Премьера спектакля Скрипка Ротшильда - Кама Гинкас, Игорь Ясулович - Интервью - 2004-03-06

6 марта 2004 года

В прямом эфире "Эхо Москвы" Кама Гинкас режиссер Московского ТЮЗа, Игорь Ясулович актер.

Эфир ведет Ксения Ларина.

К. ЛАРИНА: 13 часов 16 минут, у микрофона Ксения Ларина. Начинается наша театральная программа, и сегодня у нас на театральной площади режиссер Московского театра юного зрителя Кама Гинкас. Здравствуйте, Кама Миронович.

К. ГИНКАС: Здравствуйте.

К. ЛАРИНА: И актер Московского театра юного зрителя Игорь Ясулович, здравствуйте, Игорь Николаевич.

И. ЯСУЛОВИЧ: Здравствуйте.

К. ГИНКАС: Нужно только сразу сказать, я режиссер, ставящий в Московском ТЮЗе. Я не являюсь постоянным работником этого театра.

К. ЛАРИНА: Скажите спасибо, что вас не называют главным режиссером. А то и такое бывает.

К. ГИНКАС: Главный режиссер Московского ТЮЗа, известный режиссер Генриетта Наумовна Яновская.

К. ЛАРИНА: Это такое счастливое содружество, говорю без всякой иронии, это так вам крупно повезло, что у вас жена главный режиссер.

К. ГИНКАС: О да. Она дает мне капризничать, делать то, что я хочу, пользоваться ее артистами, ее пространством, ее помещением, и даже приглашать из других театров в ее театр актеров.

К. ЛАРИНА: Ну вот сегодня мы будем говорить о спектакле, премьера которого состоится буквально сегодня вечером в ТЮЗе. Спектакль, который называется "Скрипка Ротшильда", это завершающая часть трилогии Камы Гинкаса "Жизнь прекрасна, но" по Чехову. Я напомню нашим слушателям, что уже есть 2 спектакля из этого цикла. Спектакль "Черных монах", в котором играет Черного монаха как раз Игорь Ясулович. И спектакль "Дама с собачкой". Вот наконец "Скрипка Ротшильда", долгожданная история, я уже много слышала. Из того, что я уже слышала и читала, я узнала, что 16 раз вставал американский зал после каждого спектакля, и стоя приветствовал актеров по окончании этой премьеры. Узнала, что этот спектакль репетировался и игрался на сцене театра при Йельском университете, и сейчас московская премьера, уже накатанная в Америке сегодня, не впервые, наверное? Уже прогон был на зрителя у вас вчера, да? На первого московского зрителя.

К. ГИНКАС: Да.

К. ЛАРИНА: Это был свой московский зритель, наверное?

К. ГИНКАС: Конечно. Надо только уточнить, что репетировался спектакль в Москве, и до января мы репетировали здесь, и декорации были сделаны здесь, и свет был поставлен здесь, и закрытые прогоны были здесь, и туда мы приехали только для того, чтобы перейти в другое несколько пространство, воспользоваться дубль-декорациями, которые построили американцы, поставить свет. И пристроиться к субтитрам английским, которые должны были идти, потому что зритель предполагался американский, не говорящий по-русски, и неделю мы там еще репетировали и прогоняли немножко.

К. ЛАРИНА: Сегодня у нас присутствует один актер из этого спектакля. Надо наверное назвать и остальных, которые заняты, это главный персонаж, Бронза, это Валерий Баринов, замечательный артист, который, по-моему, впервые встречается с Камой Гинкасом.

К. ГИНКАС: Да, впервые, хотя мы с ним знакомы, он ленинградец, и я ленинградец.

К. ЛАРИНА: Каким образом вы на него вышли? Вам, наверное, кто-то посоветовал. Так обычно бывает. Я знаю, что поиски главного героя были мучительными.

К. ГИНКАС: Это действительно. На самом деле, ведь действительно этому проекту так много лет, что я уже почти не помню начала. Лет почти 30. Тогда это нельзя было делать, никто не понимал, зачем надо было ставить "Скрипку Ротшильда".

К. ЛАРИНА: Да и как ее ставить.

