Презентация нового романа Александра Потемкина "Человек отменяется" - Лев Анненский - Интервью - 2007-09-13

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Итак, в студии «Эха Москвы» Лев Анненский – журналист, член Союза писателей. Лев Александрович, подвигайте к себе, пожалуйста, микрофон. Мы говорим о презентации нового романа Александра Потемкина… то есть мы делаем презентацию, наверное, так правильно, нового романа Александра Потемкина – «Человек отменяется». Сразу о романе. Только я напомню, что у нас есть смс – 970 45 45. Вы можете присылать свои сообщения. Выделяется, не выделяется среди общей массы большого количества самых разнообразных романов, которые сейчас в большом количестве пишутся?

Л.АННЕНСКИЙ: Выделяется. Вопрос только в том, на каком фоне выделяется. Фонов сейчас много. Издать можно что угодно. Вопрос в том, как это продать, как это втюхать читателю, чтобы он начал читать. А он читает неохотно. Одних писателей совсем не читают, хотя это писатели очень хорошие. Других писателей активно раскупают, читают и выбрасывают. Иногда они получше пишут, иногда похуже. Но это совершенно разные фоны. И на всех этих фонах все-таки Александр Потемкин выделяется. Могу сказать, чем.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Да, пожалуйста.

Л.АННЕНСКИЙ: Пожалуйста. Во-первых, он имеет спрос. Он имеет читателя. Это только что было доказано, как мне сказали, на книжной ярмарке, где была распродана его книжка – вот этот вот роман «Человек отменяется», и даже пришлось приносить еще. Ну, это успех, разумеется. Не каждый, даже хорошо пишущий автор может этим похвалиться. То есть он в этом смысле, пожалуй, примыкает к тем властителям дум и чувств, которые пишут детективы, которые пишут романы алькова – дамы некоторые. Все это имеет спрос, все это имеет читателя и большие тиражи. Тем не менее, он из этого ряда выпадает. Ни к Марининой, ни к Акунину, ни к Донцовой он никак не относится. А тем не менее имеет успех. С Акуниным вопрос, конечно, более сложный, потому что Акунин хорошо очень стилизует под классику. В частности, под Достоевского. А в данном случае эта перекличка прямая, потому что Потемкин как раз Достоевского не стилизует – он задается теми же вопросами, работает иногда в том же жанре – мучительного монолога. Но тем не менее, он выделяется из этого ряда, хотя имеет успех. Что касается хорошо очень пишущих и очень часто не имеющих спроса замечательных русских прозаиков, массового спроса не имеющих, которые пишут о русской тоске, о том, что человек, затянутый в будни, не может быть счастлив сейчас, о том, что что-то произошло с капитальными ценностями, что падает и изничтожается национальное чувство, и все это пишется очень хорошей русской прозой, глубинной, дремучей, с шумно выпиваемым чаем или водкой, и при этом это все хорошо – это традиции, наследуемые от лучших произведений советской эпохи – крестьянской прозы, городской прозы. Иногда это традиции Трифонова, иногда это традиции Распутина или Белова, но интерес к серьезной прозе все-таки упал, и по серьезности подхода, конечно, Потемкин вроде бы примыкает к ним, но имеет успех, и от них тоже отличается. Таким образом, он оказывается между станами. С одной стороны, он очень серьезно размышляет об этих проблемах, а не просто развлекает читателя. Он не собирается развлекать читателя – он серьезно размышляет над русскими проблемами. И с другой стороны, он умудряется каким-то образом привлекать внимание читателей. Вот мой ответ на вопрос.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Будущий классик, получается?

Л.АННЕНСКИЙ: Кто будет классиком, вообще неизвестно. Много сейчас Кантемира читают? А вот классик был. Меняется понятие о классике. И вообще – этой категорией можно оперировать, только оглядываясь на сто лет назад. Ну, объявили классиком Шолохова. Правильно, это лучший роман. Лучший русский роман 20-го века – это «Тихий Дон». Ну кто при жизни мог себе это представить? Ругались, спорили, рвали на части его, обвиняли в плагиате – оказалось, классик. Этой категорией при жизни писателей лучше не мыслить.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Тогда по-другому сформулирую вопрос – нашел нишу? Правильную, грамотную нишу – с одной стороны, чтобы не паясничать, будучи неглупым человеком, умным, с другой стороны, чтобы это и продавалось, потому что может, даже не столько финансовые какие-то показатели в данном случае важны, а просто вот – мои книги продаются! То есть нашел нишу или талант, гений – вот такие категории?

