Чтение нового рассказа «Маки Монте-Касино» - Интервью - 2006-11-19

Завела меня Ванесса Редгрейв. Решил я опробовать баню после реконструкции - на разжигу, как водится, старые журналы - пожелтевшее интервью с Ванессой Рейдгрейв. Намедни как раз по ТВ знаменитый «Балуа» Пантениони повторяли. Интересно рассказывают про жизнь, про судьбу. И вдруг - про евреев, пострадавших от фашизма – жертвы, мол, преувеличены. То есть холокост-то, в принципе, был, актриса не возражает, но как бы не очень, не весьма. Чувствую – не въезжаю. Перечитал. Все правильно – она, Ванесса, и фотка ее. С какого же, интересно, бодуна, культурная дама нагородила «за себя и за того парня»? Ведь при мозгах, и ведет себя достойно, в Чечню на старости лет поехала, не побоялась, фильм сделала. Стал справки про нее наводить. Оказывается, в молодые годы занесло ее по собственной воле в Компартию. Стало быть, барышня была нездорова, типа в памроках. Ну а в болести и не такое нагородить можно. Простим звезду. Другое я припомнил. Давным-давно возил я маму у Германию, на презентацию своей книги. Мама настаивала, чтобы я непременно купил себе белый плащ – двубортный, на осеннем подбое, осанистый. Помочь вызвался сын моей переводчицы. По дороге в магазин шустрый пацан сболтнул меня завернуть на пустырь, где он приторговывал подержанными автомобилями - предварительно вызнав, что в Москве я имею ветхие «Жигули». Через час, забыв про плащ, я выезжал на белоснежном дизельном «Мерседесе». - «Купил? - счастливо улыбнулась мама, закручивая на ночь волосы на бигуди, - Белый, как я хотела? Где он?» На следующий день возмущенная мама сорвалась в Москву, я же по программе поплелся в Мюнхен. На карте, возле Мюнхена, маленькими буковками значился Дахау – неужто тот самый? Конечно, мне туда. Но от переживаний в связи с мамой, я, видимо, не уследил за дорогой, и заехал в какой-то центр религиозного туризма - новотельные современные церквушки различного толка, туристы не галдят, степенно передвигаются. Вместе с посетителями зашел в маленький костел – органная благостная музыка, свечи. Потом в кирху – и там музыка, свечи. В миниатюрной синагоге та же программа. А в крохотной мечети даже не заставили разуваться. Что происходит? Сегодня – не суббота, не воскресенье. Может, праздник какой-нибудь всеобщий, типа экуменического? Подхожу к старшому в форме - «Ву ист Дахау?» - «Как в Дахау проехать?» Охранник удивился: «Хир ист - Дахау». Я опешил - «Как - Дахау? А где же? Где дыба, печь, где все, где бараки?» - «Тс-с, - охранник приложил палец к губам, - «нихт золяут»: «не шуми». Тем же пальцем указал на расположенный неподалеку невысокий продолговатый домик из светлого калиброванного бревна - «Даст их барак». Барак и внутри был такой же опрятный, как и снаружи: чистые нары в два яруса, на манер детских, солнце гуляет внутри по светлому полу, пряный запах свежего дерева. Смертью не пахло.

Оказывается, нацисты в конце войны лагерь разрушили, а после войны уже другие немцы его восстановили - но в ином, приглаженном виде - чтобы не вызывал излишних волнений души.

Мне повезло с женой. В Германии я выдаю ее за немку, в Скандинавии - за финку, в Израиле - за еврейку, в Польше – она полька. И мало того, говорит по-польски. Все – чистая правда. Так вышло по родословной. А коли так, то летом я посадил ее в автомобиль, на заднее сиденье - свояченицу, ибо они неразливное, двойняшки, и двинул в Польшу. Почему именно в Польшу? Ну, во-первых, в Польше жена не была 30 лет. Во-вторых, Польша – мечта моего детства. На той заре я носил мешающие зрению дымчатые очки без диоптрий, как у Збигнева Цыбульского в «Пепле» Анджея Вайды, без особой нужды поехал зайцем в одном вагоне с якобы любимой одноклассницей Милкой Лекимсон. Кроме того, я был толстый, но и Цыбульский в последних фильмах был не заморыш, однако любим красивыми девушками, что давало и мне реальные шансы и в дальнейшем.

