Эвилен Фишер дочь полковника Абеля - Эвелин Фишер - Интервью - 2003-08-16
16 августа 2003 года
В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" Э. Фишер дочь полковника Абеля
Эфир ведет Майя Пешкова
Э. ФИШЕР Эту дачу получили мои дедушка с бабушкой. Вероятно, в 1934-м году, что-то так, так что этот поселок довольно старый, назывался он "Поселок старых большевиков". И тут очень разная публика жила из таких известных людей: Мархлевский, Коларовы, Фрунзе, Свердлов, брат Якова Свердлова - Герман Михайлович Свердлов, Рина Зеленая у нас жила, Ирина Бугримова. Но они к большевикам, по-моему, уже никакого отношения не имели. Но каким-то образом были на нашем поселке. Потом из известных людей тоже Мартенс Людвиг Карлович, он известный инженер-механик теоретик. Так что, много было людей интересных.
М. ПЕШКОВА А сейчас кто населяет поселок?
Э. ФИШЕР - Есть наследники. Там третье, четвертое, пятое поколение. Есть совершенно новые люди, потому что некоторые наследники дачи продали. Во-первых, очень много людей погибло в 30-е годы. Затем, у многих просто не было наследников. Так что тут состав поменялся. Сейчас разная публика, есть новые русские, они строят себе особняки из кирпича, кто во что горазд. Но, в общем, пускай строят.
М. ПЕШКОВА - А тогда, в 30-е годы, дедушка и бабушка когда получили, они радовались, они были довольны, что есть наконец-то дача? Как это было?
Э. ФИШЕР - Я не имею об этом никакого представления, потому что я была слишком мала, но бабушка дачу любила. А дедушка умер в 1935-м году, так что он не видел дачи практически. А бабушка очень любила дачу, она интересовалась посадками плодовых деревьев, хотя сама она ничего делать не могла, она была очень больной человек, у нее был полиартрит, и поэтому она ничего делать не могла, но очень интересовалась. Сажались яблони, груши, смородина, клубника и даже огород какой-то был, и цветы были тоже. Но тогда самым шикарным растением была роза ругоза, царица Севера. Это был, понимаете, экстракласс. О том, чтобы выращивать гибридные розы, такие как сейчас, никто даже не думал. Тогда все были гораздо скромнее, были аквилегии, самые простецкие люпины белые, и если у кого-то были розовые, то уже было, бог знает что. Хотя в то время уже были цветоводы, у которых были и более изысканные растения. Ну, а так, в массе георгины люди выращивали. Конечно, сейчас совершенно другие сады.
М. ПЕШКОВА - У вас замечательный сад, поставлен этот участок, много света в нем.
Э. ФИШЕР - Света-то как раз немного, света могло быть и больше, было бы лучше, конечно. За последние годы у меня очень разрослись мои посадки деревьев, тени прибавилось. Туи огромные выросли, кипарисовики, потом я привезла крохотную цугу канадскую, сейчас это такая лошадь. Даже не лошадь, гиппопотам, а не лошадь, огромное дерево.
М. ПЕШКОВА Могу ли я вас попросить рассказать о дедушке? Дед, ему ведь дали дачу.
Э. ФИШЕР - Я деда совершенно не знаю, потому что я помню, что я его видела дважды всего лишь. А дед мой родом из Рыбинска, его отец приехал в России, и здесь у них было 13 душ детей. Насколько я поняла, мой дед был старшим сыном, рано ушел из дома, пошел учиться. Он был лекальщик, рабочим высокой квалификации. Уехал в Питер, там увлекся революционной деятельностью, он был членом "Северного союза освобождения рабочего класса". Был такой.
М. ПЕШКОВА То есть он знал Ленина?
Э. ФИШЕР - Да, он знал Ленина. Дед мой дружил с Мартенсом, который тоже был среди руководителей этого кружка с Кржижановским, потом из старых членов партии Шелгунов у нас, у бабушки, вернее, часто бывал в доме. Ну и потом, он попал в ссылку в Саратов, вернее под Саратов, там он женился и с женой уехал в Англию в эмиграцию. И там родился мой дядя и папа. Дядя очень рано погиб, он, когда они вернулись в Россию, он спасал детишек, они тонули в Уче, он их спас, а сам утонул. Причем тело его так и не было найдено.
М. ПЕШКОВА - Как его звали?
