Последнее интервью Маркуса Вольфа - Маркус Вольф - Интервью - 2006-12-02

Л.ГУЛЬКО – В ночь на 9 ноября скончался известный разведчик, как многие его коллеги, как на Западе, так и на Востоке, говорят, настоящий разведчик, руководитель «Штази», внешнегерманской разведки, Маркус Вольф. Родился он в 1923 в семье известного немецкого врача и драматурга Фридриха Вольфа, немецкого антифашиста еврейского происхождения. После прихода к власти Гитлера его семье, коммунистам и евреям, пришлось покинуть Германию. В 34 году, по приглашению друзей, советских писателей Всеволода Вишневского и Бориса Лавренева, они переехали в Москву. Вольфам предоставили советское гражданство. Немецкая разведка «Штази» являлась одной из лучших, наряду с КГБ, ЦРУ и Масадом. Маркус Вольф умер, так и не раскрыв своих товарищей, хотя ему предлагали за это огромные деньги. Мы предлагаем вашему вниманию последнее интервью Маркуса Вольфа. Беседовал с Маркусом Вольфом Андрей Черкизов.

А.ЧЕРКИЗОВ – К российскому гражданину, к Вам принято обращаться Михаил Фридрихович. Так я себя и поведу.

М.ВОЛЬФ – Правильно.

А.ЧЕРКИЗОВ – Вот. Я не сделаю Вам комплимента, если скажу, что Вы были один из самых информированных людей Германской Демократической Республики. Вряд ли был кто-то более информированный, чем Вы. И тем не менее, события 89 года, было ли среди них такое или такие, которые даже Вас – а Вы в отставку ушли в 85 – которые даже Вас, одного из самых информированных людей ГДР, поразили, удивили, вызвали такую, ну – как бы сказать по-русски? – ну, оторопь… ну, такую вот реакцию, знаете: «Ну-ка, ну-ка, подождите, дайте-ка я подумаю, что происходит»?

М.ВОЛЬФ – Ну надо сказать, что 89 год для меня, конечно, как и для других, но для меня был особенно своеобразным годом, потому что я уже пару лет был в отставке, написал книгу. Она была опубликована в начале 89 года, когда еще никто не подозревал.

А.ЧЕРКИЗОВ – «Тройка»?

М.ВОЛЬФ – «Тройка». …что будет осенью, русский перевод, там, «Трое из тридцатых», вот, был тоже издан. И поэтому в отличие от лет моей активной службы, когда я не так много вращался среди населения…

А.ЧЕРКИЗОВ – Не так много вращался среди населения! За фотографию Вольфа такие деньги платили, которые ни одному папарацци не снились. Снять Вольфа! Это же целая проблема была.

М.ВОЛЬФ – Это… на эту тему тоже, может, как бы, анекдоты рассказывают, потому что я не так скрывался, и были события, где меня снимали сотни тысяч раз, но почему-то эти фотографии не попали западным службам и в средства массовой информации. Так что фактически с весны 89 года, когда моя первая книга, вот, «Тройка», была опубликована, я очень много выезжал и с чтениями из книги – это в Германии такая традиция, когда книга новая выходит, авторы читают из книги. И я понял, что огромная потребность у слушателей моих высказаться и выслушать мое мнение, потому что обо мне вдруг пошла слава, ну, вроде, носителя надежды или человека, к которому можно обращаться. Для многих это было неожиданно, что генерал или бывший генерал Госбезопасности является человеком, которому можно высказаться. А тогда были события… было очень много событий, которые вызывали недовольство, критику населения. И, скажем, ножницы между политическим руководством и мнением, которое там господствовало, и настроением большого количества, большой части населения, оно все больше и больше раскрывалось. И это мне стало понятно. Но вот Вы спрашиваете, событие, которое особенно вызывало у меня удивление – это когда уже давление значительной части тоже более молодой интеллигенции или мастеров, техников, инженеров уйти на Запад все росло и росло…

А.ЧЕРКИЗОВ – Летом 89 года?