Л.АННЕНСКИЙ: Отвечаю на ваш вопрос, это очень интересно поставленный вопрос. Может, я чуть-чуть иначе сформулирую. Где талант, где гений - вы знаете, есть набор способностей всякого индивида. Набор способностей – лепить из глины, ставить слово после слова, строить здание, лицедействовать и так далее. Набор способностей. Талант – это что-то другое. Талант – это всякий скачок мысли или воображения в непредвиденном направлении. Вот всякая талантливость, одаренность в этом смысле – это скачок в неизвестное. А где гений – я этим не занимаюсь. Это задним числом все. Я уже сказал. Так вот, он, конечно… Потемкин – человек одаренный, в том смысле что он легко и ясно пишет. То, что он человек талантливый, доказывается не только тем, что он пишет, но и тем, как он прожил жизнь. Я могу сказать, что это умнейший человек, доказавший свои блестящие способности не только в журналистике, но и в экономике и в предпринимательстве. Следовательно, его опыт уникален. И как всякий умный человек, он этот опыт предъявляет в своих романах, в своих повестях. И романов у него несколько уже был. Это вот последний. Поэтому у него читаешь именно эти рассуждения умного и мыслящего человека, который о нашей жизни знает очень много – по конкретностям, по тому, как с ценами было в 90-е годы, как отменялись льготы, что делать с национальным вопросом, с Грузией, с Абхазией. Вот это он очень хорошо, многое знает, и это у него вычитываешь. А кроме того есть еще от Достоевского подхваченная глобальная безысходная мысль о человеке, о русской всеотзывчивости и о том, к чему это все приводит. И здесь, конечно, может, Потемкину и мешает его рациональная ясность, поэтому он эту человеческую проблему решает, провоцируя своих героев на взаимно уничтожающие высказывания – что вот, человек отменяется. Ты же ведь ради человека это все делаешь. Ты пишешь ради человека. Нет, поскольку ввели вместо социализма рыночное, а человек все равно страшен, человек все равно бог знает что делает, человек гнусен… Достоевский понимал, что человек может оказаться гнусен, даже когда никто… даже когда сидишь чай пьешь – нет, всему миру провалиться! Так если весь мир провалится, то и ты чай пить не будешь. Вот эти вопросы тупиковые, проклятые вопросы, не имеющие ответа, Потемкин ставит. Ответов на них нет. А он как рационально мыслящий человек с бешеной энергией хочет их решить и провоцирует своих героев.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: На полную мизантропию.

Л.АННЕНСКИЙ: На полную мизантропию в результате. Потому что один говорит, что нужно всех людей, бомжей собрать, сделать имение по старому образцу, и в этом имении попробовать всех этих рабов… заставить их работать, допустим. И не то что выдавливать по капле раба, а они и достойны… Но это такая провокация, на которую тут же идет ответ: это безумие, это нельзя! Что человека, который это все придумал, растерзает тигр. Тигр, конечно, выдуман. И так далее. То есть подходить к прозе Потемкина как к целостному философскому жизнеописанию нельзя. Это философская парадоксальная мысль, которая иллюстрируется почерпнутым из его опыта, но перемешанными жизненными фактурными элементами. Но между ними нет того, что делает загадочной великую классическую прозу русскую, которая ставила вопросы, на которые не было ответа. Когда писатель ставит вопросы, на которые он находит ответы, это нормальная средняя проза. Когда возникает великий писатель, он ставит вопросы, которые никому в голову не приходили. И тогда можно, оборачиваясь, говорить: А, вы знаете, Толстой гений, Достоевский тоже гений, а Тургенев вот – посмотрим. Мы находимся в процессе драматического самоосмысления русских людей, и у Потемкина есть на этот счет твердая точка зрения, на базе которой он сталкивает своих героев, каждый из которых доводит все это до абсурда, и они постоянно меняются друг с другом этими версиями.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Русский народ находится, российский, скорее, находится в состоянии самоосмысления – это вы сказали, и, в общем, тут с этим практически никто не спорит, по-моему.