К. ГИНКАС: Как ставить, я вроде понимал, но они мне не доверяли. Лет 10-12 назад я начал эту работу с Мариной Нееловой и с Александром Абдуловым. Тогда предполагалась дилогия "Дама с собачкой", "Скрипка Ротшильда" в одном спектакле, и Абдулов должен был играть и Гурова, и Бронзу, а Марина Неелова должен была играть всех женщин, в том числе были там такие маленькие скетчи чеховские, где она должна была самых разнообразных: кокетливых, дурочек, умниц, секс-бомбочек, невест, жен, старух играть. И играть Анну Сергеевну, и в конце Марфу, то есть, надо было как бы проследить жизнь мужчины и женщины с юности до смерти. Но так сложилось, что Марина Неелова уехала за своим мужем в Париж, все это развалилось, потом спустя многие годы я вернулся к этому проекту, были попытки репетировать с двумя великими, но пожилыми артистами, все было уже готово к репетиции.

К. ЛАРИНА: Я знаю. Что Ульянов там тоже был.

К. ГИНКАС: Да, и он дал согласие, но в последнюю секунду он почувствовал себя не очень хорошо, и попросил "пардону", был еще один замечательный артист, который тоже, скажем прямо, испугался за здоровье, как он объяснил, действительно, немолодой и не очень здоровый человек. Мне очень хотелось, чтоб это был молодой человек, но потом пришлось перейти к более молодым. И что касается Валерия Баринова, я его хорошо знаю по Ленинграду, мы с ним знакомы, но вообще-то на сцене я его никогда не видел. И действительно тут были советы моих близких друзей, которым я доверяю, в частности, Маша Седых очень советовала мне его, считая, что это именно тот, кто нужен. Потому что я помню его по Ленинграду, когда он был помоложе. Сергей Бархин, мой художник, очень советовал мне его, я присматривался к нему, позвал его и мы полчасика поговорили и даже сразу порепетировали, и стало сразу понятно, конечно же, это он. Должен сказать, что нам с Игорем Николаевичем, нам, нашей группе, нашему спектаклю чрезвычайно повезло, потому что это, конечно, абсолютно уникальный артист. Игорь Николаевич уникальный в одном смысле.

К. ЛАРИНА: Вообще талисман спектакли Гинкаса.

К. ГИНКАС: Не только, и Яновская. И Донеллана уж давайте, больших режиссеров. Нет, дело тут не в талисманности. Тут замечательное сочетание. Уникальность стиля и способа игры Игоря Николаевича, потому что так в России почти никто не играет это особый стиль. Это соединение изумительно изысканной пластики, эксцентричности и психологической наполненности. У нас есть хорошие психологические артисты, но формой они не очень владеют внешней, пластики не знают. Это, кстати, минус русской школы.

К. ЛАРИНА: Хотите я скажу одну вещь, пока не забыла. Одна моя молодая коллега, лет 20, студентка еще, она говорит мне, ты знаешь, я вот прочитала, оказывается, Ясулович играл у Мейерхольда. Так что я вас поздравляю, Игорь Николаевич.

И. ЯСУЛОВИЧ: Спасибо большое.

К. ГИНКАС: Так вот, уникальность Игоря Николаевича одна, Валерия Баринова другая, потому что сейчас, к сожалению, что удивительно, артистов генетически русских, не которые могут играть русских, американцев и кого-то, артист играет любую национальность, это ерунда, тот, который несет собой генетический код нации, вот в нем есть такая природа и такие вещи, которые просто выдают в нем русского человека, причем не сегодняшнего, не будущего, а всегдашнего.

К. ЛАРИНА: Вам это важно было?