М.ВОЛЬФ – Да. 89 года. Вот, оказалось возможным…венгры открыли часть своей границы, и туда большая… большая толпа… несколько дней это шло движение на запад. И слышать из уст генерального секретаря: «По ним нам не надо проливать ни одной слезы»… это настолько меня задело и тронуло тоже, как многих других, потому что я своими чтениями общался с людьми. Как же так? Мы же знали, что это не контрреволюционеры, не что-нибудь, а люди, которые просто уже, по разным причинам уже жизнь в ГДР оказалась невозможной, невыносимой. И вот такое отношение лидера страны – это оказалось немыслимо. У меня в январе была встреча с глазу на глаз с Эрихом Хоннекером – очень откровенная, с его стороны, с моей стороны. И после нее я записал в свой дневник: «от этого руководителя ожидать тех изменений, которые крайне нужны стране, уже не приходится». Так что вот это, скажем, был такой момент, но таких моментов стало все больше и больше. И шло уже к этим событиям осени, которые в таком виде, как они произошли, для меня тоже были неожиданностью.

А.ЧЕРКИЗОВ – Скажите, пожалуйста… ну, да, соглашусь, фраза Хоннекера… если бы я был гражданином страны, руководителем которой был бы Хоннекер, она меня бы оскорбила – по человечески.

М.ВОЛЬФ – Да.

А.ЧЕРКИЗОВ – Но вот то, что десятки тысяч людей, говоря по-русски, послали свою страну далеко и, как они тогда предполагали, надолго – вот это Вас не удивило, что власть обрыдла людям? Вот эта конкретная власть, она людям реальным – налогоплательщикам, да? – абсолютно поперек горла: «все, баста, не хотим».

М.ВОЛЬФ – Нет, это, конечно, очень болезненно было, и я переживал это болезненно, но это меня уже не очень удивило, потому что это назревало, можно сказать, в течение всего десятилетия 80-х, можно сказать, по нарастающей. И причины, которые вызывали это, тоже были очевидны. Ну, были, конечно, материальные причины, заведомо материальные причины, потому что в Германии совершенно ясно было, какие большие расхождения между Востоком и Западом, что касается уровня жизни. Но это для многих, для части, это было главным. Но особенно если касаться интеллигенции, молодой интеллигенции, творческой интеллигенции, студентов, учителей – для них другие вопросы. Вот зажим, скажем, свободной мысли, невозможность высказываться, даже для тех, для которых социализм был убеждением, личным убеждением, но которые представляли себе социализм по-другому, как и я, как и мои единомышленники, как и мои родители, мыслили себе социализм как мировоззрение свободы, право свободно высказываться. И поэтому, вот, когда уже были события осенью, и мне предложили выступить на этом огромном митинге в Берлине на Александерплатце 4 ноября 89 года, где собралось полмиллиона народу, без полиции, без безопасности. Только, вот, журналисты, актеры, писатели организовали это со своей охраной. Мне предложили там выступить. Я долго колебался, потому что, конечно, совсем отойти от прошлого, 30 с лишним лет генерала органов безопасности – это казалось тоже невозможным. Но меня просили. И я там выступил. И я себя чувствовал тогда единым с этими другими, которые выступали с трибуны, причем главное требование этого митинга было – соблюдение прав, которые были гарантированы в конституции ГДР – свободы слова и т.д., но которых фактически уже не было. Т.е. для значительной части и протестующих во время осени – в Лейпциге особенно были эти демонстрации – но и для части тех, которые ушли через границу в Венгрию тогда или уходили через посольство в Западную Германию, в Праге были такие большие накопления, в других странах. Именно это чувство, что такое, совершенно, ну, я думаю, для большинства людей важное требование – высказаться, почувствовать свободу. Ну, и свободу, конечно, тоже передвижения. Т.е. то, что для большинства немцем и для большинства немцев Германской Демократической Республики Западная Германия – это была не чужбина, не другая страна. И для тех тоже, которые твердо стояли на позициях ГДР, но там были родственники, знакомые, т.е. потребность и общения, ну, и посмотреть, что там происходит. Конечно, многие бы, может, и не вернулись, но даже те, которые бы вернулись, им не разрешали это делать. Т.е. накопилось такое количество взрывчатки в умах людей, что это должно было где-то вырваться. Это произошло уже осенью.