Л.АННЕНСКИЙ: Но когда начинаешь выяснять, что именно мыслится, сразу начинаются такие споры, что спасу нет. Российский.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: А писатель – ну не депутат же он в конце концов – дать ответ, как себя самоосмыслить и в какую сторону двигаться. Пусть действительно, наверное, сделает это писатель. Или писатель не должен давать точный ответ, а он должен поставить вопрос? Ну как-то вы уж объясните нам, как быть-то в конце концов?

Л.АННЕНСКИЙ: Сейчас. Объясняю. Насчет того, что писатель должен, и я хотел Горького процитировать. Вот в «Жизни Клима Самгина», есть такой замечательный герой – Клим Иванович Самгин, и вот какой-то рабочий в 1905 году… Нет, студент какой-то, который только что с демонстрации выходит, говорит ему: «Мы с вами должны пойти там куда-то…», на что Клим Иванович Самгин говорит: «Ничего я тебе не должен». Писатель… поэт как птица – он слышит и как скрипит земная ось, а если он кому-то чего-то должен, он запросто отдаст по мелочам. Например, писатель Потемкин должен объяснить, что происходит у Грузии с Абхазией. Объясняет. Могу процитировать, если интересно, попутно.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Это дело литературы – заниматься ценами в 90-х годах, инфляцией, конкретными взаимоотношениями, которые в настоящий момент происходят между Грузией и Абхазией, Россией и Грузией, там не знаю, и так далее – это дело литературы?

Л.АННЕНСКИЙ: И литературы тоже.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Художественной? Которую вот там и Достоевский…

Л.АННЕНСКИЙ: Русская литература отличалась тем, что она занималась всем на свете. И освобождением крестьян, чем угодно. Потом она и революцией занималась, потом она бог знает чем при советской власти, чем она только не занималась… Это традиция. Беллетристика отвлекает, развлекает, вытесняет у уставшего человека, вытесняет вот эту усталость. Во Франции такая беллетристика спокойно делается и ни на что не претендует. В Росси никогда в общем-то беллетристикой и не занимались люди, а занимались последними вопросами. Поэтому они вынуждены были влезать в самые жуткие практические темы. И эта традиция сохранилась. А беллетристика у нас тоже сейчас появилась. В обществе потребления, о чем очень много пишет, кстати, и думает Потемкин, нужно, чтобы литература потреблялась вот так. Она так и потребляется. Вот тебе делают развлекательный роман, вот тебе делают роман постельный из какой-нибудь жизни олигархов – кто с кем спит. Пишется повесть или роман или рассказ. Ради бога. Детектив – кто кого убивает, кто кого обманул. Развлекательно. Это беллетристика. Ее прочитываешь и выкидываешь. И каждый год все, что написано за этот год и не продано, выкидывается в макулатуру. И пишется в новом году еще целый список таких вещей. Так вот, в том-то и дело, что Потемкин не хочет этого. Он влезает постоянно в те проблемы, которыми беллетристика не обязана заниматься. Она потребляется и забывается. А русская литература сроду занималась неразрешимыми проблемами. Вот он и занимается. Ответов у него нет. На конкретные практические вопросы есть ответы интересные. И на Абхазию с Грузией, и на ценовую политику, и на зурабовские льготы – на все есть у него точные ответы и убедительные. Нет ответов только на одно – что делать русскому человеку со всем этим? он не привык так жить, потребителем. Европеец, по мысли Потемкина, именно так тысячелетиями живет – он потребляет, он человек порядка, он человек ясных целей и точных ответов. Русский человек всегда эмоционален, непредсказуем. Поэтому с европейцем у него никогда ничего не получится. Если он станет европейцем – только за счет утраты этой вот удивительной неразрешимой «русскости». Вот что извлекается из романа Потемкина.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Но это провокация такая.