К. ГИНКАС: В этой роли это было, может быть, самое главное. И понимаете, в сочетании с чувством юмора, с мощью фантастической, с мужской силой, с мужским обаянием, с темпераментом, и с потрясающими парадоксальными мозгами, которые здесь должны быть, потому что наш гробовщик Бронза, которого играет Валерий Баринов, он же вообще мыслитель. Правда, странный мыслитель, полуграмотный, но человек, в которым постоянно бьется какая-то странная мысль. По существу, мы видим процесс мучительный, процесс рождения мысли в недочеловеке. И процесс рождения самого человека, из недочеловека превращение в человеки, к сожалению, поздно. Извините, за такой длинный монолог. Но как только вы затронули дух артистов Давайте сразу еще про дух, потому что они хоть играют небольшие роли, но они удивительные. И должен сказать, ансамбль фантастический. У меня есть 4 ансамбля. Есть ансамбль "Дама с собачкой" замечательный, есть замечательный ансамбль "Черного монаха", где Маковецкий со Свежаковой, и с Игорем Николаевичем. Но тут что-то такое произошло. Может быть, потому, что уже Игорь Николаевич работал и со мной, и в "Черном монахе", Ирина Нестерова, которая играет Марфу, жену Бронзы, тоже играла в ряде моих спектаклей. Не знаю, как так сложилось. Бывает, так сложилось. Ирина Нестерова, по-моему, фантастически играет роль Марфы, она молодая женщина, она играет одновременно, что американцы были потрясены. Они воспринимали ее как старуху, а там есть такой момент, секундный, когда как бы возвращается молодость, и их лирико-сексуальные отношения. Это шок.

К. ЛАРИНА: Когда она про ребенка вспоминает?

К. ГИНКАС: Нет. Вы увидите. Другой момент, уже потусторонний. Просто потрясающее изменение. Так вот, в американской прессе отдельно про это писали, и про нее. И замечательный молодой артист Алексей Дубровский, который играет в "Даме с собачкой".

К. ЛАРИНА: Кого, доктора?

К. ГИНКАС: Да.

И. ЯСУЛОВИЧ: Фельдшера.

К. ГИНКАС: Который лучше понимает, чем доктор, как говорится.

К. ЛАРИНА: Я хотела бы немного поподробнее поговорить о работе Игоря Николаевича и в этом спектакле, и вообще в ТЮЗе. Я понимаю, что это расхожая уже легенда про Ясуловича, но поскольку я с вами в первый раз встречаюсь, мне это очень интересно. Таким образом актер, имеющий ВГИКовское образование, вдруг становится во второй половине жизни звездой театра? Что произошло с вами, какое-то просто откровение? Или что?

И. ЯСУЛОВИЧ: Нет, во-первых, я, кончив ВГИК, полтора года работал в театре пантомимы, который мы же и организовали при помощи Ивана Александровича Пырьева, я думаю, что это была дань памяти учителю, он ведь на банкете по поводу открытия театра пантомимы с Зосимом Павловичем Злобиным, который стоял у истоков "Биомеханики" мейерхольдовской.

К. ЛАРИНА: Все-таки Мейерхольд, все-таки правы.

И. ЯСУЛОВИЧ: Он сказал Зосиму Павловичу сказал, помнишь, Зосим, как мы с тобой на проволоке кувыркались.

К. ЛАРИНА: Вот поэтому и легенда такая родилась про Ясуловича, что он тоже у Мейерхольда работал.

И. ЯСУЛОВИЧ: Был этот театр пантомимы, которым руководил Александр Александрович Румнев, бывший артист Камерного таировского театра, и мне просто посчастливилось получить из первых рук то, что они приобрели, работая с великими мастерами. А потом, когда закончился период театра пантомимы, я работал в театре Киноактера, я абсолютно сознательно выходил на подмостки театра Киноактера, ведь у нас же театр был. И на улице Воровского, ныне Поварской, мы каждый вечер выходили, играли. Правда, был этот театр, там неподалеку зоопарк, и к нам ходили как в зоопарк, посмотреть на живых киноартистов. И в силу того, что кинематограф был главным для нас, конечно, качество спектаклей, конечно, оставляло желать лучшего. Но я абсолютно сознательно выходил на подмостки, потому что артисту не работать каждый день нельзя. Профессия уходит.

К. ЛАРИНА: Как пианисту, музыканту.

И. ЯСУЛОВИЧ: Конечно. Вчера я встречался со своими студентами. И то же самое говорил, отвратительно звучите, речь плохая. Неприлично. Каждый день нужно этим заниматься

К. ЛАРИНА: Мы сейчас остановимся. У нас выпуск новостей, потом продолжим.

НОВОСТИ

К. ЛАРИНА: Здесь у нас на пейджере тоже помнят театральную судьбу Игоря Николаевича Ясуловича. "Игорь, а помните, как вы были заняты в спектакле у Александра Румнева после ВГИКа? Полагаю, он вам очень много дал в ощущении сцены в пластике", пишет Александр. Видите?

