Решение КС о возможности пересмотра вступивших в силу приговоров в сторону ужесточения (ЗАПИСЬ) - Валерий Зорькин - Интервью - 2005-05-14

И. ЗЕМЛЕР: С самого начала, Валерий Дмитриевич, я вас попрошу просто по сути сказать, что изменило постановление Конституционного суда?

В. ЗОРЬКИН: Главное заключается в том, что если до этого постановления жертвы преступления, потерпевшие, не могли обжаловать приговор, который был ошибочно вынесен, то теперь они смогут это сделать. И речь идет не только о надзоре, потому что в нашем УПК такой приговор, вступивший в законную силу, то есть после решения кассационной инстанции, невозможно было изменить, точнее, пересмотреть после этого дела ни в порядке надзора, ни по новым и вновь открывшимся обстоятельствам, вообще закупорка произошла с сосудов, что называется. То, чего нет ни в одном цивилизованном государстве. Например, в западных странах нет надзорной инстанции как таковой. Там эти функции исполняет, скажем, в Федеративной республике Германия федеральный конституционный суд. Но в нашей стране как бы другая система, и надзор существует, причем уже в несколько измененном виде, другой вопрос, что там есть свои проблемы, недостатки, претензии и прочее. Но в западных странах при отсутствии надзора пересмотр осуществляется судами по новым и вновь открывшимся обстоятельствам, не только в пользу осужденного, когда он просит пересмотреть приговор в сторону смягчения, но и по жалобам, когда совершенно очевидно, что произошла ошибка. У нас невозможно это сделать и по процедуре вновь открывшихся обстоятельств. Прямо статья это запрещает, только в том случае, если встанет вопрос о смягчении приговора.

И. ЗЕМЛЕР: Когда эта норма вносилась в УПК, предполагалось, что суд учел все обстоятельства, и оправдал человека, или осудил его по какой-то статье, это значит, что правосудие свершилось. Сейчас вы уже наверное слышали много откликов на эту тему, о тех, кто не согласен с вашим решением, люди опасаются, что будет новая волна отмены оправдательных приговоров.

В. ЗОРЬКИН: Я думаю, что есть нож, им можно отрезать хлеб, а можно убить человека. И так с любым инструментом, включая тот инструмент нормы, о котором мы сейчас мы говорим. Все же мы рассчитываем на вполне грамотную и цивилизованную страну – Россию более- менее, будем говорить так. И этой волны тогда, думаю, не надо будет опасаться, потому что мы ведь в решении записали, что общие правила – невозможность поворота к худшему. Это правила. Есть исключение. Следовательно, не волна, которая сминает правила, а точечное исключение, когда нельзя без этого считать приговор правосудным. То есть не свершилось правосудие. Вот представьте, сейчас трагедия, вся страна и ваше радио в том числе сообщало, эти 5 несчастных мальчишек убито. Например, приговор произнесен. И вдруг мы узнаем, что преступника приговорили к 5 годам. Потому что он был главным, и вообще не делал, а где-то соучаствовал и т.д. Я абстрактно говорю, но предположим. Произнесен приговор, он вступил в окончательную силу, вдруг обнаруживаются вещественные доказательства, кровь ли там, свидетели и т.д., ничего невозможно исправить. С этой точки зрения уголовное право и вообще Конституция, содержащая принципы подхода к решению дел, она существует только для одной стороны, то есть для стороны защиты, для вообще обвиняемого или осужденного затем, или она все же поддерживает и другую сторону – сторону обвинения, где не только прокурор, но и потерпевшие, жертвы преступления фактически. Она что, эта норма, должна защищать общество от насилия, создавать обществу безопасность, человеку, прежде всего, или она должна работать только в одну сторону? Я думаю, сейчас я теперь могу сказать, после того, как произнесено наше решение, на мой взгляд, был перекос.

И. ЗЕМЛЕР: Я после постановления долго думала, что именно меня в нем цепляет с точки зрения соблюдения равенства сторон. Казалось бы, все справедливо, одна сторона имеет возможность в надзор обращаться, вторая не имеет, но я для себя сформулировала это сомнение вот так. Когда осужденный обращается в надзорную инстанцию с просьбой отменить ему приговор или смягчить, он хлопочет о своей собственной судьбе. Потерпевший обращается в надзор – он фактически бьется за чужую судьбу. Если учесть в принципе нашу судебную систему, вы уж не обижайтесь, все-таки у нас как-то потерпевший может сказать, что этот человек убил, и потерпевший теперь с этого момента в этом уверен. Вы здесь не видите никаких препятствий?