С женой меня познакомил опять-таки Анджей Вайда - виртуально. На дворе стоял безнадежный 1972, а в кинотеатре «Мир» шла ретроспектива фильмов Вайды. В последний день, на позднем сеансе «Пейзаж после битвы». Зал – битком. И вдруг объявляют - сеанс отменяется. Но случилось небывалое - из зала никто не ушел. Сидели три часа. И козлы сверху не выдержали характер, запужались – показали фильм ночью Я там был. Через много лет выяснилось, что и жена была в том великом сидении. Интерес к Польше разрастался: как осталась жива, несмотря на разделы? Как, небольшая, смогла победить советскую Россию в 20-м, когда даже опытно организованные белые проиграли красным? Почему Мировую войну Сталин с Гитлером начали именно в Польше? В школе этому не учили, а дома было не до Польши. Дальше - больше. «Солидарность», под «амофорум» Папы Римского вдребезги разнесла Берлинскую стену и прилегающий к ней коммунизм - короче, если бы не Польша, меня бы не опубликовали - я перед ней в долгу.

В Италии редактор моей книги оказался полонистом, а его красавица-жена – очень близкая знакомая легендарного Адама Михника, о котором я знал тогда мало, но от нее узнал больше. Знаменитое трио Адам Михник-Яцек Корань и Кароль Мадзилевский вырабатывали идеологию «Солидарности», ее интеллектуальное обоснование. В последний раз Михника посадили, буквально вырвав из объятий очаровательной итальянки.

Свой особый интерес к Польше был и у моих двойняшек: они мечтали по старым фотографиям отыскать в Варшаве могилу прадеда, Бернарда Ляуэра. На обороте одной, где прадед-банкир был снят с сигарой, кто-то из его внуков нацарапал карандашом «буржуй». Кроме того, я возмечтал заиметь избушку где-нибудь на Мазурах - с одной стороны, Европа, с другой –Москва под боком. И, конечно, хотел увидеть своим глазом Освенцим, и глазами Ванессы.

В Польше я, в общем-то, не был - ели не считать спешную проездку через нее на авантюрном «Мерсе» 15 лет назад. Кстати, как я его нелепо купил, так и загубил – в лютую новогоднюю ночь на даче забыл разбавить солярку в бензобаке керосином – на праздничном столе был другой керосин – неправильная солярка на морозе преобразовалась в парафин, и парафин запаял двигатель, и на веревке «Мерс» убыл из моей жизни, к великой радости садовых товарищей.

По обеим сторонам дороги оголтело цвели маки. Телеги на шоссе исчезли. В ухоженных полях урчали трактора. За ними неспешно расхаживали аисты и пешеходные птицы помельче. Польша была завалена клубникой - цена трускавки в конце июня спустилась до 10 рублей. Так же изобильно и дешево обстояло и с прочими харчами. Женщины поголовно переоделись в унисекс, и перестали краситься, красивые девушки пропали: то ли познав свою истинную цену переехали на более выгодные места жительства, то ли перемещались исключительно в авто. Женщинам, оставшимся на виду, как и прежде, целовали руки. Зато появилось много бомжей, пьяных, но чрезвычайно дружелюбных, Впрочем, благорасположены к русским и трезвые поляки – ибо подлянки от нас больше не ждут. Оно и понятно – теперь мы всего лишь виноватые за грехи отцов туристы, к тому же, небогатые. Богатые плывут в другие края. Более того – нас жалеют: у них к услугам весь Евросоюз, а у нас Кука с макой.

Молодняк в Польше повсеместно – в поездах, автобусах, на травке, тычит в книжку пальчик – учится. Образованных ждет все тот же Евросоюз. Впрочем, и в самой Польше работы хватит – несмотря на безработицу в 14%.

