Перевод на английский и выход сборника стихов Пушкина "Мой талисман" - Джулиан Генри Лоуэнфелд - Интервью - 2009-07-07

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – У нас в гостях сегодня Джулиан Генри Лоуэнфелд, поэт и переводчик из США. Добрый день, Джулиан.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Добрый день, Лев.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – И говорим мы сегодня о переводах Пушкина. Вы переводчик, вы поэт, вы драматург.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Спасибо. Но я считаю, что, будучи поэтом, невозможно не любить Пушкина. Потому что Пушкин это поэт поэтов.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН - Как случилось так, что вы стали интересоваться русской поэзией, Пушкиным?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Вообще я должен был стать и являюсь судебным адвокатом. На втором курсе юрфака в Гарварде я хожу и слышу, кто-то поет балладу Окуджавы. Не зная, что такое Окуджава не зная даже, что это за язык. Я был просто очарован. Спросил: это что? Мне говорят: русский язык. - Это кто? - Булат Окуджава. Я подумал: я хочу выучить этот язык. Был только один свободный курс, убийственное время в 8 утра, у меня была замечательная преподавательница профессор Виктория Евгеньевна Коф, она мне звонила в 7 утра, чтобы я приходил на уроки, и получилась такая любовь к русскому языку. Она видела, что у меня получается, и задавала дополнительные задания. Просила выучить наизусть, например, первое стихотворение мое Пушкина:

Я вас любил: любовь еще, быть может, В душе моей угасла не совсем. Но пусть она вас больше не тревожит. Я не хочу печалить вас ничем. Я вас любил безмолвно, безнадежно, То робостью, то ревностью томим. Я вас любил так искренно, так нежно, Как дай вам бог любимой быть другим.

Это совпадало с моим тогда душевным состоянием. И я полюбил Пушкина.

И как это звучит по-английски, может быть первые фразы.

(Читает по-английски)

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Здесь должны были раздаться аплодисменты.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Спасибо.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН - Спасибо большое. Вы представили сейчас свою книгу, которая на самом деле написана раньше, еще в 2004 году.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Но тут расширенное издание, вошло около 10 стихотворений, которых не было в предыдущем издании и гораздо больше строф «Евгения Онегина», я наверное летом закончу полный перевод. И дополнительные серьезные комментарии, к тому же биография Пушкина. Я очень горжусь этой биографией. Пусть я басурман, но у меня взгляд мне кажется со стороны, что может быть интересно вам, потому что у меня не было такого хрестоматийного советского представления о Пушкине, я ограничился первоисточниками, высказываниями Пушкина, дневником. Письма друзей и воспоминания друзей именно при нем, при его жизни.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – То есть биография, которую вы сами написали.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Да.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – И вчера вы представляли в музее Доме Анны Ахматовой в Фонтанном доме, как прошел вечер?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Полный зал, что для меня было удивление, так приятно, что в этой стране, когда читаются стихи, то полный зал. И некогда даже стадионы были полными, когда поэты читали стихи. Дома у нас, к сожалению, бывает, что 20 человек, 30 приходит, а тут 150-200. Мне было так приятно. Из-за этого я очень люблю Россию, вот эта русская душа.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Это издание Издательства Пушкинского фонда.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Да.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – И на двух языках.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - То есть вы можете читать, например, допустим, любимое стихотворение Блока «Делибаш»:

Перестрелка за холмами,

Смотрит лагерь их и наш.

На холме пред казаками

Вьется красный делибаш.