НОВОСТИ

А.ЧЕРКИЗОВ – Как у Вас прошел день 9 ноября, включая ночь 10 ноября?

М.ВОЛЬФ – Да, ну, эта дата, конечно, незабываемая – 9-10. Хочется еще только коротко напомнить, что за несколько дней была эта огромная демонстрация в Берлине 4 ноября.

А.ЧЕРКИЗОВ – Да, на Александерплатц.

М.ВОЛЬФ – На Александерплатце, где я тоже выступал. Часть из тогда присутствующих освистала меня, потому что я высказался против того, чтобы глобально всех работников этого министерства сделали козлами отпущения за все, что произошло в прошлом. Но тогда у меня, как и у многих других, еще была иллюзия, что может наступить пора больших перемен, реформ внутри ГДР на социалистической основе, что может быть новая реформированная ГДР. Это было 4-го. А 9-го – это, правда, задним умом глядя – уже несколько дней спустя, все это ушло в царство иллюзии. 9-го у меня было, как вообще в эти недели, три разных мероприятия в Потсдаме, с выступлениями на основе моей книги, «Тройка», должны были быть чтения. Но уже события развернулись так, что для публики было не до чтения. Я выходил на трибуну, мне задавали вопросы, я отвечал, и в общем, это была горячая обстановка, очень горячая. Мы все были взволнованы, но о том, что произойдет вечером и ночью, еще никто не подозревал. Я вот, значит, утром был у студентов Педагогического института в Потсдаме, потом был у работников кино, потому что у нас в Потсдаме была киностудия, вечером тоже было мероприятие. И вот эти бурные дискуссии, вопросы, ответы. Вечером уже открывается дверь, кто-то просовывает голову и говорит: «Границу открыли». Как так, границу?.. Никто не понял, я не понял, но уже дело не дошло ни до каких дискуссий, вопросов, ответов, я быстро подвел итоги этого вечера, и говорю: «Надо посмотреть, что происходит». И мы с женой на своей машине вернулись в Берлин – тогда еще в обход западного Берлина, потому что для меня-то граница была… мы вообще не знали, что происходит. И когда мы проезжали уже внутри, подъезжали к центру Берлина, уже были такие, официальные переходы, погранпереходы, смотрим: толпы валят через мост прямо на запад. И…

А.ЧЕРКИЗОВ – И никто не стреляет, что удивительно.

М.ВОЛЬФ – Нет, ну толпы, просто… причем, ну, не одеты как следует – кто в шлепанцам, кто в чем. И после выяснилось, что многие про это уже слышали, не поняли, что к чему, не верили в то, что говорили, и решили просто посмотреть. Но раз можно идти, так и пошли до западного Берлина. И потом… ну, вернувшись домой, мы уже по телевидению, конечно, по всем каналам видели, что происходит и на границе, и уже в западном Берлине, и на Курфюрстдамме и т.д. И у меня в уме было, вообще, только то слово, что большинство жителей по телевидению или радио репортерам говорили - «Wahnsinn», «с ума сойти!». Т.е. сумасшествие, что происходит, уму не постижимо. И такое чувство было у меня. И хотя ясно было, что тут что-то произошло, что может коренным образом изменить ситуацию вообще в стране. Но первые впечатления были тоже чисто эмоциональные, потому что это, то, что произошло, действительно, для многих людей, это чувствовалось, это было какое-то чудо, облегчение.