И. ЯСУЛОВИЧ: Да. Очень много дал, действительно. Потому что самое первое яркое театральное впечатление, которое я получил, это, придя во ВГИК, я увидел экзамен по пантомиме 3 курса. И мы все на нашем курсе, дождаться не могли, когда же придет этот момент, когда мы тоже сможем выйти на сцену. Это был праздник и абсолютно как бы то, что в детстве представлялось о том, что такое театр, что за праздник, абсолютное воплощение того.

К. ЛАРИНА: Можно ли сказать, что в лице Камы Гинкаса и Генриетты Яновской вы нашли своих режиссеров в театре, угадали друг друга сразу? Или нет, тоже мучительный процесс?

И. ЯСУЛОВИЧ: Не только можно, но и нужно. О чем же тут говорить? Произошло в моей жизни следующее. Я мечтал работать в хорошем театре, хотя бы в нормальном театре, чтобы качество спектакля было на высоте, чтобы театр был театром, и отношение к нему было таким высоким. И когда произошло это, когда Генриетта Наумовна пригласила меня на роль Шабельского в спектакль "Иванов и другие", я пришел в театр и почувствовал эту атмосферу, увидел, как проходят пятиминутки, что чрезвычайно важно мне, например.

К. ЛАРИНА: Что за пятиминутки?

И. ЯСУЛОВИЧ: А это перед каждым спектаклем Генриетта Наумовна проводит пятиминутку, вспоминая какие-то главные, основные вещи, о чем думали, когда строили этот спектакль.

К. ЛАРИНА: Как оркестр настраивается перед выступлением.

К. ГИНКАС: Представьте себе, все-таки "Иванов" идет уже чуть не 10 лет, вы понимаете, что надо же дать какой-то камертон, вспомнить ради чего и что нас объединялось в этом спектакле. Время изменилось, и что-то изменилось, но надо настроиться, может быть, на новую волну, пользоваться тем, чем он питал?

И. ЯСУЛОВИЧ: Мы ведь артисты народ такой, когда он выходит на сцену, он хочет показать себя, ну что тут делать, артисту нравится. Ты выходишь, некоторые называют это женской профессией, хочется "я вам нравлюсь, как вы меня воспринимаете?". И иногда мы ради того, чтобы получить этот успех, о чем-то забываем порой. И в том-то и дело, что мы его не получаем, потому что, если он и есть, то он не слишком дорогой. А когда спектакль помнит те ноты, ради которых он ставился, помнит ту боль, помнит, ради чего ты выходишь на сцену, тогда другой результат. И профессия обретает другой смысл, что ли.

К. ЛАРИНА: Я, кстати, хочу напомнить нашим слушателям, что действительно Игорь Ясулович очень плотно занят в ТЮЗе, мы сказали про роль Шабельского, еще есть и Оффенбах, идет же этот спектакль?

И. ЯСУЛОВИЧ: К сожалению, сейчас пока не идет.

К. ЛАРИНА: "Гроза", Кулигин?

К. ГИНКАС: Он играет "Свидетель обвинения" главную роль. Он периодически играет в "Пушкин. Дуэль. Смерть".

К. ЛАРИНА: А "Татьяна Репина" не идет больше?

И. ЯСУЛОВИЧ: По ряду причин.

К. ЛАРИНА: Тоже такой странный спектакль. Наши слушатели слушают, ну пришел в театр Ясулович, ну сыграл роль. На самом деле, все не так, потому что и театр не самый простой на свете, и режиссеры тоже не подарок. Я имею в виду по уровню, по масштабу разговора и с актером и со зрителем. Потому что это же не сравнить с какой-нибудь антрепризой, с какой-нибудь простенькой, про который вы говорите, ну, нормальный театр. Это не нормальный театр.

И. ЯСУЛОВИЧ: Безусловно. Но справедливости ради, антрепризы тоже бывают разными. Но вот что еще мне нравится в нашем театре, и это совпадает с моими склонностями, и с моей любовью. Спектакль идет долго. Я люблю долго играть. Потому что хорошая драматургия не исчерпывается тем количеством премьерных спектаклей. И происходят какие-то поразительные вещи, потому что ты живешь и какой-то опыт приобретаешь. И необязательно это все идет по горизонтали, вертикаль возникает. Кроме того, каждая новая роль, как ни странно, подпитывает те роли. То есть, все время происходит какой-то странный симбиоз, диффузия.