И тут же на другой стороне (читает по-английски). И вы чувствуете, по-моему, даже полезно для тех, кто хотел бы улучшить свое знание английского языка. Потому что у меня абсолютно дословный перевод. У меня такой принцип. Перевод должен быть дословный, но при этом музыкальный и рифмованный.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – То есть, как при этом сохранить все-таки душу стихотворения. Хотя язык другой.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Но душа неразделима, единственная. Я немножко мистик. Раз это было возможно создать на одном языке, то можно чувствовать и перевести на другой.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Это любовь к русской литературе, что от прадедушки?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Может быть что-то в генах, но он умер в 1910 году, я не такой уж старый. Но конечно я помню, в детстве были такие старые старинные книги, даже есть книги Толстого с пометками, потому что мой прадедушка был личным переводчиком на немецкий язык Льва Николаевича Толстого. За что даже его судили в Германии за богохульство. По просьбе, потому что была анафема Толстому, в общем, целое дело было. И мне приятно, что может быть, он с неба смотрит. Но я Пушкиным увлекся.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Кроме Пушкина какие-то другие поэты вас интересуют, вы переводите?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - А как же. Есенин, Маяковский, Блок, Мандельштам, Ахматова, Цветаева, Тютчев, Лермонтов. Ну жду, может быть издательство Пушкинского фонда или другое заинтересуется.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – А в Америке это интересно?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Думаю, что да, но надежда умирает последней. На самом деле я делаю для души. Я надеюсь, что кому-то, то есть нам не дано предугадать, как наше слово отзовется. Дай бог, что получится. По крайней мере, мне так хочется, когда мы смотрим только политическую сторону России, особенно в Америке, это одна сторона медали. Но это не все. И мне обидно, потому что мне хочется, чтобы эта прекрасная вселенская русская душа тоже прозвучала. Чтобы мы поняли народ русский великий. И не только политические несогласия, в которые я не вмешиваюсь.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Недавно вы в Вашингтоне в Шекспировской библиотеке выступали перед дипломатами. Кто это были и почему вас туда позвали?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Меня позвали, потому что сказали, что Пушкин, может быть, это тем более в эпоху Обамы, что Пушкин великолепный культурный посол России. Тем более что немножко африканец. Он свободолюбивый и попросили почитать доклад «Пушкин и Шекспир».

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Как давно это было?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Шекспироведы были очень удивлены. Неужели у русских такой великий поэт. Проблема в том, что у нас в Америке Пушкин как бы удел специалистов. Даже Набоков, настолько великий знаток русской литературы, но он нам завещал, что невозможно перевести. Поэтому он сам сделал дословный прозаический перевод в прозе. Это не совсем то при всем уважении к великому специалисту. И поэтому не знают Пушкина, как должны. Я помню, когда я даже начал этот проект, мой папа говорит: Пушкин это кто? Это либреттист Чайковского? Теперь он понимает, что не совсем так. Но вообще было весело, я им прочел «Из Пиндемонти» и они обалдели, что неужели есть иная, лучшая, потребна мне свобода, иные лучшие, потребны мне права. Вот это они удивились.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Была дискуссия?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Была очень большая. Больше всех заинтересовался посол Индии. Замечательная дама, которая сказала, что в Индии очень почитают Пушкина. Мне было приятно. И какой-то сенатор из Миссури подошел ко мне и сказал, приезжайте на ранчо.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Ваше общение в Америке я имею в виду не с выходцами из России, с американцами, не из России происходит как-то по этой теме? По Пушкину.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Все-таки удивительные мне письма приходят. Я получил письмо от ковбоя из Техаса. Что он читает Пушкина и у него ферма, как это по-русски, ранчо? Он когда длинные вечера, читает Пушкина. Я получил от японца, который держит монастырь около Лос-Анджелеса и он говорит, что Пушкин чистый дзен. Он держит в себе инь и ян. Это удивительно. Как Пушкин сам сказал: бывают странные сближения. Вообще пушкинская энергия такая светлая, добрая и при всем том, что естественно есть и русский трагизм, но не без надежды, не без этой внутренней свободы.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Является ли издание книги поводом приезда сюда?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Я всегда рад приезжать в Санкт-Петербург. Можно по поводу и без повода в этот прекрасный город.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Но в данном случае был повод или…

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Ну да, меня пригласили, сказали, пожалуйста, приезжайте на открытие книги. Как же можно отказаться.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – И может быть несколько слов о стажировке в университете. Когда это было?