Л.АННЕНСКИЙ: Еще какая провокация. Я с самого начала сказал – он провоцирует. У него беспокойный разум. Он провоцирует с помощью слова и этих диких предположений, гипотез на взаимоисключающие суждения, которые если б я начал цитировать… Это глумиться над собственным разумом. Что это такое? Глумиться над собственным разумом предлагается в одном из его диалогов. Это, конечно, провокация. Он не глумится, он с помощью разума пытается понять человека, и выясняется, что всякая попытка понять человека – есть глум над человеком, потому что человек страшен. Вот круг его размышлений. Ну, это, конечно, провокация. И разумеется, он сам так не хочет. Но он не видит выходов. Как всякий нормальный писатель, упертый в неразрешимые проблемы, по русской традиции, он ответов не знает. Хотя на конкретные вопросы без конца дает блестящие ответы.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Почему человек отменяется?

Л.АННЕНСКИЙ: Потому что для того, чтобы человека принять…

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Я напомню, что роман называется – «Человек отменяется».

Л.АННЕНСКИЙ: Роман называется - «Человек отменяется». Типичная провокация. Потому что человек настолько мерзок, что его пора отменить. Он есть раб – значит, пора использовать человека как раба. Кто будет использовать человека как раба? Ну вот этот вот Гусятников, олигарх. А он что, не человек? Из такого же дерьма сделанный, извиняюсь за выражение. Но он сегодня преуспел, а завтра его сожрали. Этот же фигуральный тигр, который его сжирает, это тоже выдумка, конечно. Но это метафора. Значит, любой человек современности настолько страшен, мерзок и бесперспективен, что лучше его отменить. Что это такое? Можно это осуществить? Невозможно. Конечно, провокация. И конечно, в нее не верит сам писатель. Но он провоцирует нас.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: И это имеет сегодня спрос, так что пришлось довозить еще какое-то количество книг на выставку?

Л.АННЕНСКИЙ: Да, как мы уже сказали, на ярмарку пришлось добавить книги.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Почему? Откуда такой спрос?

Л.АННЕНСКИЙ: Я думаю, вот почему. Все-таки, во-первых, он чрезвычайно ясно, четко пишет. Он легко пишет.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Человеку свойственно любить, радоваться жизни, вот так как-то…

Л.АННЕНСКИЙ: Ну как можно радоваться жизни, если человек мерзок? Опять к Достоевскому возвращаемся. Не может он радоваться. Невозможно радоваться жизни, если ты действительно глубоко мыслишь. Или не думать ни о чем – тогда радуешься жизни. Вот круг его проблем.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: То есть мысль, что человек мерзок, что все отвратительно кругом…

Л.АННЕНСКИЙ: Не все.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: …а в первую очередь люди, все до единого…

Л.АННЕНСКИЙ: Ну, нет, он так не формулирует. У него герои все время противоречат один другому. Если один скажет «Человек отвратителен» и все до единого люди достойны того, чтобы их отменить, другой тут же скажет что-нибудь противоположное. А потом они поменяются этими аргументами. И почему имеет успех все это, хотя понятно, что это выдумано, - потому что все-таки люди же чувствуют внутреннюю пустоту сейчас. Страна и народ, который привыкли искать какое-нибудь царство, - здесь все греховно, здесь все жутко. Мы построим или божье, или коммунистическое царство. Вот что-то такое. Там наконец ответы будут. И этот человек наш, традиционный мечтатель запредельный, оказался в ситуации – ну-ка давай поешь как следует, да пошел вон, ты потребил свое, больше тебе ничего не надо. Ну как-то надо перестраиваться круто, чтобы жить вот такими повседневными насущными вопросами. Мы не можем. Нам мешает запредельность. Мечтательность наша, непредсказуемость нам мешает. И вот писатель, который сталкивает Европу, которую он по немецкому лекалу лепит, естественно, что вот там все «пунктлихь», порядок, и русскую душу, которую он лепит по антилекалу, отчасти тоже немецкому – ну, русские, с ними невозможно договориться, они непредсказуемы и так далее. Вот Потемкин лепит две эти символические фигуры и сталкивает, и получается, что выхода нет. Да, действительно – человека надо отменять. Провокация. Провокация извращенного разума, как он сам говорит. «Дерзновенный праздник извращенного разума» – вот это его самохарактеристика. А людям интересно, что происходит в этом разуме.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Я напомню, что Лев Анненский – журналист, член Союза писателей, и мы говорим о новом романе Александра Потемкина «Человек отменяется». Простите, Лев Александрович, - понравилось, не понравилось? Читать, не читать? Время тратить, не тратить?