Э. ФИШЕР - Генрих, а папа второй сын, младший. А деда, я, к сожалению, не помню. Так что о нем мне трудно что-то сказать. Я знаю, что он был директором бумажного комбината или тогда это была фабрика Вологодской области поселок Сокол на реке Сухона. И мне даже однажды удалось встретить человека, он был директором в то время уже бумажного комбината в Кувшинове в Калининской области, который знал моего деда. Он был мальчиком, подростком, он его видел, но деда моего он знал. А бабушка как я ее помню, она была очень больной человек, но очень властная женщина, хорошая хозяйка, и она уже была на пенсии, ничего не делала. А до этого она, когда они вернулись их эмиграции, она была заведующей Клубом старых большевиков. Потом когда этот клуб закрыли, она уже ушла на пенсию.
М. ПЕШКОВА - А со стороны мамы кто были родители?
Э. ФИШЕР - У мамы родители были врачи. И отец, и мать, оба были врачи. Бабушка была врач-акушер, а дедушка был просто земский врач, по-современному терапевт, но тогда они были и терапевты, и хирурги, и все на свете.
М. ПЕШКОВА А они откуда родом, из каких мест?
Э. ФИШЕР - Калининские, из Осташкова. Дед из-под Селижарово, а бабушка из самого Осташкова.
М. ПЕШКОВА А как познакомились ваши родители?
Э. ФИШЕР - Мама с папой познакомились на вечеринке у маминой подруги по Консерватории. Брат подруги вернулся из армии, по этому поводу была устроена вечеринка, и он пригласил несколько человек, с которыми он вместе был в армии. В их числе был папа, так они познакомились. На улице Грановского мама тогда жила, рядом с правительственным домом Грановского, 5, был такой дом неправительственный. Вот там мама жила и там же жила мамина подруга по Консерватории.
М. ПЕШКОВА Ваша мама играла специально для вашего отца? Она ведь была арфистка, да?
Э. ФИШЕР - Нет, специально для папы она не играла, она просто играла. Почему специально для папы? Нет, это совсем не так.
М. ПЕШКОВА - А как было, говорят, что он был очень строгий ухажер и если узнавал, что если она не играла определенное время Как все это было?
Э. ФИШЕР - Это да, он, видимо, понятия не имел, как ухаживать за барышнями, поэтому он считал, что если он будет интересоваться ее делами, то это будет правильная политика, что он и делал. Мама говорила, что она боялась до смерти, потому что он приходил и спрашивал сколько часов она сидела за арфой. Если мама говорила, что 2 часа, он говорил мало, сажал ее заниматься, а сам сидел, читал газету в это время или что-нибудь делал. Так что ухаживание было очень своеобразное. Сказать, что мама специально для папы играла, я не могу, просто отец любил музыку. Сказать, чтобы он специально слушал арфу, нет, такого не было. Он, конечно, интересовался, что делала мама, он интересовался, что мы все делали, но сказать, что специально для него кто-то что-то делал, такого в доме не было. Сентиментальности не было.
М. ПЕШКОВА - А как складывалась мамина судьба музыканта?
Э. ФИШЕР - Я бы сказала, не очень удачно. Потому что после возвращения из командировки мама поступила работать в Центральный детский театр, где была руководителем Наталья Сац. Театр сгорел, там же сгорела мамина арфа. После этого мама никуда без инструмента на работу не могла устроиться. Потом купили арфу, и мама устроилась работать, был такой Государственный духовой оркестр. Даже тогда были государственные коллективы музыкальные, туда входили симфонический оркестр, оркестр народных инструментов, духовой оркестр, хор Пятницкого и ансамбль народного танца Игоря Моисеева. И все они были приписаны к залу Чайковского. А во время войны весь оркестр ушел добровольцами на фронт, они думали, что они (наивные люди, конечно) полагали, что они будут как какая-то концертная бригада фронтовая. Но маму не взяли, поскольку арфа тяжелый инструмент, возить трудно. Весь оркестр попал в ополчение, и под Вязьмой попали в окружение, и из всего оркестра 5 человек осталось только в живых после войны. Так что мама опять осталась без работы, а во время войны, когда мы были в эвакуации, мама работала в Куйбышеве в местном Оперном театре. И потом, когда приехал в Куйбышев Большой театр, Оперный театр местный слились с музыкальной комедией местной. И там был странный такой коллектив, оперные певцы пели в оперетте, хорошо пели, надо сказать. Только двигались плохо поначалу, но потом научились, и двигаться стали хорошо тоже. Так что великолепный был состав, оперный баритон пел, скажем "Принцессу цирка". Причем очень красивый был актер, он прекрасно двигался, хотя он был оперный певец. Так что можете себе представить, у меня отношение к оперетте на всю жизнь осталось по тем меркам, остальные оперетты меня мало устраивают. Потому что поют плохо в большинстве случаев. Мама там проработала полтора года, потом вернулась в Москву и поступила в цирк, там работала. А в 1951-м году так сложилось, что в цирке решили для улучшения звучания оркестра арфу заменить скрипкой. В общем, мама просто неправильную политику повела, начала, она как член месткома начала заниматься не тем, чем надо, а именно проводить расследование всяких махинаций. Ну, ей быстренько устроили спокойную жизнь.