В Варшаве мы остановились у родни. Мурка – биолог, ей 80, но, учитывая мой интерес бывшего могильщика, в первый же день повезла нас на три кладбища – простое, военное и еврейское. На простом у нее муж и мать, на военном - шурин и кузина, жертвы Варшавского восстания. Восставшим отвели большой участок, там они и лежат, под простыми березовыми крестами – в большинстве молодые, начиная с 16. Лежат и совсем крохи, по 11-12 лет, санитарки-связистки - Марыся, Крыся, Уля. Лежат дисциплинированно, по отрядам. У отрядов смешные клички: «Зоська», «Парасолька» - то есть, «Зонтик». Даже у начальства кликухи несерьезные - «Медвежонок» - генерал Окулицкий, «Лев» - генерал Комаровский, «Стрела» -генерал Равецкий. Очень надеялись дети на помощь взрослых, наблюдавших за ними в августе 44-го с другого берега Вислы – пологого, не забранного камнем, удобного для переправы. Восемь дней отчаянно воевала детвора под командованием генерала Берлинга. Но помочь им приплыл ночью, нарушая приказ, лишь польский взвод, входящий в Армию освободителей. Потом восставших немцы зачистили, и недобитые уходили вонючим каналом Анджея Вайды. Советская помощь быльем не поросла – о ней помнят намертво.

На еврейском кладбище у Мурки бабушка, которую внучка привезла в рюкзаке из Москвы. Бабушка до войны подалась из Польши в Россию, вслед за зятем, мечтавшим вместе с молодой женой строить социализм. Для начала в Москве построили Мурку: отца Мурки мои двойняшки разыскали по расстрельной книге на Донском кладбище, на небольшой клумбе под вывеской «Захоронение невостребованных прахов». А в соседней клумбе, на «Ельнике №2» - Лаврентий Павлович Берия с дружбанами - Меркуловым, Диканозовым, Гоглидзе, Меньшиковым, Владзимирским и Кабуловым. Когда хоронили этих, в декабре 53-го, на ворота вывешивали объявление: "кладбище закрыто на спецобслуживание".

Мать Мурки отсидела положенное, и в 45-м, с помощью Ванды Василевской, чудом вернулась в Польшу. Мурка окончила биофак МГУ, сожгла отболевшую бабушку, и в 1947, забрав урну, сменила родину на родину. Когда умер Сталин - Мурка, тем не менее, плакала: из песни слов не выкинешь.

Идея с покупкой домика в Польше рассосалась сама собой - в связи с приходом к власти пухлых братьев-близнецов, по-местному – «Ксероксов». Когда-то я так же разбежался было купить избушку в Белоруссии на озере – раки, рыбы, лес, грибы – местные товарищи вовремя отговорили - а то Тятя белорусский показал бы мне сейчас раков.

В Польше я собирал сплетни: как живете? Как животик? Не болит ли голова? Голова у поляков от нас не болит. Не боятся даже грядущего наказания газом за сочувствие Украине. И Европе особенно не завидуют – ну, даст Россия послушным странам газ по морю, а Европе все равно нужно в 10 раз больше, да и затеи начетистые – вон, в Турцию газ провели, а окупается плохо. А богатые страны тем часом вовсю водородный двигатель разрабатывают. Процесс пошел – Норвегия уже городские автобусы на водородной тяге гоняет - то-то смеху будет и у нас, и у арабов, когда мир на водород пересядет.