К. ЛАРИНА: Скажите, а вам важно, про что режиссер ставит спектакль, когда вы репетируете? Или вы занимаетесь исключительно собой и придумыванием собственного образа, собственной роли?

И. ЯСУЛОВИЧ: Понимаете, ведь не формулируется задача спектакля. Идет размышление о том, что волнует, почему, что здесь, где эти болевые точки, и что тут выше будет. Конечно, важно. Но все равно я не люблю, когда формулируется что-то, или я сам это все сформулирую и определю. И тогда можно играть спектакль. А режиссер иногда ведь, может быть, и по большей части все время говорит на птичьем языке. Очень важно понять мне Каму Мироновича нужно было несколько лет, и сейчас не уверен, понимаю ли я, но терминологию понять, понять, что стоит за этими словами.

И. ЯСУЛОВИЧ: Дело в том, что у нас совпадает с Игорем Николаевичем, у меня, у Генриетты Наумовны, при том, что мы школы товстоноговской, мы не любим окончательно называть "идея спектакля". Она сжимает, не дает пространства. Она должна быть прочувствована, заявлена чувственно, и должно чувствоваться при этом какое-то пространство и перспектива. Артист чувствует, про что, но чувствует, что это не только это, наверное, что-то есть еще за этим. И может быть, то он и называет птичьим языком, хотя вообще мы владеем формулировкой, потому что мы прошли определенную школу. Но мы не любим это делать.

К. ЛАРИНА: Вот скажите, когда на "Черном монахе", я прямо чувствовала ощущение зрительного зала, невозможное, необъяснимое желание абсолютно прыгнуть в эту черноту, за черным монахом, потому что хочется к нему, туда с этого балкона нырнуть. Это же сознательно выстраивалась такая реакция зала?

К. ГИНКАС: Естественно.

К. ЛАРИНА: А актер понимал, что ему нужно это сыграть, эту "манкость".

И. ЯСУЛОВИЧ: Я вспоминаю, как Кама Миронович однажды, мы еще не начинали работать, только-только приступали к этому, он меня позвал на балкон и сказал, вот мы думаем сделать это так, вот декорации будут здесь. И я помню то ощущение и волнение, которое возникло. И вообще такие вещи очень важно запоминать. Скажем, первая читка бывает, как ни странно, всегда очень точной, а потом начинаешь работать, и все разваливается.

К. ГИНКАС: Видите, какое количество вещей у нас совпадает с Игорем Николаевичем, при том, что мы пришли в этот театр из очень разных мест, причем он из кино, а мы из театра. Абсолютно то. Для нас с Генриеттой Наумовной очень важно, когда мы повесим распределение ролей, и когда начнем репетировать, буквально артист читает: я Гамлет, и завтра идет на репетицию, не надо, чтобы он за год знал до этого и готовился. Он теряет то чувство. Я ведь, на самом деле, провокативно пригласить Игоря Николаевича и показал ему это пространство. Я знал уже очень многое, что будет в спектакле, я ему ничего не рассказывал. Но мне было важно, чтобы он ощутил себя вдруг, то, что вы потом ощущаете, эту опасность и жажду туда прыгать, понимаете. И вот оказывается, что это попадает. Мало того, для Игоря Николаевича самого оказывается это важно, я понятия не имел, что он так же настроен.

К. ЛАРИНА: А здесь, в "Скрипке Ротшильда", хочу вернуться к началу разговора, когда мы говорили про Валерия Баринова, Кама Гинкас обратил особое внимание наше на то, что нужен был такой русский артист. Почему, вы мне объясните, поскольку этот вопрос уже, скорее, литературоведческий, чем театральный, почему все-таки "Скрипка Ротшильда" всегда всплывает во всех обзорах научных, когда речь идет о еврейской теме или об антисемитизме в русской литературе?