М. ПЕШКОВА Тогда ведь был один цирк в Москве Цирк на Цветном.
Э. ФИШЕР - Да, только на Цветном был цирк. С 1951-го года мама уже не работала. Ее музыкальная карьера, можно сказать, не сложилась. Но это естественно, потому что, во-первых, сразу после Консерватории мама уехала, так что время было упущено.
М. ПЕШКОВА - А молодой папа? Молодой папа учился в Лондонском университете. Так ли это было?
Э. ФИШЕР - Нет, в университет папа не успел попасть, потому что они приехали сюда Он получил право учиться в Лондонском университете.
М. ПЕШКОВА Это значит, что он хорошо учился в школе?
Э. ФИШЕР - Он экстерном сдал и получил стипендию. Там знаете, сложная система, немножко на нашу, не похожая. Потому что из школы он ушел и потом уже оканчивал экстерном вечернюю школу. Видимо, папа мой был достаточно, как бы сказать, недисциплинированным, как я полагаю, он, видимо, не со всеми преподавателями ладил. Трудно сказать, но потом они приехал сюда в Советский Союз
М. ПЕШКОВА Это был какой год?
Э. ФИШЕР - 1920-й или 1921-й, здесь он пытался в ВХУТЕМАС поступить. Поступил, но ему там не понравилось, он оттуда ушел, потом он еще куда-то поступал, там ему тоже не понравилось. И, в конце концов, он попал в армию, служил два года в радиобатальоне во Владимире, а когда пришел из армии, вскоре женился. Ему пришлось идти на работу, он попал в ОГПУ, поскольку единственное, что он умел делать он знал два языка, так что для него это был единственный вариант. Он начинал свою карьеру как переводчик.
М. ПЕШКОВА - И какие языки он знал?
Э. ФИШЕР - Английский и русский, английский для него был, можно сказать, родным языком. Он его лучше знал, чем русский. Так это и осталось до конца его жизни. Он очень любил рассказывать как шутку, но, в общем, ему это очень нравилось, что когда он пришел в армию, его там стали спрашивать какое у него образование, он сказал, что он окончил среднюю школу в Англии, а в России ничего не оканчивал. Ему написали по-английски образование среднее, по-русски безграмотный. Папе это страшно нравилось, и он всегда с удовольствием рассказывал.
М. ПЕШКОВА - Именно в радиошколе во Владимире он познакомился с Кренкелем.
Э. ФИШЕР - Да, там вообще была очень хорошая команда. Там и Царев в армии в это же время был.
М. ПЕШКОВА - Актер Михаил Царев.
Э. ФИШЕР - Да, причем почему-то Кренкель и папа вспоминали, что они Царева там не любили. Потому что он был зазнайкой, считал себя выше всех остальных. Но за это его не слишком жаловали. И устраивали ему всякие мелкие пакости. А с Кренкелем папа очень дружил в армии, а потом они много лет не виделись, потому что папа ездил, Кренкель ездил, так что у них как-то не получалось. Они случайно встретились уже после папиного возвращения и очень у них хорошо сложились отношения. Кренкель у нас часто бывал. И мы у них в доме бывали. Надо сказать, что Кренкель был совершенно очаровательным человеком. Необыкновенно обаятельным, очень остроумным и очень милым.
М. ПЕШКОВА - А он был красив?
Э. ФИШЕР - Я не знаю, нет, красивым его трудно назвать. Он был обаятельным. Понимаете, для мужчины быть красивым, если он не актер, ему необязательно быть красивым. Важно, чтобы он был обаятельным. А Кренкель был очень обаятельным, очень остроумным, и очень милая у них семья была, приятная. И надо сказать, что и академик Евгений Федоров тоже из папанинцев, он тоже нам всем очень понравился, они с Кренкелем познакомились, дружили. Но с Папаниным они не дружили. Папанин у них был не в чести. Как Кренкель объяснил, они ему не простили то, что он единственный из их четверки согласился на звание почетного академика. Они сами трое отказались. Федоров отказался, потому что он надеялся заработать настоящего академика. Ширшов тоже надеялся заработать, но он рано погиб, а Кренкель сказал, что поскольку у него даже гимназический курс не окончен, то какой из него академик. Поэтому он от звания почетного академика тоже отказался. А Папанин согласился и был почетным академиком, за это они его недолюбливали.