В. ЗОРЬКИН: Проблема, конечно, есть, и психологию вы отметили. Я, правда, не считаю, что потерпевший борется за чужую судьбу. Потому что потерпевший борется за свою собственную судьбу, мать, у которой убили дочь или сына, которая столкнулась с тем, что доказательства не попали в поле зрения суда, я думаю, что она борется, и за свою собственную судьбу, и за судьбу других людей, которые могут оказаться потенциально в такой же ситуации. Потому что на самом деле борьба с преступлением это не просто вопрос двух сторон, не просто состязание, а это проблема самого государства, самого общества. Государство, которое не обеспечивает защиты и справедливых приговоров, оно рушится в конечном счете. Не боюсь я почему этого. Мне кажется, что проблемы тут не надо преувеличивать. Я еще раз хочу подчеркнуть, это не шлюзы открытые, просто этим решением мы точечным образом, электронным методом, а не методом кувалды сказали, в исключительных случаях, то есть тогда, когда произошла не просто по мнению потерпевшего, а это же суд решает, такая ошибка, которая исказила саму суть правосудия. Фундаментальная ошибка – это не степень доказанности, потому что фундаментальная ошибка в ходе рассмотрения – это такая ошибка, предопределившая исход дела, которую сделал суд, а не обвинение. Ошибка в ходе разбирательства фундаментальная, приведшая к исходу дела. Следовательно, пересматривается-то решение суда.

И. ЗЕМЛЕР: То есть опасения в том, что это будет лишний козырь недобросовестным прокурорам, обвинителям, несостоятельны?

В. ЗОРЬКИН: На практике могут быть самые разные случаи, что, разве нет этого в нашей жизни. Но это не значит, что не должен быть суд, и нужно заниматься самосудом. Как говорит древняя наша российская пословица, бойся не суда, а судью неправедного. С этой точки зрения задача наша Конституционного суда было не прописывать эти детали, а обозначить принципы, потому что только принципы и обозначены в самой этой статье 405. То есть быть пересмотру в случае как конвенция дает возможность пересмотра такой фундаментальной ошибки или не быть. Мы сказали, да, в противном случае, нарушается принцип правосудия. Ряд статей сразу Конституцией нарушается, в том числе и принцип состязательности и равноправия сторон в процессе. Ну как же так: одна сторона может все доказывать перед надзором, и требовать пересмотра в сторону уменьшения. А другая вообще лишена даже права на то, что по ее мнению встает вопрос о существенной ошибке. Это не значит, что суд с ней согласится, важно, чтобы был доступ к правосудию. Это не означает, что суд обязан пересмотреть приговор и вынести решение так, как просит потерпевший, не об этом же идет речь. Это не просто обратить причины отмена, те, которые существуют для решения, которые не вступили в законную силу, там более широкий круг основания отмены. Здесь идет речь фактически о подведении нашего законодательства под Европейскую конвенцию, где как раз и сформулировано, что существенное, фундаментальное, то есть принципиальное искажение дела – такая ошибка, которая предопределила исход дела. Ведь ошибок может быть много, ошибся в названии и т.д. Поэтому речь идет не о формальной ошибке, а о существенной ошибке, которая приводит к тому, что нет справедливости, нет справедливого приговора.

И. ЗЕМЛЕР: Я как раз хотела по поводу этой оговорки насчет существенных нарушений, которые воспрепятствовали акту правосудия, в действующем законодательстве, если я правильно понимаю, не перечислены такие существенные обстоятельства, которые могут послужить причиной.

В. ЗОРЬКИН: Этого нет ни в европейской конвенции, она отсылает к национальному законодательству, и в нашем же решении сказано, что нашему законодателю надлежит сделать это. Я думаю, что процессуальный кодекс, любой вообще кодекс, но в особенности процессуальный, который тот, предписывает процедуры, он тем надежнее для гражданина, чем тоньше и детальнее прописаны процедуры. Здесь надо быть может быть даже больше крючкотвором и педантом, потому что порой от непрописанности одной запятой, как известно в пословице, зависит судьба человека, поэтому на процедурах держится и демократия, и право. С этой точки зрения конечно же задача законодателей в том, чтобы обозначить этот круг оснований, по которым он считает ошибку фундаментальной.

И. ЗЕМЛЕР: Вот на поверхности какие такие основания лежат, которые можно считать основанием?

