"Байка" о Мстиславе Ростроповиче (архивная запись) - Интервью - 2007-04-28

А. АГАМИРОВ – Продолжение моих историй. Сейчас вот все газеты, радиовещание, нашу родную радиостанцию посетила весть о том, как Мстислав Ростропович в Нью-Йорке уничтожал диски с собственными записями, сделанными в 60-е, в конце 50-х годов. Он сделал это в качестве протеста и результата выигранного иска у Константина Орбеляна. Производителя не совсем элегантным способом полученных записей, в компакт-диски он их перегонял. Делал свой бизнес. Ростропович выиграл этот процесс. И растоптал диски производства Орбеляна, поскольку ему вернули их, вы все эту историю знаете. В этой связи я вспомнил несколько любопытных случаев из моего общения с Ростроповичем. Хочу вам их рассказать. В Консерватории естественно я учился, после того как Ростропович ее уже окончил. Он был преподавателем. Но мы были как со всеми, с кем Ростропович общался на свой кафедре, мы были с ним на достаточно короткой ноге. Он человек супердемократичный. Он как-то видит меня во дворе Консерватории с лыжами. Спрашивает: ты куда идешь? Говорю: в Измайловский парк еду сдавать зачет по лыжам. Он говорит: а тебе хочется? – Что значит, хочется, не хочется, зачет надо сдавать. Сессия идет зимняя, куда денешься. Он говорит: ты знаешь, как я сдал зачет по лыжам. – Нет, не знаю. - Я вообще на лыжах кататься не умел. – Нет, я умею, мне это удастся. – Ну что удастся? Сколько тебе километров нужно пробежать? – Ну, пять, мне поставят зачет, если будет приличное время. Если я пробегу 10, время даже спрашивать не будут, а поставят зачет. - Слушай, я тоже пошел сдавать зачет, даже не знал, как крепления закрепить. Ты понимаешь, в чем дело, сложность была в том, что в отличие от тебя это твой недостаток, я всегда привык быть первым. Говорит Ростропович. Больше я его копировать не буду, а я перескажу суть дела. Быть первым, он же всегда достигал и дай ему бог до конца его дней оставаться первым. Но там было трудно, я его понял. Лыжи он не знал, и он решил сделать то, что сделал бы каждый на его месте - срезать лыжню. Как он резал по лесу, не умея ходить на лыжах, лыжню, но он это сделал. Обманул контролеров и получил зачет. И вот в этом желании быть первым даже в таком пустяковом деле, я убежден, что Ростропович уже тогда был лауреатом всесоюзного конкурса, нет, еще не был. То время, о котором он мне рассказывал, конечно, еще не был. Это был последний курс Консерватории. А, может быть, был, не знаю. Это не суть важно. Но человек не стыдился признаться в том, что он ради того, чтобы быть первым, срезал лыжню. Это весьма показательно. Второй случай, который я знаю очень хорошо, я просто при этом присутствовал. Арам Ильич Хачатурян, человек очень амбициозный. Хороший, но очень он любил свое собственное мировое величие, написал концерт-рапсодию для виолончели с оркестром, Ростропович должен был ее играть. Репетиции шли в помещении Большого симфонического оркестра радио на улице Качалова. Меня пригласили просто так поиграть, как стажера что ли, просто помочь. Я с удовольствием. Слава кстати сам и попросил. Арам Ильич ко мне хорошо относился. Пятую репетицию ждут Ростроповича, его все нет и нет. Первое исполнение, премьера российская и союзная. Тогда был Советский Союз. Ростроповичу все время звонят по телефону, звонит директор оркестра, звонит сам Хачатурян. Отвечает, подходит Вишневская к телефону, иногда не Вишневская, а домработница и говорит, что он болен, не может даже подойти к телефону. Арам Ильич нервничает, но все-таки с Ростроповичем надо как-то поаккуратнее быть, и дело доходит до генеральной репетиции. То есть последняя репетиция перед концертом. Она должна быть в зале. Но тут она проходит на радио. Предпоследняя репетиция, так скажем. Ростропович все не идет. Сочинение новое, он ни разу не встречался с автором. Автор вне себя. Объявляет перерыв, говорит: Я сейчас пойду звонить Славе. Или он придет, и мы будем играть и репетировать отрывок из моего балета «Гаяне». Зачем репетировать, мы все «Гаяне» и так знаем. Он куда-то пошел, и в это время прибегают с улицы музыканты и говорят: Ростропович приехал. Он идет. Оказывается Ростропович, тут необходимо