонок, значит «Зиновий Моисеевич, - я не буду называть какая телепередача или какое радио, но они говорят. – Зиновий Моисеевич, здравствуйте, вас беспокоит продвинутая, одна из самых продвинутых передач. Мы вас ждем, мы вас привезем, потом отвезем. Попьете чайку, и вот вы посидите и все». Я говорю: «Ну, значит, привезти и отвезти – это я могу вас сам. Чайку я вас тоже напою, приезжайте. А сколько вы будете платить?» И тогда раздается – я нарочно вам говорю – долгая пауза. И после этого они говорят: «Как?» Я говорю: «Ну как? Продвинутая передача, а у меня нету другой профессии абсолютно. И у сотни таких же как и я артистов тоже нет другой профессии». Я говорю: «Ну, как? Вы же, вот, продвинутая, у вас же как-то это....» - «А, ну, мы должны посоветоваться с руководством». Я говорю: «Ну, хорошо». Я вот не давно был в «В нашу гавань заходили корабли» у Эдика Успенского и он говорит: «Мы зовем тех, кто нас любит. И те, кто нас любит, они приходят к нам по любви». Я говорю: «Ну, и я вас с детства обожаю и люблю, я у вас». Но я могу себе это позволить. Я, действительно, к тем, кого я люблю, уважаю, я с удовольствием пойду. А это хороший стимул для отказа.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Абсолютно. Но вопрос, все-таки...

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Я, может быть, за любые деньги бы в эту передачу не пошел для себя. Потому что я считаю, что, знаете как? как бы имя – это всю жизнь ты нарабатываешь, и то, что вам звонят, говорят, вот, я исповедую то-то, то-то – для меня это большая честь. Но никто мне не позвонит и скажет, что я где-то... А это испортить можно одним махом.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Да, одним движением. «Зиновий Моисеевич, как дивно вы говорили о прошедшей эпохе эзопового языка и минувшей поре иносказаний и недомолвок. Нет ли у вас ощущения, что все возвращается на круги своя?» - спрашивает Александр Владимирович.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: (смеется) Ну, я просто болею этим анекдотом. Ожил Владимир Ильич Ленин, и он сразу же стал оформлять заграничный паспорт. Его спросили: «Куда вы собираетесь, Владимир Ильич?» Он говорит: «В эмиграцию, батенька. Все надо начинать сначала». (все смеются)

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Какой страшный анекдот. Не дай Бог. Я напомню еще раз, что в студии «Эха Москвы» Зиновий Высоковский. Вопрос на пейджер из Петербурга от Леонида: «Почему сейчас шутки, идущие из представлений по телевидению, носят, в основном, генитальную направленность?»

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да, я думаю. А почему? Ну, это ж не ко мне. Потому что меня и моих друзей, и тех, кого я уважаю, как раз нет в этих передачах.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Вам часто случается видеть из зала или с экрана то, что можно назвать откровенной пошлостью сегодня?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Да, конечно.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А как вы считаете, в связи с чем?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Я вам скажу. Я считаю это потому, что, во-первых, это, прежде всего, неуважение к людям.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Чье? Кто не уважает?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Людей, которые в этом деле задействованы. Вот, знаете как, Нателла? У меня там тоже это написано. Я видел, как у Аркадия Исааковича Райкина перед выходом на сцену дрожали руки. У меня они тоже дрожат. Я к вам, вот, если я сказал, что я приеду и у нас в 10, я уже сам звоню сюда к вам на «Эхо» и говорю «Когда вы за мной приедете?» Они говорят: «Да вы что? Чего вы опасаетесь?» - «Нет, я говорю, мне надо приехать и подготовиться». Я почему? Это я с вами сяду и буду спокойно беседовать, болтать. Но мы же не просто болтаем, нас же слушают люди, значит, я должен быть готов. Если я иду на это сознательно и вот это такая в неглиже с отвагой я вышел, я пошел. Потому что это есть борьба, идет самое главное здесь, сегодняшняя борьба – это дилетантов с профессионалами. Потому что дилетантом стать легко, а для того, чтобы стать профессионалом, это надо чуть ли не годы. Но редко когда это грандиозный талант и он, действительно, идет вперед. Ему тогда не надо ничего – не надо никакого промоушена, это сразу видно и это сразу отличается, и люди все это знают. И думают: «Ай, все равно пройдет!» Не проходит. Вот люди задают вам эти вопросы – не проходит. А как с этим бороться? Опять же, вы говорите гордое слово «спонсор», «продюсер». И он ему говорит: «Да не надо ему! Этот прочет стихотворение и тот прочтет стихотворение». Не бывает этого.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Зиновий Моисеевич, а скажите, пожалуйста, среди вашей аудитории – ну, я больше чем уверена, что писали и продолжают вам писать как в Политбюро раньше, ну, с просьбой разобраться во всех проблемах и бедах. Бывает такое, да?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, пишут. Конечно, да.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А, скажите, пожалуйста, среди тех, кто вам пишет, есть, как это называется, профессиональные пасквилянты, такие, патологические клеветники?

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, я нет. Ну, есть сдвинутые, больные люди. Это всюду. Это вам, наверное – уж вы завалены этими делами.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Да, только что вам жалоба на меня пришла. Зачитывать не буду, потому что без подписи. Потому что мало того, что патологические клеветники, еще и трусы. Вам на меня жалуются.

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Ну, это... Ну а как? Вот если вы мне жалуетесь на Нателлу, то тогда это же я себе карьеру испорчу, меня ж больше не позовут на «Эхо Москвы». (смеется)

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Да ладно вам!

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Нет-нет, я не принимаю таких жалоб, и это ерунда. Нет, в основном, добрые очень.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Ну, тогда я думаю, что я правильно сделаю, поставив многоточие в нашей с вами сегодняшней встрече с помощью...

З.ВЫСОКОВСКИЙ: Оставите мне одну вещь, вот ответную? Мы с вами говорили о Высоцком. Вот его словами, потому что я считаю, что когда-то, вот когда я его видел в Театре миниатюр, то среди моих новых приятелей был коренастый, крепко сбитый парень с гитарой. И в 1962 году ему было 24 года, и никто не предполагал тогда, что именно он скажет от всех нас за всех нас, про всех нас так, как никто другой. И я вот его словами обращаюсь ко всем тем, кто меня сегодня слушает: «Я до рвоты, ребята, за вас хлопочу. Может, кто-то когда-то поставит свечу мне за голый мой нерв, на котором кричу, за веселый манер, на котором шучу. Даже если сулят золотую парчу или порчу грозят напустить – не хочу. На ослабленном нерве я не зазвучу, лучше свой подновлю, подтяну, подвинчу. Лучше я загуляю, запью, заторчу. Все, что за ночь кропаю, в чаду растопчу. Лучше голову песне своей откручу, чем скользить и вихлять будто пыль получу. Если ж все-таки чашу испить мне судьба, если музыка с песней не слишком груба, если ж все ж докажу, хоть и с пеной у рта. Я уйду и скажу, что не все суета».