Главный же мой польский интерес – глубинка. Простой народ, сельская жизнь. В Польше - два миллиона фермеров. Небогатых - половина. Среди небогатых - 30% бедных, бывших колхозников, обанкротившихся после освобождения. Богатые богаты по общеевропейскому ранжиру - мне они не интересны, я их видел. До бедных я, к сожалению, не добрался. А вот у польских фермеров-середняков поел-попил. Середняк - это десяток гектаров земли, скотина, трактор, автомобиль, каменный домик, думка-мечта прикупить на будущий год еще землицы. Середняка победнее я отыскал в небольшом городе Ловиче, в Праздник Тела Господня. В этот день крестный ход идет по всей стране - всюду выставляют алтари, несут хоругви. ВЛовичах, от мала до велика, празднично одетый, шел поклониться Спасителю. Ничего подобного я в своей жизни не видел. В этот район добирались по улице против шерсти, и смотрели в лицо Польше: это была не толпа. Это была нация, победить которую не реально. И как звучало слово Папы во время «Солидарности» - было ясно без слов. Праздник мы закончили за столом пана Рышика – он снял парадный костюм, белую рубашку, переоделся, и сразу стал обычным, не шибко грамотным, крестьянином - с незагорелой лысиной, весьма беззубый. Дед был прост до такой степени, что порой спал в том же сарае, где резал свиней. На деликатный зачин не было ни сил, ни времени - Рышик, ты на черный день бабки копишь? Дед слушал невнимательно – он сосредоточенно разливал алкоголь собственной выработки, без труда обхватив пузатую бутылку корявой, задубевшей клешней. Жена перевела. Дед удивился: « Для чего пенензы ховач?» - «Ну, там дом сгорит, неурожай, болезнь?» Дед засомневался, что я - известный писатель - вопрос был явно не по разуму, но ответил: «Да спиченья мам». «А рэкет наедет, чем откупишься?» - Цо то знаци?» - не понял дед. - «Да, счастливый ты, Рышик» - вздохнул я. «Ну, а если мы тебе зимой нефть-газ отключим?» - жена дальше взмолилась: «Не могу больше переводить, отпусти душу на покаяние». Рышик повел меня в подвал одного, без толмача, показал отопительный прибор с компьютером, работающий на бензине, угле, солярке, плоть до опилок и прессованной соломе. «А машину – тоже соломой заправлять будешь?». «Поцом мне слома? Спиритус с кукурузой». «А почему ты крест не носишь?» - «Не треба» - он постучал себя по сердцу: «Ту бога мам». Но я достал-таки его - «А за кого ты, дедушка, голосовал?». Тут дед спохватился, даже покраснев сквозь загар - «За Качиньского».

Польские близнецы-Качиньские - тоже неразливное. Один – президент, второй - премьер-министр. Братья клеймят либералов, не любят богатых, тоскуют по цензуре. Душит газету «Выборча», главный орган польской перестройки, вместе с ее редактором, Адамом Михником. Обещают повысить национальное, увеличить экономическое - все неопределенно, все знакомо. И что интересно – народ постарше и поплоше на посулы покупается - и это знакомо.

Жизнь в Польше выруливает, но медленно, и ждать надо. Ждать народ не хочет. И вот тут-то…

Неподалеку от Варшавы есть очаровательный старинный городок, Торань. Там – радиостанция «Мария», где ведет передачи отец Тадеуш Рыдзек. Слушателей у него миллион, из них один процент молодых, остальные – старше 60 лет. До поры до времени радио «Марии» пело в унисон Ватикану: «Свобода-братство-демократия». Но Папа слабел, и со временем «Мария» сменила тон: «Антисемитизм-ксенофобия-нетерпимость». Папа «Марию» не жаловал, а вот деда Рышика радио-ксендзы охмурили. В итоге осенью 2005 Рышик выбрал себе президента. Я завел было культпросвет

- Ведь тебе, Рышик, свободу, землю, свет, свиней дала «Солидарность», Ане братья Качиньские.

Дед от такой неправды замотал башкой

- Свиньи были до «Солидарности».

Ну, пускай - свиньи – согласился я. Папа приехал к вам в Польшу в 1979, Валенса пожаловался папе, что коммуняки вконец оборзели, и докеры намерены прекратить беспредел. Папа забеспокоился, как бы не случился 70-й год, когда на Гданьском мосту расстреляли бастующих. Но Валенса с ребятами были непреклонными. Папа согласился похлопотать, и пригрозил Брежневу поставить под ружье весь христианский мир, если генсек сунется оказать очередную братскую помощь. А в Гродно уже начали стягиваться войска. И Брежнев испугался. Папа, правда, потом получил за это пулю.

Для наглядности я приплел свой стройбат – наша рота тогда вышла ночью полуголой на плац, биться с другой ротой – блатной и несправедливой. Верховодил нами здоровенный кузнец, Сашка Конь. Сашка с лопатой в руках истошно орал

- Не бзди, пацаны.