В. ЗОРЬКИН: Например, судья, который не может участвовать в процессе в силу своей заинтересованности. Он подлежал отводу, а его не отвели. Потом обнаружилось, что он не мог вообще, не имел права участвовать в процессе. Я к примеру говорю. Или например ошибка, которая произошла в том, что суд не учел доказательства, они были представлены суду, но он их проигнорировал, не в силу преступного поведения судьи, преступное поведение оговорено, это может потом послужить причиной пересмотра по новым и вновь открывшимся обстоятельствам. А он их неосознанно в силу ошибки игнорировал. И вдруг после этого обнаруживается в материалах дела, в приговоре, в его содержании, что это не учтено, один из типичных классических примеров, который должен повлечь за собой пересмотр приговора, если на этом доказательстве держался весь исход дела. То есть был ли например условно говоря обвиняемый в красной куртке или в синей, от этого все зависит на самом деле. Потому что, например, в синей совершал куртке, а получилось, что в красной засудили. Нам многие говорили специалисты, не надо надзору давать, это гибель нашей стране и т.д. Вот по вновь открывшимся обстоятельствам дает возможность все это рассмотреть, и раз вы на эту конвенцию ссылаетесь, написано тут, иные новые обстоятельства, это и есть иное новое обстоятельство. Но люди, мне кажется, или не понимают или сознательно просто, не хотел бы выражать грубо, не хочу говорить, что дурят головы другим, не говорю этого. Но ведь написано, во второй части, что новые обстоятельства – это указанные в части 4 настоящей статьи Обстоятельства, в том числе и иные, которые не известны суду на момент вынесения судебного решения и устраняющие преступность и наказуемость. То есть они повышают, то они не могут считаться, поэтому никак со ссылкой "ничего не давайте надзору, пустите по вновь открывшимся обстоятельствам". Мы рады были бы это сделать, но эта статья перед нами не оспаривалась, мы ее не можем проверять, мы ее только учли в системной связи эту 405 статью с 413, констатируя, что ни там, ни здесь нет возможности пересмотреть. Я говорю, что надзор не во всех странах. Если вдруг наша страна придет к такой ситуации, что его не будет, тогда должны быть здесь раскупорены эти определенные каналы, возможности. Но сейчас пока есть надзор.

И. ЗЕМЛЕР: Такая еще есть проблема, связанная с тем, что у нас в принципе очень мало оправдательных приговоров выносится в нашей судебной системе. Последняя статистика, которую я смотрела, порядка 2% оправдательных приговоров идет.

В. ЗОРЬКИН: Я не знаю, я не могу точно вам сказать, это может сказать генпрокурор или председатель Верховного суда, я знаю, что такие приговоры есть. Вот наш процесс свидетельствует о том, это зафиксировано в материалах дела, что по представлению прокурора выносится оправдательный приговор. Так что говорить о том, что прокуратура – это только кувалда над осужденными, это на самом деле не так. Но другой вопрос, 2% - много это или мало, это все относительно. На самом деле, если все же в надзоре по сравнению со всем вынесенным числом приговоров не так много вообще, то это свидетельствует о том, что судебная система есть и работает. Что касается оправдательных приговоров, то совершенно я с вами согласен, если я правильно понял ваш намек в вопросе, раньше это вообще было недопустимо, и судья, который допустил в пересмотре оправдательный приговор, вообще уже он рассматривался с точки зрения, соответствует ли он своим качествам судьи, или нет. Но сейчас мне кажется это совершенно уже другая картина. Так что я бы не смотрел просто на количественную сторону. Вопрос заключается в качественной тенденции. Если идет зажим сознательный, это одно обстоятельство, а если это просто так и получается, то плохого ничего нет в этом.

И. ЗЕМЛЕР: В этой системе так ли уж виноват только процессуальный кодекс? Один адвокат жаловался в моем присутствии, что выносит суд первой инстанции приговор, допустим, неважно какой, обвинительный или оправдательный, суд высшей инстанции оставляет приговор в силе просто потому что ему так проще. Только ли УПК виноват в такой ситуации?