К. ГИНКАС: Я думаю, что очень поверхностный взгляд абсолютно. Понимаете, ну смешно. Если вы радиожурналист, это есть часть вашей жизни. Естественно, если у вас есть личные какие-то проблемы, и спектакль о ваших личных проблемах, в ваших личных разговорах идут о вашей радиослужбе, о ваших проблемах параллельных, которые являются частью вашей жизни. Для Бронзы, для русского гробовщика, живущего в маленьком русском местечке, где, как ему кажется, слишком много евреев, то есть, во-первых, просто чужих, они другие, которые, иначе говоря, почему-то всю жизнь живут в России, но плохо говорят по-русски, почему они не курносые, почему они с такими носами.

К. ЛАРИНА: Почему у них такая жалостливая музыка.

К. ГИНКАС: Да. Почему они не хотят креститься и ходят в шляпе. Ясно, что нормальный человек ходит без головного убора в молельный дом, все чудовищно и все неверно. Ясно, что ему трудно жить рядом с этим, не говоря о том, что здесь его дом, а это чужие. Поэтому это вызывает у него раздражение, неприязнь, то, что можно назвать антисемитизмом, что в результате и превращается в антисемитизм. Спросите у Бронзы, он антисемит, он и понятие не имеет об этом. Там совсем про другое. "Скрипка Ротшильда" про убыточно прожитую жизнь. Почему никто не спрашивает, странно, что это про взаимоотношения мужчины и женщины, про неправильные взаимоотношения семейные. Мужчина прожил 50 лет с женщиной и говорит о ней: "верстак, гроб, Марфа, пила и все остальное".

К. ЛАРИНА: Он еще даже записал, сколько стоит гроб, который он сколотил для жены.

К. ГИНКАС: Он не помнит ребенка, который у него 50 лет назад был. Почему странно. Это такой человек, он считает убытки. Один из убытков и есть этот самый непонятный, отвратительный, рыжий, веснушчатый, жалкий Ротшильд, который жалобно играет даже самую веселую музыку.

К. ЛАРИНА: Тогда почему все-таки это покаяние, которое происходит за несколько секунд до смерти, происходит именно в связи с этим героем?

К. ГИНКАС: Не так, происходит одновременно. А были ли какие-то грехи, спросил батюшка у него. И трудно ему было вспомнить, потому что он угасал, он вспомнил Марфу, ее лицо, напоминавшее птицу, которая хочет пить. И Ротшильда, когда его укусили собаки, когда за ним гнались. Марфа уже умерла. И он сказал, скрипку. То есть, его песню, его открытие об убыточной жизни, его муку, его процесс становления человеком. Отдайте Ротшильда, он поймет. Потому что он параллельно с ним жил, все столкновения, которые были с жизнью, это были столкновения, в частности, с Ротшильдом. Не говоря уже о том, меня спрашивали в Америке зрители, а почему, действительно, именно еврею он отдает скрипку, тут есть какой-то национальный момент. Когда мы решали эти взаимоотношения, Баринов замечательно сформулировал то, что мы строили, это самый близкий человек. Не важно, что он его бил. Это человек, с которым он контактировал, пусть таким образом. Это первое, второе. Он даже самую веселую музыку играл печально. Бронза не понимал, почему этот еврей играл печально свою?

К. ЛАРИНА: Потом сам заиграл.

К. ГИНКАС: Потому что этот еврей почему-то знал про проблему убыточной жизни. А почему он знал? Возможно, потому что нация очень древняя и многое, что уже успела познать. А он еще становится человеком, Бронза, он рождается в виде человек, он поймет, он знает про что рассказать.

К. ЛАРИНА: Вы тоже знаете про что рассказываете, когда говорите на эту тему в том числе. Потому что мне все равно не дает покоя эта ассоциация, я не видела спектакль, сегодня посмотрю. Но я знаю, что у вас в ТЮЗе идет ваш Шагал, я знаю, что отношение к этому человеку, и к этому явлению, и вообще к этой теме у вас не просто такое любопытствующее. Я недавно прочитала книгу, не знаю, читали вы или нет, Горенштейна "Летит себе аэроплан", не читали?

К. ГИНКАС: Эту нет.

К. ЛАРИНА: Я вам советую. Только что вышла. Это его сценарий, последняя его книжка, посвященная жизни Шагала, художественная литература, все детство, весь Витебск. И вся эта история с унижением со стороны русских дремучих людей, таких как Бронза, их же тьмы и тьмы, в шагаловском детстве они рядом были, изба к избе. И точно так же их кричали, бежали, и собаки кусали, и жгли. Поэтому все равно это неслучайно. Я не могу сейчас поймать, может быть, вы поймаете.