М. ПЕШКОВА - К вам тоже приезжал в гости Кренкель и вся эта команда?
Э. ФИШЕР - Кренкель приезжал, Федоров нет, как-то не получилось. Мы у Федорова на даче были, а Кренкель к нам приезжал с женой и сам довольно часто.
М. ПЕШКОВА Мама любила принимать гостей?
Э. ФИШЕР - Да, у нас вообще в доме все любили принимать гостей, всегда это было очень веселое занятие, мы готовили что-нибудь интересное. Кулинарные увлечения были у всех, и папа любил готовить и умел готовить и мама тоже, и я, естественно, тоже научилась так просто, наблюдая на кухне, что делается. Так что кулинарные всякие интересные вещи мы всегда делали. Собственно, и две бабушки тоже хорошо готовили. Так что культ кулинарный у нас в семье был.
М. ПЕШКОВА - Что ваш отец любил готовить, что он любил приготовить, чтобы порадовать и гостей и домашних?
Э. ФИШЕР - Главным образом мясо жареное, баранина, баранья нога или телятина или гусь или индейка, мясо, жаренное в духовке.
М. ПЕШКОВА - А тогда, когда вы с отцом были в его командировке, вы были совсем маленькая, чем отец вас любил баловать, какой едой? Конфеты, пирожные или готовил что-то? Вот когда вы совсем ребенком были.
Э. ФИШЕР - Там другая немножко жизнь, поэтому готовила мама, папа только при сем присутствовал. Один раз они делали Пасху, и на Пасху надо было спечь "бабу", и "бабу" эту они пекли по Молоховец, они долго-долго били белки, желтки, терли масло с сахаром, долго трудились, поставили "бабу" в духовку, а духовка там была электрическая со стеклянной дверцей, и в эту дверцу они заглядывали. "Баба" сначала у них поднималась очень хорошо, а потом пропала. Они стали интересоваться, куда она делась, решили, что кто-то из них ее вытащил, но никто "бабу" не вытаскивал, она просто села до такой степени, что наша собака отказалась ее есть, хотя собака очень любила тесто и сырое тесто она обычно даже у меня таскала. Мне выдавался кусок теста, чтобы я из него что-то лепила, но я сидела за табуреткой, трудилась. А Грок обычно сидел рядом, и как только я отворачивалась, он мое тесто слизывал. Но "бабу" эту он есть отказался категорически.
М. ПЕШКОВА - Видимо, она была уже такой твердой, что зубы не брали.
Э. ФИШЕР - Да, она видимо, превратилась в нечто подобное подошве. Вот после чего папа маме купил другую книжку рецептов для печенья, сказал, чтобы Молоховец больше не пользоваться, потому что это сумасшедший труд. Да, действительно эта книжка у нас сохранилась. Там очень дешевые рецепты, по-моему, больше трех яиц ни в одном рецепте не участвует, никаких дюжин и фунтов там нет, и все очень хорошо получается, безотказно, можно сказать.
НОВОСТИ
М. ПЕШКОВА В первую командировку отец поехал тогда, когда вы были совсем маленькой. Вы и мама тоже были вместе с ним. То есть вы уже разговаривали, когда вы уехали?
Э. ФИШЕР - Да, я уже говорила, причем я говорила сразу на нескольких языках. И, в общем-то, я даже по-русски говорила с акцентом одно время, потом ничего, вроде акцент пропал.
М. ПЕШКОВА - А вас водили в садик или у вас было домашнее воспитание?
Э. ФИШЕР - Домашнее воспитание.
М. ПЕШКОВА - То есть мама с вами занималась?
Э. ФИШЕР - Да, мама, в основном, мама. Папа с маленькими детьми не умел общаться. Поэтому нас в основном были конфликты в том возрасте, потому что мы друг друга не понимали. Я была фантазеркой, а он был реалистом. Поэтому нам иногда бывало очень трудно договориться. В основном мною мама занималась. А с папой мы подружились уже, когда я стала старше, 12-13 лет уже тогда у нас появились общие интересы, мы стали друг друга понимать.
М. ПЕШКОВА - А какие это были интересы, что вас взаимно притягивало?