предупредить, все время говорил Хачатуряну, что у него прострел поясницы, что он не может просто разогнуться. Если подходил к телефону. И вы представляете себе это зрелище, идет молодой человек, несет в знаменитом белом футляре виолончель, а сзади, скрючившись в четыре погибели Ростропович, симулирующий, явно симулирующий прострел или люмбаго, не знаю, как называется на медицинском языке. Садится на репетицию. Арам Ильич раскрывает партитуру, оркестр давится от смеха. Мы понимаем, что сейчас нужно репетировать, все видят, что Ростропович валяет дурака, не видит это только Хачатурян. И начинают длительное хачатурянское вступление а-ля балет «Спартак». Прям-пара-па-па-парам-па-па. И вот такой дробный лезгиночный ритм идет, идет. Ростропович не выдерживает, вскакивает со стула, отводит в сторону виолончель, хватает за руку, говорит: дорогой Арам, ради Бога, подожди, не надо это, давай начнем прямо с меня. - Слава, ты же не знаешь моей концепции. - А, твоя концепция как всегда гениальная. В общем, он его уговорил. Начали прямо с соло виолончели. Кое-как сыграли. Потом был концерт, на котором я не был. Я просто слышал разговоры потом в коридоре Консерватории. Ростропович идет вместе с Арамом, Арам говорит: Слава, ты понимаешь, что ты мне сейчас сорвал всесоюзный триумф. – Да, я же болен, пойми меня, но почему всесоюзный, мировой, у тебя все мировое, мировой триумф сорвал мне, стыдно. Сорвал, ну что я мог сделать. Я же болен. Ничего он не был болен. Все это было притворство с моей точки зрения милое, лукавое. Но Арам Ильич к этому отнесся очень серьезно. И последняя история. Весьма характерная для Ростроповича. Он репетировал «Евгения Онегина» в Большом театре. Это была его дебютная оперная работа. И вот на одной из репетиций он хочет пройти увертюру и вдруг он замечает, что нет гобоиста. Первого гобоиста. Он там соло играет. Открывается дверь, появляется первый гобоист с жутким опозданием. Гобоист идет в таком виде на репетицию, пижамные штаны в длинную полосу, на босу ногу какие-то туфли без задников. Но пиджак и при нем гобой. Как позже выяснилось, он ночевал у какой-то дамы своей, очень много с этой дамой выпил и в самый неподходящий момент явился муж этой дамы. Выгнал его из дому, спустил с лестницы. Но добросердечный оказался человек, швырнул гобоисту его пиджак. Но как он был в его, муже, пижамных брюках и ночных туфлях, так он и ушел на улицу. И в таком виде явился в Большой театр. Дело было под утро. Его нашли, как говорят юристы на месте преступления. И вот он дрожащий с перепоя пришел в оркестр Большого театра. Попробовал взять гобой, у него мундштук не попадает в мундштук, трость не попадет в рот. Руки дрожат. Ростропович все это узрел, долго смотрел, я не хочу называть фамилии гобоиста, поскольку он возможно и меня услышит, и все его знают, я даже не знаю, он сейчас в России, гобоист очень хороший. Мог уехать давным-давно. Я его в Большом театре, по крайней мере, сейчас не вижу. И Ростропович ему говорит: вот тебе 10 рублей, это были очень большие деньги, беги в подъезд Художественного театра, там есть пельменная, выпей сто пятьдесят граммов коньячку и тут же возвращайся. Тот схватил эти деньги и исчез моментально. Как будто провалился сквозь пол. Вернулся через 10 минут благостный, спокойный. В пижамных брюках естественно. Взял гобой в руки, сыграл репетицию, и мы думали, инцидент исчерпан. Нет. Ростропович остановил оркестр, сказал: одну минуточку внимания. И обращаясь к нему, он сказал нижеследующее: слушай, 10 рублей можешь не возвращать. Они меня не спасут, они тебя спасли. Но если ты еще раз посмеешь ко мне придти на репетицию в таком виде, тебя не то, что не будет в Большом театре, тебя не будет ни в Москве, ни в максимально приспособленных для проживания районах России. Это я тебе обещаю, - Мстислав Ростропович. Восстановилась мертвая тишина, потому что мы поняли, что так оно и будет. Продолжения этой истории не было. Я ее не знаю. Мы боялись задавать гобоисту вопросы. Он работал в театре, сейчас не знаю, где он, потому что давно его не вижу. Но вот в этой угрозе весь Ростропович. Он мог быть весьма демократичным, но когда дело касается дела, жесток до крайней степени.