К. ГИНКАС: А что вы хотели, вопрос какой?

К. ЛАРИНА: Все-таки здесь что-то есть, связанное с русским отношением к чужому, с этой ксенофобией внутренней, которая в крови сидит?

К. ГИНКАС: Я вам скажу, естественно для меня это неслучайная тема, неслучайных тем у меня нет. Все, что я рассказываю в спектаклях, рассказываю через Достоевского, Чехова, Пушкина, Шекспира, я всегда рассказываю про себя, хотя там никаких еврейских тем нет, а я не только то, что я еврей, много всяких проблем существует во каждом человеком, в том числе и во мне. В частности, одна из моих личных тем, конечно, есть еврейская тема. Но что такое еврейская тема? Это ведь очень глубинная, очень историческая, философская, очень социальная, очень физиологическая, и даже еще какая тема. Эта проблема, которую великие философы все пытались разгадать. Проблема антисемитизма. И вообще, это что за нация такая? Действительно, странная нация. Мы странная нация. Нация, которая должна была еще 4 тыс. лет назад исчезнуть. Вавилонское пленение, египетская ссылка, назовем это современным языком, рассеяние по миру, инквизиция, геноцид немецкий, и так далее, и так далее. Какое количество народов исчезло, да? Эта нация почему-то не только сохраняется, но где бы они ни находилась, она имеет значение для жизни того пространства, в Германии или во Франции, в Штатах или в России, в Польше и так далее. Что-то есть видимо в этом. Это загадка. Я не берусь разгадать, я не знаю этого. В данном случае, в этом спектакле я говорю про другое, если говорить на эту тему, хотя спектакль совсем про другое, спектакль про убыточно прожитую жизнь. ты можешь жить до 70 лет и не жить, и только перед смертью родиться. Про это спектакль. И про это, на самом деле, рассказ.

К. ЛАРИНА: Кстати, и предыдущие работы тоже про это. "Черный монах" и "Дама с собачкой".

К. ГИНКАС: Абсолютно вы правы. Конечно. Это просто как часть жизни его. Но если затрагивать этот момент, то это проблема совместимости чужого. Еврей он чужой, он иной. Я это знаю по себе, я уверен, что вы знаете по себе, несмотря на то, что вы интеллигентный, воспитанный человек, и вообще относитесь к любой нации абсолютно одинаково. Но совместимость довольно сложная. Мы, евреи, во-первых, находимся в другой скорости. Вы слышите, как я говорю, как Игорь Николаевич. Вы слышите, он говорит спокойно, тихо, я кричу. Вы слышите, какая нервность идет от меня. Это первое. Это не может тоже не усложнять взаимоотношения, потому что партнер твой может сказать, подожди, секунду, давай решим одну проблему.

К. ЛАРИНА: Ладно, перестаньте. А то мы не крикливые. Посмотрите, Макашов какой крикливый, на Луне слышно.

К. ГИНКАС: Речь идет о воспитанности. Скорости, менталитет, все другое. Человеческая совместимость это проблематика. Просто муж и жена. Это проблематика, совместимость.

К. ЛАРИНА: Артист и режиссер.

К. ГИНКАС: Родитель и ребенок. Два соседа, которые живут. Две нации. Две разные религии. Истории разные. Естественно, это очень большая проблема. В нашем спектакле мы довольно много играем на тему несовместимости этих двух людей. Не враждебности, а именно несовместимости. При этом абсурдируем и превращаем это в большой юмор.

И. ЯСУЛОВИЧ: Но ведь моему персонажу тоже не понятны поступки Бронзы совершенно. Как же так можно. Человеку сказали, что же он, как он ведет себя.

К. ГИНКАС: Его приглашают в оркестр поиграть, а он не идет. Надо идти.

И. ЯСУЛОВИЧ: Такой человек позвал, ну как? Ну?

К. ЛАРИНА: Мне понравилось, что Ротшильд играл всю жизнь на флейте. Но после того, как ему подарили скрипку, он тут же переучился на скрипке.