Но мы испугались, побежали. А вот «Солидарность», под водительством Папы, не испугалась, и победила. Да Папа ваш, кстати, тоже был кузнец.

- Пан Войтылло не был ковалем - он в каменоломне працовывал.

- Ну, тем более, - сказал, - он сначала камень ломал, а потом на тех камнях Польшу поднял.

Про «Солидарность» Рышик за четверть века подзабыл, к Леху Валенсе у него, как и у большинства поляков, обыденные счеты. Больше я деда не мучил – его теребила внучка, тянула к жеребенку, родившемуся накануне.

Из зарослей маков возле забора истошно прокричал одурманенный дикий фазан, по его команде в голубое небо с треском поднялась белоснежная стая породистых голубей, до того беззаботно разгуливающая по двору - аудиенция закончилась.

Могилу прадеда на полонском кладбище мои двойняшки не отыскали. Я повел их утешать в кафе.

- Мурка вот привезла бабушку в Польшу, а наша бабушка так и не вернулась на родину, - кручинились сестры. Я напомнил им, что их бабушке Хелене несказанно повезло – она осталась жива, и даже не сидела, хотя была не только женой расстрельного дедушки, не только невесткой его расстрельных братьев, ее зятем был сам Карел Радек. Кроме того, в близкой родне числился и Мартов Юлий – тот самый. И не вернулась она в Польшу по своей воле – до 1962 г. ждала пропавшего без вести сына. В последнем письме с фронта он сообщил ей, что идет вечером подбивать у немцев танки, и просил прислать варежки с двумя пальцами. Бабушка рукавицы сыну выслала, и сделала выговор за русский язык – в письме, мол, много шибок. Фотография Тадика так и стояла на ее письменном столе рядом с Лениным и репродукцией Моны-Лизы.

Потом мы гуляли по Варшаве. Из открытого окна за нами тихо наблюдала пара – к седой щеке пожилого пана плотно прожималась узкая голова таксы. Пан помахал нам рукой, тряхнула ушами и такса.

Дома мы помянули родню. Мурка уточнила дальнейший маршрут - Гданьск-Познань-Краков-Закопане.

-Кстати, Сережа, не забудь - в Сопоте, под Гданьском, живет Валенса.

В Гданьск на встречу с нами прилетел из Стокгольма мой друган, Сереня Карлов. Мы родились в одной коммуналке с разницей в полгода. Сереня был рыжий, уроков не учил, целыми днями гонял во дворе футбол, но всегда был отличником. Меня в футбол не брали за толстоту, лишь изредка разрешали стоять на воротах. Потом футбол вытеснила поэзия – Щипачев, Асадов, Игорь Кобзев. На нас неотвратимо наваливалась половозрелость. Мы читали стихи о любви, и тихо всхлипывали. Потом разбрелись, снова нашлись. За это время Серега с успехом успел окончить педвуз, отработать 5 лет в Якутии учителем русского языка, литературы, математики, географии, труда, физкультуры. Вернувшись в Москву, он работал на радио, в литературной редакции, а вечерами мы отдыхали. Сереня играл на гитаре, каждый отдых непременно дополняя новой песней. Интересное кино – денег не было, свободы не было. А счастье было. Потом Сереня уехал в Швецию, где вещает по радио по сей день.

Сереня приехал из Стокгольма веселый, седатый, румяный, гладкий, чемодан на колесиках - ну, интурист. Но почему-то без гитары, оговоренной загодя. В гостинице Дома актеров гитара отыскалась. Но Сереня гитару, видимо, подзабыл, и пел, спотыкаясь. А мы забыли, что хотели побывать в Гданьске, на знаменитом мосту, известном опять же, по фильмам Вайды «Человек из мрамора», где в 70-м режим стрелял в народ. И наутро поехали в Сопот, в надежде встретить Леха Валенсу.