Д. ЛОУЭНФЕЛД – В 1987 году.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Это еще Ленинградский государственный университет имени Жданова.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Да, я помню, я первые пару дней ходил влюбленный в этот город, но ничего не понимающий. И я как-то забрел на Площадь искусств, в то время это было особое место. И подходит ко мне милиционер говорит: что же вы товарищ, бесцельно шатаетесь. И с тех пор это как программная фраза у меня. Зачем без целей бродишь, как Пушкин говорит. И я общался с людьми, помню я где-то около Невского, ко мне подходит очень приятный молодой человек, художник, говорит: будешь третьим. Я не знал, что это такое. Я американец, у нас привычка, если не знаешь, говорить: о’кей. Он говорит: дай рубль. Я ему даю рубль. На следующее утро я проснулся на пятом этаже какого-то чердака в коммунальной квартире на Невском. Ничего, не понимая, со страшной головной болью, но уже с довольно беглым знанием русского языка.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Приобщились.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Но было очень весело, и это была другая эпоха. Была большая надежда на демократию, на новые идеи. Может быть, на сближение наших стран. Незабываемое время.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – С вашей точки зрения это реализовалось в какой-то мере?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - По-моему, всем известно, что получилось. И дальше может быть, воздержусь от комментариев.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Выступая перед дипломатами, какого ранга дипломаты. Это были послы?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Послы да, сенаторы, конгрессмены были. Чиновники из Министерства обороны, Пентагона. Я особенно не вникал. И они особенно не вникали, были те, которые действительно слушали от души. Вот как раз посол Индии слушала. Но кое-кто смотрел на часы. Думали, когда уже подадут десерт. Но «пока в подлунном мире будет жив хоть один пиит», Пушкин именно для поэтов пишет и для души, для тех, кто понимает, что есть помимо этого мира нынешнего, это все мир теней и есть духовный мир, как ни странно реальнее. Мы не должны об этом забывать.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Может быть, эту тему разовьете?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Пушкин об этом пишет. Помнится, Онегин в 8-й главе он меж печатными строками читал духовными глазами иные строки. Пушкин именно нас не только на милость к павшим призывает, а призывает нас читать и жить нашу жизнь, читать духовными глазами и жить и видеть духовными глазами. Если бы мы так жили, мне кажется, что взяток бы мы не принимали или не давали. И мы бы говорили правду в глаза людям и не врали бы и не воровали бы, и не начинали бы всякие войны. Но это звучит, конечно, наивно, но мне кажется если действительно смотреть духовными глазами на этот мир, то совсем по-другому будем жить.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – В США вы общаетесь только по переписке или есть какой-то круг друзей, которые тоже этим интересуются?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Конечно, мы любим музицировать к тому же. И читать стихи. И баловаться вообще. Весело.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Вы закончили перевод «Маленьких трагедий».

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Это была грандиозная вещь конечно. Я очень люблю «Маленькие трагедии». Как сказал японец, там инь и ян – добро и зло, вера, сомнения. Все в этом мире зависит от нашего выбора. Действительно счастье так близко, так возможно, но это конечно из «Онегина». Но мы можем жить по-другому. И «Маленькие трагедии» такая концентрированная вещь. Достоевский сказал, что это величайшее театральное произведение мира. Я с ним согласен. И это позор, что до сих пор не было представлений на английском языке. Что-то надо исправить.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Где произойдет?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Я взял на себя смелость, зашел к Михаилу Николаевичу Барышникову, просто сказал: пожалуйста, будьте добры, почитайте, если у вас будет время. И где-то через год, потому что он дико занят, но все-таки прочел. Меня вызвал, сказал, это замечательно, давайте будем ставить. У него есть театральный центр, Центр искусств Михаила Барышникова. В ноябре это будет поставлено в Нью-Йорке.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Вы, насколько я знаю, драматург.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Да, я пишу также пьесы свои об Америке. Есть другая более черная вещь, называется «Кафка для начинающих», много песен. Вообще-то я судебный юрист, имею отношение к России в профессиональной жизни. Потому что я защитник авторских прав, был долгое время, и защитил права на Чебурашку. Представляете, он нуждается в юристах. И на Мосфильме, на Ленфильме, на эти прекрасные фильмы, которые пиратируются, также иногда нужно заключать лицензионные договора. И вот этим я тоже занимаюсь.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Это ваша судебная деятельность, тоже связанная с Россией.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Я просто очень люблю Россию на самом деле.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Какие ближайшие планы?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Как получится, я надеюсь, что будет отзыв. Я надеюсь, что люди будут читать книгу и тогда может быть, мы издадим большим тиражом. И может быть, издадим «Онегина». У меня целый Серебряный век, и Есенин, Маяковский, Цветаева, и Ахматова. Огромное количество переведенного Лермонтова. Это зависит от читателей. Я перевожу все время и пишу.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Что-то издано в Штатах кроме книги «Талисман» в 2004?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Если я вам скажу, я столько получаю писем, что это интересно, я даже получил одно странное письмо, что чудная книга, нам очень понравилась, но мы не можем издавать большим тиражом, так как наше издательство только в положении издавать крупных русских авторов. Они настолько не понимают, кто такой Пушкин. Ужас. Они знают только Толстоевского, как люблю шутить. Но мы это дело исправим, я надеюсь. Терпение и труд все перетрут.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Если говорить о постановке «Маленьких трагедий»…