В. ЗОРЬКИН: Не только конечно УПК, это главная нормативная база для уголовного процесса, это понятное дело. Поэтому здесь любая нормативная ошибка, в норме имею в виду, она ведь мультиплицирует автоматически массу конкретных ошибок на практике, потому что наше законодательство, относящееся к континентальной системе права заключается в том, что суд не имеет право поступить вопреки закону. Если он считает закон неконституционным, обращается в Конституционный суд, а если не обращается к нам, значит, он берет закон, и по формуле "плохой закон, но есть закон" он его применяет. Но если он действительно ошибочен с точки зрения Конституции, понятно, страдают и граждане. В конкретной правоприменительной практике она более локализована, потому что разрешается одно дело. Но тут вступает другая тенденция – профессионализм судей, не просто знание закона, а опыт во всех смыслах, включая и нравственную сторону и т.д. И поэтому конечно здесь очень много связано с ошибками в силу недостаточного профессионализма, порой бездушности, а порой и в значительной степени в нашей стране, объективного положения судьи. Он просто зажат количеством дел. Я выступал об этом на VI съезде судей. Сейчас, пользуясь вашим вопросом, готов это повторить. Ни в одной стране невозможно такое количество дел, чтобы разрешал судья, имею в виду в цивилизованной стране. Потому что это приводит к печальным издержкам не потому, что он злой судья. А просто он в силу нехватки времени, в силу этой зажатости, он может просто упустить из внимания ту опасную ошибку, которая его подстерегает на повороте, это как водитель. Одно дело, он едет по проселочной деревенской дороге, и один поет песни с мобилой в правой руке, женщина с помадой в левой руке и еще жует бутерброд в перерыве. Другое дело на этой Горбушке по Рублевскому шоссе, где говорят, это злосчастное место, где все время эти катастрофы, уже действительно горбатость определенная, а тут огромная масса, потом, а тут каждый норовит объехать, спешит домой и т.д. Совсем другое требуется внимание и другие способности человека.

И. ЗЕМЛЕР: У меня еще один вопрос, связанный с еще одной оговоркой Конституционного суда, указанный в постановлении, это сроки, в течение которых может быть пересмотрено дело в порядке надзора, или вступивший с силу приговор может быть пересмотрен. У вас написано в течение года, и оставлено право за законодателем установить иные сроки.

В. ЗОРЬКИН: Иные это не означает в сторону большую. Иные сроки – он может сократить.

И. ЗЕМЛЕР: 3 года, 5 лет – этого не может уже быть?

В. ЗОРЬКИН: Я считаю, что по надзору это не просто недопустимо, это не соответствует природе надзора. Что такое надзор? Это исключительный порядок резервный, который не должен ломать принцип стабильности решений. Вообще, мне кажется, сама проблема надзора и всего прочего как раз сводится к тому, что если в стране есть 2 настоящих инстанции, тогда функции надзора затухают и значительную часть дела, если не всю, можно перевести в процедуру пересмотра по новым и вновь открывшимся обстоятельствам. Конечно, просто сейчас убрать надзор, конечно, это революция будет, может быть, это кому-то покажется хорошо, тогда нужно перестраивать систему институтов пересмотра дела. Украина отказалась от надзора. Армения, Азербайджан тоже. Они столкнулись с массой трудностей. Они вынуждены были сейчас взвалить на Конституционный суд в порядке конституционных жалоб, в узком смысле у нас по радио звучит все время, обратились с конституционной жалобой в кассационную инстанцию. А тут обращаются в Конституционный суд. Я считаю, просто катастрофа для Конституционного суда на постсоветском пространстве. Конечно, я не могу решать вместо законодателей, но как юрист, не просто как судья, я уж об этом даже молчу, а как юрист считаю, что это было бы катастрофой для нашей страны. Мы имеем дело с приговором, вступившим в окончательную силу, поэтому, конечно, только на протяжении какого-то очень краткого времени, когда у сторон, у них практически сразу есть такая возможность. Но бывают случаи, когда это выходит за пределы двух месяцев или одного. Мы дали не норму вообще новую. Мы ориентировались на прежнее действовавшие законодательство, которое вообще ориентировало как раз на этот годичный срок. Может быть, даже эти сроки и должны быть короче, но это дело законодателей, во всяком случае, не более того, в противном случае, стабильность рушится.

И. ЗЕМЛЕР: Еще одна тему, которую я бы хотела затронуть, в уголовном судопроизводстве совершенно особую процедуру и место занимает приговор, вынесенный на основе вердикта присяжных. Там своя система обжалования. Ваше постановление к этим приговорам применяется каким-то образом?

В. ЗОРЬКИН: 405 статья относится к общим принципам надзора. А как дело законодателя состыковать это с судом присяжных, я бы не хотел сейчас это обсуждать, потому что я выскажусь тогда по статьям, которые не рассматривались.

И. ЗЕМЛЕР: Сейчас постановление конституционного суда вступило в силу. На кого это распространяется, те ли это приговоры, которые будут вынесены в дальнейшем, кроме заявителей, разумеется, или это те же приговоры, которые были вынесены вчера, позавчера.