А.ЧЕРКИЗОВ – Как Вы считаете, Шабовский сознательно сказал то, что он сказал? Или сделал ошибку, для себя неожиданную?

М.ВОЛЬФ – Ну, трудно сказать. Конечно, это было не совсем неожиданно, и то, что он знал – он знал больше, чем я, я уже не входил в какие-то организации или инстанции, которые решали тогда эти вопросы – знали, что что-то готовится в плане какого-то решения более свободного передвижения через границу. Я не думаю, что он отдавал себе полный отчет, когда он там пересматривал свои бумажки и на вопрос, вот, сделал этот ответ, что это означает свободный переход. Я не думаю, что в этом смысле он это сознательно…

А.ЧЕРКИЗОВ – По хронологии – вот, он, предположим, в 7 вечера выступает на пресс-конференции, объявляет, как бы, это, что границы открыты и что это происходит незамедлительно, сию секунду. И час берлинцы не верили в это – где-то с 8 до 9 вечера. Только ближе к 9 вечера они стали, значит, идти и проверять, правда ли это дело или неправда это дело? Вот так, по хронологии, был час… был такой час тишины.

М.ВОЛЬФ – Нет, конечно, потому что это была пресс-конференция, там было много ответов на многие вопросы и в том числе этот довольно туманный ответ на не совсем ясный вопрос. И видимо, сами редакции и газеты, и с телевидения, стали анализировать и прощупывать, а что же за этим скрывается? И… но сейчас это уже очень много и публикаций, и кинохроники, телевизионной хроники. Вот на этом погранпункте, Борнхормельштрассе, вот, где впервые пограничники, не зная, что делать, открыли границу. Есть рассказы причастных к этому – вот, коменданта этого погранпункта, есть рассказ Кренца и из Генштаба, отвечающего, значит, за военную часть этого дела, всех этих неясных тоже телефонных разговоров, но фактически решение было уже не принято. Т.е. без решения пошло так. Конечно, можно было бы еще давать какие-то команды, военные команды, закрывать, прекращать это. Но тут динамика – и предыдущая, начиная с октября, и уже в ноябре – произошла такая, что, видимо, никто уже не решился на крайние меры.

А.ЧЕРКИЗОВ – Т.е. я правильно понимаю, вот этот час – условно говоря, час – с 8 до 9 вечера, это был час перехода полноты власти от правительства ГДР и партийного руководства к народу?

М.ВОЛЬФ – Так можно…

А.ЧЕРКИЗОВ – Ну, Вы согласны со мной?

М.ВОЛЬФ – Да, можно так понимать.

А.ЧЕРКИЗОВ – Ну хорошо, Вы сидите дома, с женой, смотрите телевизор, получаете всю информацию… А Вам не захотелось пойти проверить?

М.ВОЛЬФ – Ну, значит, тут у меня, конечно, особая ситуация была, потому что против меня, как единственного из, вообще, более видных деятелей ГДР, существовал ордер на арест Генеральной прокуратуры Западной Германии. Потому что полагали, что я могу с чтениями книги – у меня были приглашения на Запад, и я даже высказался публично, в «Шпигеле» был такой заголовок, и я бы с удовольствием поехал бы в Штутгарт. Но это было в январе 89 года. И видимо, генеральный прокурор Западной Германии подумал, что он будет делать, если Вольф действительно появится, и значит, в итоге был этот ордер на арест. И потом еще запрет со стороны руководства ГДР выезжать. Т.е. мне попасть в этот самый водоворот, тем более, конечно, этот выход в Западный Берлин большого количества народу тоже был связан с некоторыми явлениями не очень приятными, когда хватали за бананы и… в общем, то, что многие не делали, но было достаточно, которые это делали, т.е… ну, попасть в это… меня бы сразу распознали и для… и телевидение, и все газеты были бы при этом, так что у меня такого особого желания не было.