Л.АННЕНСКИЙ: Ах я вам для этого был нужен! Читать. Читать, думать, вырабатывать свое отношение, спорить с ним. Пожалуйста. Мне нравится все, что вызывает у меня мысли. А когда меня хотят убаюкать или чтобы я употребил и сказал «Спасибо», мне это не нравится. Поэтому Потемкин мне нравится значительно больше всех тех, кто хочет меня ублажить как читателя. А позлить Потемкин меня может – это мне нравится.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Нравится?

Л.АННЕНСКИЙ: Нравится.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Потому что как-то все хотят, чтобы наоборот – в ту же дуду, что и я дую…

Л.АННЕНСКИЙ: Для того, чтобы наоборот, полно авторов на рынке – бери, читай и выкидывай.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Вот очень как-то тогда все талантливо получается. Вот тогда все здорово.

Л.АННЕНСКИЙ: А можно я процитирую Владимира Ильича Ленина? Можно в этих стенах его цитировать или нельзя? Если можно, я процитирую.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Да конечно.

Л.АННЕНСКИЙ: Он сказал Горькому фразу, которую Горький записал, но ее очень долго не было в печати. А потом, когда наступила свобода, ее опубликовали. «Мы, русский народ, по преимуществу талантливый. Умников у нас маловато. В России умный человек или еврей, или с примесью еврейской крови». Вот что Ленин сказал. Насчет евреев не будем говорить – там столько же, сколько у нас и дураков, и безумцев, но то, что мы «народ, по преимуществу талантливый», это очень точно сказано. Я могу вам ответить на вопрос, почему русские так талантливы, почему умников маловато – потому что умом не объять то обилие проблем, с которыми Россия сталкивается на протяжение тысячелетий. А талант у нас оттого, что все время приходится искать выходы в непредсказуемых ситуациях. То, что я вам сказал: способности само собой, а талант – это способность к неожиданному ответу человека на неожиданные вопросы. Русские идеальны в непредсказуемых ситуациях. В предсказуемых они вянут. И по сравнению, это сравнение военных, немец гениален в предсказуемых боевых ситуациях, но теряется в непредсказуемых. Так и тут. Да, мы народ талантливый. А что с этим делать, каждый раз решается заново.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: В общем, опять национальный вопрос.

Л.АННЕНСКИЙ: Ну, он не национальный. Дело не в этом, а в судьбе народов. Как складывается судьба…

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Но тут как-то интереснее, мне кажется, нежели кто там дурак, а кто не очень.

Л.АННЕНСКИЙ: Вы знаете, кто такой дурак, это вообще… русские ведь не дураки, они дурни. Это другое. Русский человек притворяется дураком. Он задним умом крепок. А дурак, нет… Дурак скорее немец, который луну подковал, и думал, что она…

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Лев Александрович, это уже начинается разжигание национальной розни.

Л.АННЕНСКИЙ: Да ну будет вам.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Ладно цитата Ленина, а тут уже пошло просто разжигание…

Л.АННЕНСКИЙ: Все, ладно, беру обратно свои слова.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Просто уже пошло… Вот вы же это говорили – по поводу изюма и булки?

Л.АННЕНСКИЙ: А, да, пожалуйста.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: И это имеет отношение к роману?

Л.АННЕНСКИЙ: Конечно. Эту изюминку можно выбросить.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Нет, вообще вот изюм и булка – это вот роман, да? вот там есть и изюм, и булка?

Л.АННЕНСКИЙ: Ну, во всяком романе есть что-то. Какой-то вопрос решается. Я не знаю. В «Анне Карениной», в конце концов, присутствует русско-турецкая война, куда Вронский едет. Пожалуйста.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Ладно, будем читать и разбираться.

Л.АННЕНСКИЙ: Хорошо.

А.ДЫХОВИЧНЫЙ: Лев Анненский – журналист, член Союза писателей, был у нас в гостях. И мы говорили о новом романе Александра Потемкина «Человек отменяется». Лев Александрович, спасибо вам.

Л.АННЕНСКИЙ: И вам спасибо, за терпение.