Питер Гринуэй - Интервью - 2005-06-22

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Спасибо ММКФ, который всегда в наш город приглашает замечательных гостей и участников. Один из них сегодня здесь, в этой студии. Английский кинорежиссер Питер Гринуэй, добрый день, рады вас приветствовать здесь в Москве и в студии «Эха Москвы», в частности.

П. ГРИНУЭЙ – Спасибо, что пригласили.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Кстати, вы не обижаетесь, когда вас называют английским режиссером или, наоборот, британским? Вроде бы у вас родина – Уэльс, а в Великобритании довольно трепетно относятся некоторые люди к району происхождения.

П. ГРИНУЭЙ – Поскольку Британская империя существует уже 300 лет, эти все враждебные настроения благополучно умерли. На футбольном поле, правда, антагонизм еще остается.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Вы на уэльский язык не переходите или на то наречие, которое так сильно отличается от английского языка, а в последние годы еще более стала серьезной тенденция к тому, что уэльсцы, валлонцы говорили не так, как англичане?

П. ГРИНУЭЙ – Надо иметь в виду, что моя мать была валлийкой, но в 4 года я уехал из Уэльса, воспитание получил в Лондоне. Конечно, язык я немножко знаю, он вам сейчас продемонстрировал, произнеся эту фразу замечательную, а что касается Уэльса, да, и валлийского языка, его называют прикельтский, естественно, кельтская группа, до римского еще завоевания, это древний язык. Страну называют страна песен, и по-прежнему там очень много сказочников, люди верят в мифологию и т.д.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – О языке если вести разговор, поговорить немного о кино, почему бы не снять, например, какой-нибудь очередной исторический фильм о каком-то историческом персонаже, например, из древней итальянской истории, и сделать фильм, как Мел Гибсон, не на арамейском языке, а на латинском?

П. ГРИНУЭЙ – Историческое кино – это, в принципе, то, что меня интересует, хотя надо сказать, что исторические фильмы по большей мере чрезвычайно плохи. И наше вообще кино как машина фантазий, она совершенно несовместима с реальностями жизни. Кстати сказать, мой следующий проект будет о Рембрандте, чье 400-летие в будущем году будет отмечаться. И вы вполне могли бы назвать, наверное, мой проект историческим, но если… он не будет стоить выеденного яйца, если не будет прямой связи с 2005 годом. Интересно, что вы упомянули Мела Гибсона, потому что когда-то, довольно давно, я собирался снимать фильм о страстях Христовых, о бичевании Христа, это был бы такой садо-мазохистский фильм, но тогда я не нашел ни денег, ни актеров. А теперь уже слишком поздно. И боюсь, что если бы я снял то кино, я бы оскорбил Ватикан гораздо больше, чем это сделал Мел Гибсон.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Но я надеюсь, что поклонники работ великого фламандца, о котором вы собираетесь сейчас снимать фильм, они не будут расстроены и разочарованы его образом, который вы собираетесь представить на экране?

П. ГРИНУЭЙ – Надеюсь, что я их не разочарую, когда касается рассказа о жизни художников, а, в данном случае, о жизни Рембрандта, надо иметь в виду, что у него была чрезвычайно богатая семейная жизнь и сексуальная жизнь, и в частности, я буду говорить о его картине «Ночной дозор», которая висит в амстердамском музее. Это чрезвычайно загадочное полотно, существует масса версий, и мне придется распутывать этот клубок.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Это будет картина в стиле популярных ныне книг «Код да Винчи», «Ангелы и демоны»?

П. ГРИНУЭЙ – Нет, я думаю, что никакой здесь связи нет, потому что если говорить о «Коде да Винчи», это, во-первых, книга. Во-вторых, на мой взгляд, это, скорее, такой издательский успех, это издательская раскрутка и т.д. И вообще это переписывается один и тот же сюжет много-много раз, ничего здесь нового я не нахожу. В моем случае речь пойдет о буржуазной политике 17 века, в частности, о взаимоотношениях художника и патрона, художника и клиента. Надо сказать, что в те времена эти отношения были очень близкими и хорошими. Сюда можно также включить и зрителя, и поэтому любопытно проследить, как это соотносится с сегодняшним днем. У меня есть вполне безнадежная мечта сделать этот фильм с русскими актерами, но не знаю, смогу ли я, во-первых, найти актера на роль Рембрандта, как это вообще может сложиться.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Но русских актеров вы приглашали, в частности, для съемок «Чемоданов Тульса Люпера», однако в Венеции, когда картина была показана, там никто из наших звезд себя на экране не увидел. Почему, куда вы дели их?

П. ГРИНУЭЙ – Имейте в виду, что это 7-часовой фильм, и я не могу заставить людей просиживать столько времени в кинотеатре, поэтому пришлось разделить это на три части. Вообще, фильм охватывает период 60 лет 20 века, противостояние Восток – Запад, первая часть – это период до второй мировой войны, вторая – до, условно говоря, до начала детанта, а третья, третий фильм уже отчасти смонтирован, кое-кто на Западе его посмотрел, но сюда я еще не привозил, поэтому просто подождите.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Т.е. в той части фильма или в той его версии, которая, я знаю, сейчас привозится в Москву, мы увидим знакомые нам лица?