А.ЧЕРКИЗОВ – Ну а ночью начинается разрушение Берлинской стены. Нет, вот в ночь с 9 на 10. Вот что удивительно – Володя не даст соврать – говорю с Шабовским… говорю: «Но ночью 10 бульдозеры стали сносить стену. Есть такая хроника». Он говорит: «Этого быть не может. Этого не могло быть. Все уважали границу в ГДР». Я говорю об этом сегодня с Кренцем. Я говорю: «Вот, ну в ночь с 9 на 10 бульдозеры разрушали стену». Он говорит: «Этого быть не может. Стену никто не разрушал». Я говорю: «Да люди сидели на стене и били ее на части. Чем могли, тем били».

М.ВОЛЬФ – Чем могли, тем били – это я могу подтвердить. Насчет бульдозеров я не могу подтвердить, что это в ту же ночь произошло. Наверное, позже.

А.ЧЕРКИЗОВ – Нет, это было, вот, под утро 10-го. Просто есть хроника. А уже днем 10-го приехал Ростропович с виолончелью, стал играть со стороны западного Берлина. Вот скажите мне на милость, почему эти партийные люди – я имею в виду Шабовского, Кренца – и сегодня, через 15 лет, не знают, что ночью с 9 на 10 ноября стену начали сносить? Объясните мне это.

М.ВОЛЬФ – Нет, это я не могу объяснить, потому что я сам тоже не могу подтвердить, что это именно так и тогда произошло. Я могу только так объяснить, как и для меня, если задним умом посмотреть. Для Вас, конечно, для работника телевидения, хрониста, это очень важная деталь, да?

А.ЧЕРКИЗОВ – Но я еще историк!

М.ВОЛЬФ – Еще историк.

А.ЧЕРКИЗОВ – Для меня тут уже важна не только деталь, но для меня важно установить факты.

М.ВОЛЬФ – Потому что если я для себя, я об этом в своих книгах потом уже и писал, и пишу. Если у меня 4 ноября еще была уверенность, что ГДР может существовать, причем на новых, на реформированных началах, то 9 ноября – это уже был конец. Хотя, конечно, еще почти год ГДР существовала. Так что и то, что произошло на стене, что там кололи, фактически стены уже не существовало, она уже имела…

А.ЧЕРКИЗОВ – Тоже, вот, Вы говорите… не только Вы, практически все мои собеседники, вот, за эти два дня, что я в Берлине, говорят… ну, с разными датами, правда, что ГДР могла существовать, что… Т.е. Вы говорите, 9-го я понял, нет. Крейнц считает, что она и могла бы и дальше существовать. Так же считает, кстати сказать, и Модров, который меня с Вами свел. Мне в 89 году было 34 года… 35 лет. Мой друг, директор московского издательства – я эту историю рассказываю в десятый раз – «Международные отношения», Борис Лихачев… ну, Вы знаете.

М.ВОЛЬФ – Он издатель…

А.ЧЕРКИЗОВ – Да.

М.ВОЛЬФ – …трех моих книг.

А.ЧЕРКИЗОВ – Да. Чудесный человек, с потрясающим немецким языком…

М.ВОЛЬФ – Передайте привет.

А.ЧЕРКИЗОВ – Обязательно. …влюбленный в Германию, все дела. Значит, август-сентябрь 89 года. Он гонит книжку, перевод на русский язык вышедшей у вас, в Берлине, книги «Социализм национальных цветов ГДР». Это статьи руководителей СЕПГ, которые, значит, переведены на русский язык, и он ее гонит, чтобы успеть хотя бы первые экземпляры дать советской делегации, в том числе, Горбачеву, чтобы те могли подарить эту книжку в Берлине. Т.е. он сидит на пяти телефонах и дает команды, чтобы книгу печатали спешно, спешно, спешно. Я сижу у него в кабинете и ржу. Он: «Чего ты ржешь? Чего, не понимаешь, чем я занят?» Я говорю: «Борис Петрович, вот Вы книжку издадите, и ГДР наступит п…ц». Он говорит: «Ты чего, больной? У тебя крыша поехала? Ты с ума сошел?» Я говорю: «До конца года стены не будет». Он говорит: «Помилуй, я тебя выгоняю с работы просто. Уходи домой и лечись». Ну, потом уже, когда все это случилось, я говорю: «Ну чего я говорил?» Он говорит: «Да». Вот что меня поражает – вот для меня события лета и сентября 89 года, когда, вот, немецкий народ пошел – я имею в виду граждан ГДР – для меня было очевидно абсолютно, что ГДР приходит конец.