Валенсу мы не нашли. Оказавшись на улице героев Монте-Касино мы, конечно же, спустились в ресторан, где безуспешно пытались пускать рюмки с водкой по стойке бара, как это делал Цыбульский в фильме, поджигая их. А Сереня так же безуспешно пытался вспомнить песню «Маки на Монте-Касино». Молодой бармен в ситуацию не врубался, и попросил прекратить безобразие. Сестры вступились за нас, и спросили, где живет Валенса. Бармен удивился: «Разве он не в Париже?»

На память я купил себе перстенек с черным агатом. Мне вспомнилось, что Цыбульский тоже носил колечко. На обратном пути камешек выпал, оказавшись пластмассовым. В Варшаве ювелир камушек вставил на место, попросил в Москве не разоблачать польскую ювелирию.

В Освенцим я поехал один. На воротах: «Арбайт махтфрай», в переводе «Труд освобождает». Действительно, освобождает – от жизни. Лагерь мученичества был основан в 40м году для польских политзаключенных. Со временем в ход пошла вся Европа, в основном – евреи. За 5 лет истребили полтора миллиона. Узников встречали с музыкой. Отбирали скарб, стригли, раздевали, снимали очки, протезы, загоняли помыться, изымали дорогие зубы, и в печь. Пепел – на поля. Безотходное производство. Между началом и концом, если повезет, тяжкая и продолжительная работа. Но просчеты все-таки были – некоторые выживали. Выжил и дядя Мурки, Север, архитектор-еврей. Его жена, полька, ведомая Промыслом Божьим, после войны, пока Север был в лагере, немалыми подношениями выкупала мужа у смерти. И выкупила. Он еще долго после смерти работал, и даже поднял из Одера знаменитый висящий Грюнвальдский мост. До конца своих дней хохмил, выпивал, и другим наливал. Радовался жизни. Про Освенцим рассказывал редко, и не героическое. К примеру, как он хотел в лагере на электрическую проволоку пойти – чтобы потом съесть. Товарищей по Освенциму, с инвентарными номерами тушью выше запястья, у него было пятеро. Они любили друг друга, мило пьянствовали, и все время смеялись – чувство юмора, спасшее их тогда, и сейчас продлевает им жизнь.

Своих детей у Севера не было. Он умолял моих двойняшек выйти замуж за поляков – ну, если не целиком, то хоть наполовину. Пусть одна хоть в Польше останется. И очень удивлялся, когда юные девы собрались в Освенцим - зачем вам туда, у вас что, своих лагерей недостаточно?

Страшен Освенцим. Но я вспомнил другой музей под открытым небом. Давно, когда меня не печатали, «Новы мир» для поддержки предложил командировку на выбор. Я хотел на Сахалин, но журналист Александр Нежный отсоветовал – только Уренгой - мол, не в «голубом золоте дело» - уточнил он. От Надыма до Уренгоя Нежный наказал мне ехать 250 километров на трубовозе, вдоль Мертвой дороги. Знаменитый очерк Александра Побожева «Мертвая дорога» в «Новом мире» я читал, и послушно полетел в Надым.

В Уренгой добирался всю ночь по зимнику. На ухабах фары трубовоза выхватывали очертания приземистых запущенных поселков вдоль дороги. Поселки цеплялись один за другим. Я заснул. Только утром я понял, почему мне было велено не лететь, а именно ехать - зимник шел вдоль Полярного Круга, почти касаясь той самой Мертвой дороги. Прокладывали ее зэки. В 49-м, Сталин, сдуру, задумал связать Салехард с Игаркой железной дорогой. Расстояние – как от Москвы до Бреста. Концы дороги срастить не успели - Сталин умер. Дорогу бросили, ни разу по ней не проехав. В тундру она уйти по сию пору не может, попираемая Вечной мерзлотой, укрепленная арматурой из человеческих скелетов. Полусгнившие ребра шпал так и лежат поверху. Сопровождающие дорогу поселки-зоны, растянувшиеся на сотни километров – лагерь голимой смерти. Ибо минус 60.

Соревнование по мученичеству неуместно, но все-таки: в Освенциме за пять лет уничтожили полтора миллиона. Чужих. А сколько за те же пять угробили, вернее, урыли здесь, и своих? Может быть, Ванессу Редгрейв, перед тем, как она сделал свой странный вывод относительно душегубства, занесло сначала на Мертвую дорогу, а потом в благостную пастораль, Дахау? - тогда действительно: Холокост может показаться не запредельным.

