Евгений Евтушенко - Интервью - 2008-07-19
А. ВЕНЕДИКТОВ: Евгений Евтушенко.
Е. ЕВТУШЕНКО: Многое в моей жизни связано с Политехническим музеем. Именно туда в 1944 году, когда я вернулся с эвакуации на станцию Зима, меня привел отец. Там выступали фронтовые поэты. И я впервые увидел живых поэтов. Я в последствие узнал, что еще в 1918 году там был такой специальный вечер, это были выборы короля поэтов среди разворотившей страну Гражданской войны. Это было чудо. И там участвовали и Блок, и Маяковский, и Анна Ахматова. А выбрали тоже очень интересного поэта, хотя уступавшего им в крупности. Игоря Северянина. Потом, напротив этого Политехнического музея, где проходили встречи когда-то Маяковского, всех футуристов, и других поэтов, там стояло и стоит здание ЧК, в которое в 1937 году увели двух моих дедушек. Больше один из них никогда не вернулся, а другой вернулся из лагерей сломленный несколькими годами, проведенными там.
Мне самому пришлось проходить школу Политехнического, испытание сценой Политехнического, когда снимали фильм Марлена Хуциева, в последствие запрещенного, но этот фильм, вообще хороший фильм, но он, к тому же, спас атмосферу страны, волшебную, когда поэты пользовались самой большой популярностью, которую можно вообразить, может быть, во всей истории существования поэзии в мире. Там поэты шестидесятники, замечательная плеяда, из которой, к сожалению, многие уже ушли. И ещё меня связывает с этим местом, с Политехническим, то, что рядом с ним, на том самом месте, где стояла редакция газеты «Советский спорт», напечатавшая 2 июня 1949 года мои первые, очень плохие, но молодые и задорные стихи, такие стихи, с петушиным хохолком, я бы сказал. Стояла редакция газеты «Советский спорт».
И вот, на том же самом месте, когда снесли этот двухэтажный домик, я, через много лет, после смерти Андрея Дмитриевича Сахарова, открывал памятник, валун, привезённый из Соловецких островов, символизирующий необходимость всегда помнить о тех жертвах сталинского террора, среди которых был один из моих дедов. И я выступал, и наше поколение шестидесятников, Роберт Рождественский, Андрей Вознесенский, Булат Окуджава, все мы взлетели в небо поэзии с ладони, со сцены Политехнического. Сейчас очень выглядит странно немножко Политехнический, потому, что в нем происходит ремонт, и на него набросили какой-то мешок с рекламами «Вольво» и других иностранных машин. Контракт со мной на празднование дня рождения заключен ровно на 25 лет. В нем есть очень приятная деталь. Там есть право пролонгации.
Если говорить о своей жизни, то я думаю, что мне еще нужно для того, чтобы написать всё, что я задумал, мне нужно сделать и поставить фильмы, и написать стихи, романы. Мне нужно, я думаю, четверть века ещё. Но что я скажу через 24 года, когда приблизится эта дата договорённости с Господом Богом, если он мне отпустит эту четверть века, я не знаю, может, я ещё буду его упрашивать, чтобы он мне продлил жизнь. Настолько я её люблю.
Сегодня я хотел бы прочитать на моей любимой станции «Эхо Москвы», которую я полюбил в дни путча, когда она мужественно вела передачи, которые помогли, всё-таки, нашей стране не пойти по пути прошлого, а по пути будущего, хотя, многие наши надежды не оправдались. И всё-таки, что-то произошло в сознании наших читателей, наших писателей. И вообще, мне кажется, что у России, всё равно, есть огромные перспективы и если мы не забудем всё то, что мы прошли, все горькие уроки Истории, и все прекрасные уроки мужественного гражданского поведения, символом которых для меня был и остаётся Андрей Дмитриевич Сахаров. Итак, вот это моё самое последнее стихотворение, написанное только вот сейчас, в эти предвыступлейные, предъюбилейные дни. Это стихотворение рассказывает о реальном эпизоде моём на станции Зима во время Великой Отечественной войны.
Копиловка
Жизнь, то мрачная, то пылкая у меня, ребя, была.
А ещё меня топиловка чуть на дно не увела.
Я, была така пора, плавал в стиле топора.
И на станции Зима раз шпана меня за шкирку взяла
И швырнула прямо в глинистую ямку.
Так, что в полный голос вспомнил мою мамку.
Ямка – было только прозвище, глубока, я не подрос еще.
Я барахтался в объятиях беды, и бультело горло, полное воды.
И такая многомордая беда нажимала на затылок и на склад пустых бутылок
Вниз пихала, чтобы я отведал дна.
Ох, как помню, на зубах налипший ил.
Он со ржавыми гвоздями смешан был.
А потом тянули за волосы вверх
И пинали, чтобы помощь не отверг.
А затем опять пихали в жидкий гроб.
Но следили, чтобы я полуутоп.
Стал я с голоду синюшний и тонющий
Их любимейшей игрушкой, тонушкой.
Что за сласть мальца толкнуть!
Чтобы начал он тонуть.
А потом спасти, чтоб мог расти
С благодарностью, не бездарностью.
Когда им завидеть страх удалось в мальце,
Удовольствице!
Ты тони, тони, тонушечка,
Людям будет развлекушечка!
Я задумал месть! Уж такой я есть.
Не коварную, благодарную.
Я не впал в тоску, на реку Оку
Под ку-ка-ре-ку рано утречком
Я сам вдруг пошел, да и плюхнулся гол
В гости к уточкам.
Сам себе высший бал ставлю!
Я выгребал, пусть на мелком,
Но против течения.
А потом уже понял, что я не сверну
И ладони ребром, как ножи,
Быстрину рассекали.
Так шло обучение.
Я неделю возился с ногами на дне.
Только руки одне помогали мне.
А потом я поджал мои ноги
И они стали плавать, как боги!
И когда меня снова пихнула шпана
Головою вниз, чтоб отведал я дна,
Их я сам швыранул в гости к илу,
Чтобы после выкашливали его.
В том, что стало со мной,
Не поняв ничего.
И заискивая через силу.
И с тех пор никакой мне не страшен ловец.
Я собою самим сотворенный пловец.
А случится большая топиловка,
То душа и среди толпы ловка.
И душа моя стала не душечкой,
А безвозрастной нетонушечкой.