Э. ФИШЕР - Рисование, ой, господи, чего только не было. Я, например, одно время шифрами увлекалась. Я начиталась Конан-Дойля, соответственно мне надо было тоже попробовать всякие шифры придумывать. Много всякого было. Так что у меня увлечения часто менялись. Естественно, все, что не касалось, скажем, таких чисто женских занятий, это все к папе. Хотя папа помогал нам разбираться в английских руководствах по вязанию. Так что папа у нас был консультантом по многим вопросам.
М. ПЕШКОВА - Когда была вторая командировка отца, вы уже были девочкой школьного возраста и там за границей вы ходили в школу?
Э. ФИШЕР Нет, как школьного Нет, там назывались, в общем, это детский сад, скорее. Приготовительная группа. Но там какие-то основы правописания, чтения были.
М. ПЕШКОВА Остается загадкой, как вы в семье говорили по-русски, знали, что надо говорить дома по-русски, а скажем, приходя в детский сад, вы говорили на других языках. Как это все срабатывает?
Э. ФИШЕР - Не знаю, у детей, по-моему, это срабатывает безотказно. У любых. Правда, бывают иногда забавные случаи, к нам на дачу однажды приехал мой знакомый переводчик с сыном, сыну было вероятно, года 4, он говорил и по-русски и по-английски. Но он знал, что по-русски он говорит с мамой, с папой он говорит по-английски, еще у него один знакомый есть, который говорит по-английски, я говорю по-английски. Приехал к нам домой, решил, что здесь тоже все должны говорить по-английски, поскольку папа его разговаривает по-английски. Но мама моя по-английски говорила, но у нас была девочка, дочка наших соседей по квартире, которая по-английски не говорила. Но представьте себе, они великолепно общались, он с ней по-английски, она с ним по-русски. Они друг друга великолепно понимали, причем они смотрели какую-то книжку детскую с картинками, и там были такие осенние листья яркие нарисованы, и Павлик Алене сказал: "Смотри, какие красивые цветы". Она ему в ответ: "Сам ты цветок, это листья". Так что дети великолепно друг друга понимают.
М. ПЕШКОВА - Вы жили в коммунальной квартире?
Э. ФИШЕР - В Москве да, в коммунальной квартире.
М. ПЕШКОВА - Это было до войны?
Э. ФИШЕР - До 1957-го года во 2-м Троицком переулке был дом, который был когда-то кооперативным домом ОГПУ, потом его в 1930-х, конце 1930-х годов сделали просто ведомственным. Я помню, что был легкий такой страх, паника легкая была у всех жильцов, потому что многие уже в ОГПУ в то время не работали и боялись, что как бы не поперли. И мы дети, даже строили планы о том, что мы во дворе поставим палатки, будет жить в палатках. Но в палатках жить не пришлось, никого не тронули, но дом стал ведомственным. И вот в этом доме мы жили до 1957-го года, в феврале 1957-го года мы получили отдельную квартиру.
М. ПЕШКОВА - Это была двухкомнатная квартира?
Э. ФИШЕР - Да, двухкомнатная отдельная квартира на Проспекте Мира, где до сих пор я и живу.
М. ПЕШКОВА - Говорят, что по возвращении из США, когда случился этот обмен, вашему отцу предлагали трехкомнатную квартиру, и он отказался. Это из разряда легенд?
Э. ФИШЕР - Нет, это не легенда, он отказался. Дело в том, что с нами жила мамина племянница. Она воспитывалась в нашей семье, я ее считаю сестрой, хотя мы двоюродные, но мы как родные. Она в то время уже была замужем, и у нее был ребенок маленький. А так, как у нас была квартира двухкомнатная, а у ее мужа, у родителей была трехкомнатная квартира, им ничего не светило, как вы понимаете. Все равно 5 м на нос приходилось. И когда папе предложили трехкомнатную квартиру, он сказал, что согласен остаться в двухкомнатной с тем, чтобы его старшей дочери дали хотя бы однокомнатную квартиру, что и произошло. Лида получила однокомнатную квартиру, и таким образом обрела свою собственную жилплощадь. А мы остались на старой квартире и переехали жить на дачу, и пока отец был жив и мама, мы круглый год жили на даче.
М. ПЕШКОВА - Как ему здесь нравилось?
Э. ФИШЕР - А тут ему очень нравилось, потому что у него было собственное убежище на втором этаже, у него была комната, куда он мог уйти, даже можно было закрыть лестницу-люк, тогда уже никто к нему попасть не мог. И никто не мог его оттуда изъять, он там сидел и занимался всем, чем ему хотелось.