М.ВОЛЬФ – Я могу Вам сказать, может быть, такой интересный момент. Когда вышла моя первая книга, «Тройка», в марте 89 года, причем это тоже было удивительно – в один и тот же день западно-немецкое и ГДР издательство издали эту же книгу.

А.ЧЕРКИЗОВ – Главное, что переводить не надо было.

М.ВОЛЬФ – (смеется) Переводить не надо было. До московского издания прошло больше года. Так Эгон Бар, ближайший советник Вилли Брандта, он об этом сейчас публично высказался и в одном телевизионном фильме, и в предисловии нового издания «Тройки», которое сейчас, в этом году, вышло. Когда он прочитал эту книгу, он спросил Вилли Брандта, а прочитал ли он «Тройку». Нет, он говорит, нет. «Ты обязательно должен прочесть. Если такой человек может написать такую книгу, ГДР может рухнуть буквально в ближайшие дни». Т.е. мне бы такая идея в голову не пришла. Но фактически, власти, настоящей власти, в то время уже не было. Т.е. то, что эта книга могла выйти, что я мог выступить с чтениями – правда, пытались… было специальное решение Политбюро, где было принято решение, что я не должен давать интервью западным газетам. Это после одного западного телевидения… Я давал эти интервью. Т.е. для меня самого было удивительно, что я был одиночка, фактически, борец в одном числе, но я мог добиваться, хотя министр обороны запретил мое чтение в главном политуправлении армии ГДР, я опротестовал это, и мне разрешили это сделать.

А.ЧЕРКИЗОВ – Фантастика! Руководитель службы внешней разведки ГДР становится диссидентом в ГДР!

М.ВОЛЬФ – Там меня и характеризовали в западных магазинах – в «Шпигеле» была большая рецензия на эту книгу, где тоже вот такого рода высказывание.

А.ЧЕРКИЗОВ – Вот что значит хорошее наследство.

М.ВОЛЬФ – (смеется)

А.ЧЕРКИЗОВ – Хороший папа, хорошая мама.

М.ВОЛЬФ – Нет, это, знаете…

А.ЧЕРКИЗОВ – У Вас же брат был гениальным летчиком.

М.ВОЛЬФ – Ну, я же в этой книге реализовал идею брата, который уже, потому что слишком рано скончался, уже не мог реализовать.

А.ЧЕРКИЗОВ – Он же очень молодым умер, по-моему?

М.ВОЛЬФ – Да. 56 лет.

А.ЧЕРКИЗОВ – 56 лет!

М.ВОЛЬФ – «Тройка» - это его идея была, по его идее я написал. Т.е. для меня тут много было в подсознании, даже не очень сознательно. Что эта книга была действительно воспринята, как призыв к другому обращению с инакомыслящими и т.д., терпимости, призыв к терпимости. У меня в уме никаких призывов не было, но они были в душе. Т.е. эта история – ведь там тоже и сталинских репрессий, которые в то время в ГДР при Хоннекере были абсолютно табуизированы. И поэтому это была первая книжка, где эта тема вообще обозначалась. Но то, что она могла выйти в 89 году, еще весной, когда, казалось бы, еще все сидят твердо на своих местах, что я мог выступить с чтениями, а чтения были… о чтениях потом работники районных отделов Госбезопасности писали отчеты, отчеты министру – вот…

А.ЧЕРКИЗОВ – Естественно! Господину Мильке.