П. ГРИНУЭЙ – Да, вы увидите и знакомые лица, и вас ждет большой сюрприз, потому что вы услышите очень знакомые русские голоса.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Я напомню, что сегодня у нас в прямом эфире, мы продолжаем этот разговор, знаменитый кинорежиссер, гость, почетный гость ММКФ Питер Гринуэй. Вернемся еще немного к истории, тем более я почитал немного вашу биографию. Вы родились в начале 40-х гг., можно про вас сказать, что вы дитя военного времени, а сегодня в России отмечается день памяти и скорби, 22 июня, день начала Великой отечественной войны. Когда вам было совсем немного лет, фашистская авиация бомбила и Лондон, Ковентри, другие британские города. Почему военная тема, судя по вашим работам, не является для вас не то, чтобы любимой, но темой, с которой вы работаете?

П. ГРИНУЭЙ – Можно даже уточнить, я дитя урана. Любой человек, который посмотрит первые пять минут «Тульса Люпера», поймет, что это все связано с войной. Моя автобиография началась, действительно, на первых воспоминаниях о военном времени. И в фильме, который закольцован, и начало связано с войной, и конец фильма, поэтому война становится, сопротивление ей становится метафорой. Для меня мое воспитание, оно во многом было сформировано поствоенными годами, противостоянием, как я уже говорил, Востока и Запада, Кеннеди и Хрущева, 63-й год – это антивоенные выступления, еще надо сказать, что я ведь не документалист. Каждый режиссер снимает, что бы он ни делал, все равно о самом себе. И когда Ридли Скотт снимает «Гладиатора», вы же не будете говорить, что это о падении Римской империи. Это все равно метафора. Касаясь моего фильма, да, он связан, в центре находится метафора урана, 92-й номер в таблице Менделеева, это такое магическое число, поэтому у нас 92 чемодана, 92 персонажа, 92 эпизода.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Можно ли, может ли художник изображать такое событие, как война, делать его красивым и в чем-то по-художественному привлекательным? Наверное, только тогда можно продать свой продукт. Или же нужно показывать весь ужас и кошмар того, что происходит на войне, но тогда, может быть, тебе будет трудно продать это? Я говорю, в данном случае, имея в виду, если угодно, гражданскую позицию художника.

П. ГРИНУЭЙ – Вообще это довольно циничный вопрос, довольно часто кино бывает, предлагает нам насилие и т.д., с большим размахом. Мы не будем ругать за это только Голливуд, вспомним Толстого, как он изображал войну, там тоже хватало таких, довольно много страшных сцен. Что касается меня, то в моих фильмах да, много унижений человека, много страшных вещей. Но, в отличие от некоторых художников я очень ответственно подхожу к сценам насилия. Например, Тарантино заливает экран кровью, фактически за это никак не отвечает, т.е. ему все равно, что зритель получит от этого удовольствие, это главное. В моем случае, кто-то сказал – а если бы Питер Гринуэй снимал фильм про Микки Мауса. Если бы я снимал фильм про Микки Мауса, вы знаете, его там бьют кирпичом по голове, а в следующем кадре он вскочил и побежал, как огурчик, если бы я снимал фильм про Микки Мауса, то после такого удара он оказался бы в госпитале. Шесть месяцев бы отлеживался, а потом еще прооперировали его на мозге.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Последний вопрос. У нас осталась одна минута, к сожалению, 7-часовые «Чемоданы Тульса Люпера», может быть, пора заниматься мыльными операми уже по хронометражу? Или же телевидение, еще новые технологии, скажем, Интернет – это враги, которые убивают кинематограф?

П. ГРИНУЭЙ – Вообще надо иметь в виду, что любая новая технология вызывает к жизни новые художественные формы. На мой взгляд, кино в традиционном понимании слова умерло, оно основано на формуле, на повторяемости, я вам даже могу сказать точную дату, когда оно умерло, 31 сентября 1983 г., когда Заппа изобрел пульт управления. Это созерцательная форма, когда человек просто пассивно сидит, поэтому да, нужны совершенно новые подходы, и интерактивность, и мультимедийность как раз являются альтернативой. Интересно, что вы вспомнили про мыльную оперу, мы как раз привлекли к нашему проекту японскую фирму по изготовлению мыла, поэтому мыло тоже у нас будет. А вообще, тут 92 DVD, веб-сайты, использование телевизионной техники, телевизионный сериал, это огромный проект, привлечение композитора Филиппа Гласса и т.д. И заканчивая, я скажу, что сейчас новый такой феномен появился, ви-джей, в отличие от ди-джея, которые имеют дело со звуком, ви-джеи имеют дело с изображением. Я сейчас в Амстердаме затеваю одно интересное дельце и обращаюсь ко всем в Москве, если у вас есть дискотеки, пригласите, и я привезу «Тульса Люпера» и покажу.

В. ВАРФОЛОМЕЕВ – Спасибо большое, спасибо. Пока еще не ви-джей, но по-прежнему замечательный кинорежиссер Питер Гринуэй был нашим сегодня гостя, я благодарю вас.