М. ПЕШКОВА Например, чем?
Э. ФИШЕР - Вы знаете, очень по-разному. У него там были залежи всяких радиодеталей, хотя радио он перестал заниматься. Он занимался шелкографией, рисовал, писал, много всяких было у него увлечений. Он там сидел, туда запрещалось ходить и делать уборку, потому что там у него был свой порядок, который мама не очень одобряла, но тем не менее. И даже когда мы делали ремонт внизу, наверху ремонт папа категорически запретил делать, чтобы там ничего не трогали.
М. ПЕШКОВА Это действительно реальность, что к нему обращались фальшивомонетчики?
Э. ФИШЕР - В одной книжке написали, что папа вышивал шелком. Шелкография это совсем другое. У нас, например, шелкография широко применялась в электронике, потому что с ее помощью делались печатные схемы, платы, да, да. И папа когда был в тюрьме, он этим занимался, а фальшивомонетчики, они думали, что с помощью шелкографии можно печатать деньги, потому что если фотоспособом сделать трафарет, то можно печатать.
М. ПЕШКОВА - Ваш отец много рисовал, находясь в тюрьме, ведь ему 30 лет дали тюремного заключения и он отсидел 6?
Э. ФИШЕР - Да, но рисовать в тюрьме он не рисовал, он шелкографией там занимался. Он делал эскизы для шелкографских рисунков. С какой целью эти рисунки делались, я не знаю, но предполагал, что они будут печататься в журнале, который в тюрьме издавался. Кстати, очень приличного качества журнал на хорошей бумаге.
М. ПЕШКОВА - Периодическое издание такое?
Э. ФИШЕР Ежеквартальное. Издавался он силами заключенных. Там, наверное, грамотные люди тоже были, не все уголовники безграмотные. Кстати, отец говорил, что в Америке народ малограмотный. Поэтому самые популярные две книги - это Библия и Словарь. В любой гостинице в любой пивной обязательно есть и то, и другое, потому что пивная это место, куда приходят посоветоваться с юристом, составить какую-нибудь бумагу, а бумагу надо составить грамотно, поэтому надо заглянуть в словарь. А Библия, сам Бог велел, конечно, чтобы она была. Поэтому там, вероятно, попадались и грамотные среди мошенников люди, может и с высшим образованием. Так что редакторы там были.
М. ПЕШКОВА - А какова судьба портрета Кеннеди, портрет которого отец рисовал в тюрьме?
Э. ФИШЕР - Не имею ни малейшего представления, понятия не имею.
М. ПЕШКОВА - Перед войной в начале 1939-го года отец почему-то был уволен из органов и вновь востребован в 1941-м, что произошло? Такой человек, который так успешно выполнил одну командировку, вторую командировку. Во время второй командировки был даже связным в Кембриджской пятерке.
Э. ФИШЕР - Я подробностей таких не знаю, тоже читала, но я не знаю, насколько это соответствует действительности, потому что дома мы никогда об этих вещах не говорили. Ну а так, из обрывков разговоров я знаю, что папа выступал в защиту кого-то, кого увольняли. Но это, естественно, не понравилось. Ему повезло, его просто уволили, считаю, что крупно повезло. Могло быть гораздо хуже, а папа вообще был человеком независимым, не всегда с начальством ладил, он свое мнение всегда высказывал. И если он считал, что что-то делается неправильно, он так и заявлял. А почему его взяли обратно, я не знаю, опять же по семейным легендам, когда ему предложили как-то - не хочет ли он вернуться, он сказал, что он не просил, чтобы его увольняли. И если ему прикажут, он вернется, что видимо, и было сделано. Я не знаю, как-то об этом мы дома никогда не говорили.
М. ПЕШКОВА А где отец был в годы войны?
Э. ФИШЕР - В годы войны отец занимался партизанской деятельностью, как он говорил. Он был, в общем, в Москве, часто уезжал в командировки, в Белоруссию, там, в Беловежской пуще они занимались, это называлось - "радиоигра с фашистами", он так называл, они там получали и информацию, и вооружение и много всего. Им сбрасывали все это хозяйство, в общем, отец этим занимался. Во всяком случае, он эту работу вспоминал всегда с удовольствием. И больше всего он ценил из тех наград, которые у него были медаль партизанскую. Ему должны были дать орден Отечественной войны, но почему-то не дали. Подозреваю, опять за не очень хорошее отношение с начальством, думаю. Дали медаль партизанскую, отец ее очень ценил.