В. ЗОРЬКИН: Если руководствовать статьей 100 нашего закона, то подлежат безусловному пересмотру дела тех заявителей, которые к нам обратились, если нет для этого других препятствий существенных с точки зрения процессуального кодекса. И все те, кто еще не воспользовался правом на надзор, есть и такое право, может быть реализовано, то формально такая статья может быть применена.

И. ЗЕМЛЕР: То есть все те, кто не воспользовался – это кто был осужден или оправдан?

В. ЗОРЬКИН: В течение года. Тех, у кого имеется окончательный приговор, чтобы не истек год, пока законодатель не решит по-другому проблему, чтобы был окончательный приговор, чтобы были основания обращения в надзорную инстанцию, и чтобы надзорная инстанция посчитала, что должно быть возобновлено дело. Кстати, законодатель должен еще определить пределы прав надзора в случае поворота к худшему. Почему? Потому что, скажем, в действующем законодательстве, мы все ругаем надзор, надзор не может вынести сам новый приговор. Следовательно применительно к нашему делу это не означает, что ах вот надзорная инстанция сейчас будет пересматривать и выносить более строгое решение. Она может решить только вопрос о том, была существенная ошибка, следовательно этого приговора не должно быть, и возвращает дело. Сама не может рассматривать. Возвращается в ту инстанцию, где была совершена, по мнению надзора, эта ошибка. А та инстанция уже рассматривает и не факт, что она вынесет совершенно принципиально. Может быть, рассматривая всю сумму обстоятельств и в процессе преодоления ошибки, вполне возможно, что придет к тем же самым выводам. То есть, надзор не может приказать этой инстанции, кассационной или первой инстанции, чтобы она рассмотрела дело и например обязательно ужесточила наказание, и вместо 5 лет дала 15. Не об этом идет речь. В противном случае действительно тогда мы имеем дело не с надзором, а с другой какой-то третьей, второй инстанцией. Такого быть не может, и по нынешнему УПК это невозможно. Я с изумлением услышал очень уважаемого мной ученого, бывшего депутата, нынче большого чиновника, на процессе выступавшего. "Это решение, - сказано, - на 50 лет отбросило". Да 50 лет назад вообще невозможно было обсуждать эти проблемы. Что значит, на 50 лет отбросили? Куда? В чем отбросили? Я постеснялся бы такие речи произносить. Я не говорю даже о том, что чиновник, вообще говоря, не имеет права давать политических оценок решениям Конституционного суда. Я не хочу заслониться от критики. Я думаю, всякий, кто заслоняется, пожинает очень печальные плоды. Транспарентность должна быть открытой и в решениях, и в критике этих решений. Пожалуйста, критикуйте беспристрастно. Но должна быть сдержка где-то, которая происходит от ранга. Представляете, вдруг бы выступил Президент и сказал, как тут неправильно поступили, какое плохое решение он принял, или председатель Госдумы. А почему официальный представитель Думы может это говорить? Я считаю, это просто нонсенс в этой стране. Если бы мы имели дело кстати с Германией, этот чиновник уже вчера бы не работал на своей должности. Но суть не в этом, это все уйдет, это пена. Но суть проблемы, давайте логически будем все это анализировать. Ну что же, известному процессуалисту не видно, что нельзя здесь сделать и здесь? Нам о чем транслирует это упоминание о 50-летии? Что вы по уголовному процессу не смеете пересматривать никакие приговоры в сторону ухудшения, никакие. Извините, конвенцию подписали. Это пока имеем дело на этом, а если потерпевшим будут зарубежные лица, они что, будут смотреть, что им российское законодательство не дает такой возможности? Да они пойдут в Европейский суд.

И. ЗЕМЛЕР: Может быть, в этих резкий комментариях есть доля дурной наследственности? Просто боимся отменять оправдательный приговор, потому что их и так мало.

В. ЗОРЬКИН: Может быть, и это, но я считаю, что в этом больше признак дурного понимания роли суда и роли стороны. Вместо того, чтобы стороны, а тут рефери на поле, хорошо, пусть бы освистали, эмоции выразили, а эта манера, это на самом деле манера конца 1930-х гг., когда за несогласие с решением фактически расстреливают с психологического оружия. Что расстреливают? Суд. Ведь фактически дискредитируют суд. Хорошо, пусть обращаются тогда дальше на стрелку, на самосуд, на что ориентируют вообще такие заявления? Я просто поражаюсь наивности таких людей. Это известное изречение – не ведают, что творят.