Сравнивать злодеев, конечно, нельзя - и Сталин, и Гитлер – оба хуже. На жутком пространстве от Чукотки до Испании, где был сплошной лагерь мученичества, уже не разобрать, где, когда, кому было хуже. Не будем беспокоить мертвых. Тем более, что у бога мертвых нет.

Напоследок в Варшаве я встретился с Михником. На встречу с ним я взял своих спутниц-двойняшек, неучтенных протоколом. Адам, заикаясь, рассмеялся - «У нас своих «Ксероксов» мало, ты еще привез?».

Огромная его квартира была завалена книгами, казались они даже на потолке - во всяком случае, так отражались на стеклянном круглом столе по середине гостиницы. И фоты - с Папой, Валенсой, Вайдой. Предполагаемого умного разговора, слава богу, не возникло с самого начала. Михник спросил, какую кухню предпочитают дамы. Барышни замялись.

- да они, понимаешь, вегетарианцы - виновато промямлил я - им какой-никакой ботвы.

- Понимаю, - сочувственно кивнул Михник - и у нас с Близнецами проблемы.

В переполненном ресторане Михнику сразу накрыли стол, и на нас по блату смотрели с почтением. Михник заказал мне качку, то бишь, утицу. Я ожидал крылышко, в лучшем случае, ножку, и лихорадочно старался не забыть вопросы. Принесли сначала борщ с пампушками, затем утю. Качка оказалась мастодонтом на полстола. С политикой было окончательно завязано. Выяснилось, что отец Михника знал деда моих двойняшек. Они напомнили Адаму, что мать Мурки, стоматолог, чинила ему, 15-летнему, зуб. И придя, домой сообщила семье, что мальчик, который был у нее сегодня на приеме, необыкновенный, и обязательно прославится. Михнику сообщение понравилось, и он поскреб затылок –

- Мурка… Мурка… Мать ее не Мариной звали?

- Марина Проборова.

Память у Михника оказалась феноменальной. Вокруг Муркиной матери и моих двойняшек он еще навспоминал тьму людей, их биографии, массу необязательных, очень интересных подробностей. Исподволь вплелась-таки неизбежная, пропади она пропадом, политика, и всяко-разное. Михник – историк по образованию. Кроме того, он лично творил историю Польши, последнего уникального периода. Того самого, который подтолкнул мое поколение к жизни. Это он, Адам Михник, сотоварищи, невосстановимо порвал пасть мировому коммунизму. Я всячески провоцировал его сделать политический вывод, дать решительную оценку польской ситуации. Короче, разводил на кухонный московский базл. Михник только хмыкал, на подначку не покупался. Даже очевидны, выгодные для себя по сиюминутному сюжету выводы не делал – если не был уверен в их стопроцентности. Вот уж действительно, - Прасковья Адамовна тетка, но правда –мать. Ради красного словца он жалеет не только мать и оцта, но даже и очевидных врагов. Историк, ничего не попишешь.

К 60 годам Михник привык к своему изъяну, и заикался громко, не стесняясь. Ему явно было не очень интересно с нами – он часто отвлекался на треп с официантом. А больше всего, наверное, Михнику сейчас хотелось домой. Но я не мог упустить момент

- А ведь это не ты меня, Адам, а я тебя поить должен. И гусями кормить - сказал я в начале застолья.

- Для чего? – не въехал сразу Михник

- ну, ты же меня опубликовал. Я не стал разжевывать – было интересно, поймет ли сам.

Михник почесал репу

- Не розумим? А, понял – так.

- Скажи мне, пожалуйста, как же у вас вся эта муть вышла с «Ксероксами» - все-таки у вас и «Солидарность» была, и Папа? Близнецы-то почему всплыли?

Адам устало пожал плечами:

- Караван устал.

- Караул – поправил я его.

Михник усмехнулся -

- И караул, и караван.

- И надолго перекур? - спросил я его под самую завязку.

- Лет пять - не больше.