М. ПЕШКОВА Уже тогда настало время, когда вы хотели выбирать жизненный путь, уже, видимо, тогда решался вопрос, кем вам быть дальше. Почему вы не стали разведчицей как отец?
Э. ФИШЕР - Разведчиком, я, во-первых, не хотела быть, и папа не хотел, чтобы я была разведчиком. Я хотела быть врачом. Против этого очень активно выступала мама. А дальше мне было все равно, но я пошла по линии наименьшего сопротивления. Пошла в Иняз, так было проще, окончила Иняз. Понимаете, идти, скажем, куда-нибудь на филологический, для меня было совершенно очевидно, что писать по заказу то, о чем я не хочу писать, я не буду. Значит, это для меня не годилось. А Иняз он вроде ни к чему не обязывал, я туда и пошла.
М. ПЕШКОВА И потом, легко ли вы нашли работу?
Э. ФИШЕР - Нет, с трудом. С большим трудом. Во-первых, педагогом я не хотела быть, это было совершенно очевидно, у меня к этому никаких способностей нет, а когда я шла и предлагала свои услуги как переводчик, на меня смотрели так, как будто я себя предлагала в качестве учителя марсианских танцев, понимаете, с таким же выражением. Я потом поняла, что когда с улицы кто-то приходит в издательство и говорит, что он хочет быть переводчиком, на него естественно, смотрят с большим интересом. Я впоследствии тоже смотрела на людей, кто приходил и заявлял, что он хочет что-то такое делать, тоже с большим интересом.
М. ПЕШКОВА - В годы войны никто вас не тревожил, не спрашивали где отец, почему его не видно, как все это было?
Э. ФИШЕР - Во время войны отца было видно, потому что он же все-таки был в Москве. В годы войны, нет, знаете, когда мы были в эвакуации, там, конечно, нам били стекла. Поскольку фамилия неправильная, потом в школе у меня тоже были неприятности, потому что там знали некоторые девочки, с которыми я раньше училась, что у меня дед немец, тоже было нехорошо. Но, в общем, это как-то так обошлось. Папа объяснился с классной руководительницей, после чего она меня не любила очень хорошо, я ее тоже, у нас были такие странные взаимоотношения. Видимо, папа ей популярно объяснил, что он думает по поводу ее слов. Ну, а потом когда уже папа был в командировке в США, да, неприятности бывали, конечно. На даче здесь однажды пришла комендант и сказала, что мама скрывает, что ее муж репрессирован, в другой раз пришли и сказали, что у него семья где-то, он от нас сбежал, живет где-то в Сибири, у него вторая семья. А нас вообще отсюда надо турнуть. В общем, бывало, но так, все обошлось.
М. ПЕШКОВА Вы были молодой девушкой, у вас были молодые люди, друзья, наверное, девчонки. Они знали, кто ваш папа или нет?
Э. ФИШЕР - Друзей у меня было не так много, я вообще не очень общительный человек. А друзья у меня были с детства, они ничего у меня не спрашивали никогда и как-то, может быть, они что-то знали, о чем-то догадывались. Но соседи по квартире, что они могли знать, я не знаю, но никогда никто ничего не спрашивал, понимаете, все нормально было. Были другие времена. Вопросов никто не задавал, но соседи к нам очень хорошо относились, и все нормально было. С соседями по дому, по подъезду были совершенно нормальные отношения. А друзья, у меня никогда не было много друзей, а те, которые были, они были еще с давних времен, они тоже вопросов не задавали.
М. ПЕШКОВА Вы же не ходили одна, скажем, на танцы, в кино, театр. Обычно как-то такой круг собирается, который дружит и вместе ходит.
Э. ФИШЕР - Я на танцы вообще не ходила, в кино мы ходили очень редко. Вся семья домоседов. А в театр мне никто не нужен был, мы с мамой ходили, так что этой проблемы у меня не было. А когда ко мне приходил кто-то ну не знаю, у меня есть друзья, с которыми мы уже очень много лет знакомы, еще со студенческих времен, я их не спрашивала, они меня тоже ни о чем не спрашивали, но они каким-то образом что-то вычислили. Так что вопросов мне не задавали.
М. ПЕШКОВА - 1948-й год, отец уезжает в эту длительную командировку, которая длилась 14 лет, вы знали, где отец?