К. ГИНКАС: Замечательно то, что на самом деле играет Игорь Николаевич, и что есть, конечно, в моей нации, это нередко неучитывание партнеров. Вторгаемся, мы, евреи, вторгаемся, на самом деле, во все дела, в том числе и государственные, и какие угодно, чуть не учитывая моменты и вообще партнера. Бронза умирает, а он как-то не поймет, почему он не идет играть в оркестр, сейчас свадьба будет, веселая, хорошая, надо играть. И только через какой-то момент замечает, Бронза говорит ему, я не могу. А че не можешь-то? Я умираю. Я болею. Только в эту секунду вдруг Ротшильд понимает. Это что? Можно сказать антируссизм со стороны Ротшильда.

К. ЛАРИНА: Еще один вопрос, наверное, последний. Тоже чисто мое любопытство. Как вы думаете или может быть знаете, откуда этот гробовщик, Бронза, на скрипке научился играть? Кто его научил?

К. ГИНКАС: Вот смешной какой вопрос. У Игоря Николаевича, может, есть свой ответ.

И. ЯСУЛОВИЧ: У меня просто дедушка играл на скрипке. Он был простой мастеровой человек.

К. ЛАРИНА: То есть, ни в каких музыкальных школах? Откуда это взялось?

И. ЯСУЛОВИЧ: Нет.

К. ГИНКАС: Кто-то даже в Америке задавали из русских интеллигентов, тут какая-то натяжка все-таки, почему не на баяне. На самом деле, это ерунда полная. Это штамп. Что русский простой человек играет на баяне. Русский человек играет на чем угодно. В том числе, и на скрипке.

К. ЛАРИНА: На ложках.

К. ГИНКАС: Почему на ложках? Играет на чем угодно. Это талантливый человек. И самодельные скрипки тысячу раз я видел, правда, русских не видел, потому что я из Литвы. Но я тыщу раз видел простых крестьянских людей литовских, которые на самодельной скрипке примитивно, как они держат скрипку, очень смешно. Как они держат смычок. Но они феноменально виртуозно владеют этим инструментом. Я уверен, что то же самое делают самые элементарные мастеровые, крестьяне русские, которые могут играть на чем угодно, если захотят.

К. ЛАРИНА: Эйнштейн, который играл на скрипке я понимаю. Шерлок Холмс, который играл на скрипке, я понимаю.

И. ЯСУЛОВИЧ: И мой дедушка Алексей Никифорович.

К. ГИНКАС: Мастеровой. Играл на скрипке. Есть какие-то штампы, штампованные представления. Как есть штампованные представления. Еврей он черный. Он может быть и рыжий.

К. ЛАРИНА: И настоящие грузины рыжие.

И. ЯСУЛОВИЧ: А рыжие это самые породистые евреи.

К. ГИНКАС: А русский, мол, курносый. Кривоногий, маленький, и играет на гармошке или на балалайке, что американское очень куцее представление. Причем играет только "Катюшу", потому что он ничего не знает, или "Очи черные".

К. ЛАРИНА: Или "Калинку".

К. ГИНКАС: Ну что же это такое? Это смешно. У нас тоже может быть такое представление об американцах, свое представление, в ковбойских шляпах и так далее. Все люди, все люди.

К. ЛАРИНА: Такой маленький, маленький рассказик, на самом деле, "Скрипка Ротшильда", он же совсем маленький. И целый спектакль сочинили.

К. ГИНКАС: Гениальный рассказ. Может быть, один из самых гениальный рассказов Чехова среди огромного количества его гениальных произведений.

К. ЛАРИНА: Я вам желаю ни пуха.

К. ГИНКАС: К черту.

И. ЯСУЛОВИЧ: Не люблю я этого. Ни пуха. Я не люблю говорить "к черту". Не знаю почему.

К. ЛАРИНА: Хорошо. Все равно вам удачи. А Гинкасу ни пуха. Сегодня премьера спектакля "Скрипка Ротшильда" в ТЮЗе. Может быть, ближайшие скажете числа, чтобы сориентировать народ.

К. ГИНКАС: 6, 7.

И. ЯСУЛОВИЧ: 19 и 26.

К. ГИНКАС: Надо сказать, что грандиозный художник ко всей трилогии Сергей Бархин, и надо сказать, что музыка в нем, как и в "Даме с собачкой" грандиозного русского композитора Десятника.

К. ЛАРИНА: Спасибо большое. Удачи.