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Будет замечательный режиссер МХАТа Саша Марин, он еще директор Национального театра Канады. Мы сошлись с ним, он чудный парень вообще и гениальный чудный режиссер. И он чувствует Пушкина. Я уверен, что будет прекрасно.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Это будет в ноябре.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Да.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Вы участвуете в какой-то степени в постановке?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Да, естественно. Потому что я хочу работать, мы договорились, что я тоже буду работать с актерами.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Но уже какие-то первые…

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Есть.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Уже подбор актеров произведен?

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Некий подбор произведен, еще мы в конце июля сделаем окончательный подбор.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Давайте примем несколько звонков. Вы в эфире, как вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬ – Добрый день, меня зовут Олег. Вопрос Джулиану. Что бы вы посоветовали из американских авторов, которые вам лично нравятся почитать, и чтобы это было не очень трудно по языку. Потому что я не совсем еще хорошо говорю.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Я люблю поэзию. Потому что можно читать и что-то вкратце понять, выучить все слова, потом пережевывать. Мой любимый поэт Уитмен, как вы, может быть, догадываетесь. Также очень люблю Уоллеса Стивенса. Очень люблю поэта Йетса. Но, может быть, помимо Шекспира самый великий поэт на английском языке это был Джон Китс. Это может быть тяжелый язык, но стоит того. Это непревзойденная красота.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН - Добрый день, как вас зовут?

СЛУШАТЕЛЬ – Здравствуйте. Меня зовут Леонид. У меня вопроса нет, просто хотел вместе с женщиной, которая звонила сказать, что просто безумно счастлив, очень приятная передача, приятная атмосфера, абсолютно чистейший язык. Непривычно слышать от иностранца. И хотел сказать, что вы прочли в своем переводе «Я вас люблю, любовь еще быть может», у нас в начале 90-х годов жила девушка из Америки, которая тоже специализировалась на переводе. Она когда уезжала, она практику здесь проходила, когда уезжала, оставила нам свой вариант перевода этого стихотворения. Я до сих пор помню, по-моему, первое четверостишие. Сейчас попробую его прочесть. Интересно было услышать второй вариант, потому что других переводов не читал. Еще раз огромное спасибо за передачу.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Существует 17 разных вариантов. И у Набокова есть перевод. Пока все выражают благодарность, и я тоже хочу публично выразить благодарность. Пушкин сам сказал, что, прежде всего, нужна благодарность в жизни. Я лучше бы слыл сумасшедшим, чем неблагодарным. Я хочу выразить благодарность бесконечную своей учительнице Надежде Семеновне Брагинской. Она уроженка Санкт-Петербурга, она уехала в Америку и она со мной работает. Как просто вторая мама и без нее, конечно, не было бы, потому что она меня так любит, прививает любовь к русской литературе. Очень люблю Киплинга, и вообще моя Надежда Семеновна меня в свое время называла Маугли. Когда она отказывалась со мной работать, я ей все время напоминал: из Маугли потом в итоге что-то получилось.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Сейчас вам слово.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Пора, мой друг, пора! Покоя сердца просит -

Летят за днями дни, и каждый час уносит.

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь - как раз - умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля -

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальнюю трудов и чистых нег.

(читает по-английски)

Надеюсь, что при помощи Пушкина нам удастся все-таки найти эту дальнюю обитель чистых нег. Вы знаете, еще один момент. Может раб настоящий действительно писать «давно усталый раб». Нет, конечно, только свободный человек имеет смелость назвать себя рабом. Это тоже мне кажется относится к нынешней ситуации, к нынешней жизни. Вот духовными глазами смотреть на жизнь. Сказать: я раб, и это уже освобождает, уже не врешь себе, не врешь другим. Вот эта честность, это честь, эта чистота духовная Пушкина мне кажется, она буквально просто смывает душу. То есть все тленное уходит как ложная мудрость и тлеет перед ясным восходом, то есть да здравствует солнце, да скроется тьма. Мне кажется, что Пушкин нам поможет в этом.

Л. ГОЛЬДШТЕЙН – Джулиан Генри Лоуэнфелд, поэт и переводчик, США. Спасибо, что пришли.

Д. ЛОУЭНФЕЛД - Спасибо.