М.ВОЛЬФ – Вот, это уже обозначало, что фактически, власть… в какой-то степени, уже было двоевластие – актеры… т.е. театр в Дрездене ставил пьесу Кристофа Хайна – ее фактически запретило Политбюро, потом Академия искусств…

А.ЧЕРКИЗОВ – А по-моему, он был вообще запрещен, хотя жил в ГДР…

М.ВОЛЬФ – Это Штефан Хайм, а это Кристоф Хайн – это автор-драматург. И она немножко на далекую историческую тему, но кажется не то, что имеется в виду. Т.е. в итоге она все же прошла на сцену, хотя политическое руководство уже не хотело. Т.е. весь 89 год – это означает не только осень, это все очень бурно потом произошло. Но основы вот этой жесткой власти, которая была, у нее уже никаких признаков демократии и социалистической, никакой не было. Она уже была подорвана.

А.ЧЕРКИЗОВ – Почему Кренц так быстро потерял власть? Он же был меньше месяца, по-моему, генеральным секретарем ЦК СЕПГ?

М.ВОЛЬФ – Ну, он немножко в обиде на меня, потому что считает меня одним из зачинщиков… то, что потом ЦК и вообще, члены партии уже высказали недоверие ЦК. Мне просто немножко трудно сказать, потому что у меня к нему были большие симпатии, и мы еще летом 89 года… я ему высказал – Хоннекер был в больнице или в отпуске – все свои большие сомнения и соображения по тому, что происходит в стране. Он, вроде, со мной согласился. В своих воспоминаниях он немножко по-другому это сейчас описывает. Т.к. по-моему, он просто не в состоянии был справиться с этими огромными событиями и переходом. Он еще мыслил… многое в его мышлении было в старых канонах.

А.ЧЕРКИЗОВ – Он сегодня сказал, отвечая на мой вопрос.

М.ВОЛЬФ – Да.

А.ЧЕРКИЗОВ – Вот на этот же самый. Он говорит: «Я мог бы не уходить с поста руководителя, но тогда в Германии, в ГДР, началась бы гражданская война».

М.ВОЛЬФ – Нет, это… ну, это может быть… и вообще, задним умом, конечно, многие и все… я, наверное, в том числе, на многое смотрят уже по-другому. Но фактически было так, что внутри партии СЕПГ, особенно на низах и в студенческой молодежи и интеллигенции, было абсолютно… было совершенное недовольство руководством партии во главе с Кренцом. Потому что он выступал все еще по старым канонам – руководящая роль партии, мы возглавили переход – то, что осенью. Все знали, что никакая партия, никакое партийное руководство не возглавляло этот переход. И тут, опять же, ножницы стали открываться между новым руководством во главе с Кренцем и низами партии – не только народом, и низами партии. Перед зданием ЦК были огромные демонстрации молодых членов партии. И вот, Гизи стал выступать. Т.е. уже отставка этого Политбюро и Кренца, это было уже требованием партии. И внутри центрального комитета партии уже было ясное понимание, что и вот началась новая такая волна, в которую я вдруг попал. Модров мне позвонил, пригласил, и мы создали этот самый, немножко самозваный комитет по подготовке нового съезда партии. Т.е. уже перехода от СЕПГ к ПДС, партии демократического социализма, в которой я участвовал. Я готов отдать Кренцу все должное и признать то, что он сделал уже очень поздно, слишком поздно по изменению руководства…

А.ЧЕРКИЗОВ – Но этот чрезвычайный съезд был уже в 90 году, по-моему?

М.ВОЛЬФ – Начался еще в конце…

А.ЧЕРКИЗОВ – 89-го?

М.ВОЛЬФ – 89-го. До 90-го года.

А.ЧЕРКИЗОВ – Спасибо!