Э. ФИШЕР - Можно сказать, мы догадывались, мы об этом никогда не говорили. Не нужно было об этом разговаривать. Понимаете, это все-таки определенный образ жизни, для нас он был нормальным. Людям, которые с этим не связаны, многое может казаться странным, для нас было нормально, не интересоваться чем занимается папа, что он может рассказать, то он рассказывает. Вопросов не задают.
М. ПЕШКОВА - А он приезжал в отпуск?
Э. ФИШЕР - Один раз был в 1955-м году в отпуске долго довольно, почти полгода, а потом уже в 1957-м году его арестовали.
М. ПЕШКОВА - Как вы узнали об этом?
Э. ФИШЕР - Меня вызвали туда на Лубянку и сообщили.
М. ПЕШКОВА Вы обращались к адвокату, вы переписывались с отцом, как все это было?
Э. ФИШЕР - Мы стали переписываться уже, когда он был постоянно в тюрьме, началось все через "Красный крест". А потом вы знаете, я подробностями никогда не интересовалась, письма отправлялись не нами, мы их в почтовый ящик не опускали. Ну, а все остальное меня не касалось.
М. ПЕШКОВА - Почему отец стал Абелем?
Э. ФИШЕР - Абель был его друг близкий, они много лет вместе работали, и папа таким образом хотел дать знать, что в общем, это с ним лично произошло, потому что никто другой назвать себя Абелем не мог. Это как бы пароль.
М. ПЕШКОВА - И вы сразу догадались, что папа жив, что все в порядке? Относительно в порядке.
Э. ФИШЕР - Да.
М. ПЕШКОВА - А каким сам был Рудольф Иванович, вы его знали?
Э. ФИШЕР - Да, очень хорошо, он у нас часто в доме бывал. Он был очень веселый, очень открытый, такой латыш коренастый, светлый, серо-голубые глаза, блондин, очень веселый. С папой они очень дружили, всю войну они вместе партизанами занимались, даже одно время все вместе жили у дяди Рудольфа. В дом, не в дом, а рядом попала бомба. Он жил на улице Мархлевского почти на углу с улицей Кирова, а там упала бомба большая, и у них выбило в доме все стекла. И у него в квартире окна были заклеены бумагой, и поэтому он переехал жить к папе, и они жили у нас, пока мы не вернулись из эвакуации. А тогда он уехал уже к себе, там вставили стекла, удалось к тому времени, уже полегче в Москве стало, 1943-й год. Он вернулся к себе. А то они 1941-й, 1942-й и начало 1943-го жили все на Троицком у нас.
М. ПЕШКОВА - А большая семья была у Рудольфа Ивановича Абеля?
Э. ФИШЕР - Нет, у него была жена и теща. Детей у них не было, был еще племянник, который иногда у них жил, но в основном они жили втроем. Жена его умерла уже где-то в 1980-е годы, она его пережила, а он умер в декабре 1955-го года. Папа говорил, что если бы он знал, что дядя Рудольф умер, он придумал бы что-нибудь другое. Он, собственно рассчитывал на то, что дядя Рудольф жив, ему не нравилось, что к нему приклеилось это имя Абель, ему хотелось, чтобы его все-таки называли Фишером, он считал, что его собственное имя достаточно как бы сказать, заслуженное.
М. ПЕШКОВА Что было с отцом, он болел тяжело, что умер?
Э. ФИШЕР - У него рак был, но болел он недолго, он заболел, в общем-то, в сентябре, уже быстро стала болезнь прогрессировать, а в ноябре умер 15-го ноября.
М. ПЕШКОВА - А я не поняла, почему вашего отца, который спас человечество, как пишут все газеты, почему его не похоронили на Новодевичьем кладбище?
Э. ФИШЕР - А мы были с мамой против, потому что предлагали похоронить папу на Новодевичьем кладбище как Абеля. Мама была категорически против. Она хотела, чтобы он хоть после смерти стал бы Фишером, чтобы он все-таки обрел свое настоящее имя. Ну и тогда, как Фишера его похоронили на территории старого Крематория, там же были его отец с матерью похоронены и бабушка, другая, его теща. Мы собрали всех в одно место. Таким образом, он оказался похороненным в Крематории.
М. ПЕШКОВА Эвелина Вильямовна, какие были последние слова отца, вы стояли рядом с ним, когда он видимо, угасал?
Э. ФИШЕР - Никаких, последних слов он не произносил. Он был под наркозом, и все время кололи обезболивающие, так что никаких последних слов таких, знаете, напутственных, нет, не было.
М. ПЕШКОВА Когда вы о нем вспоминаете, что вспоминается? Наверное, вы же часто обращаетесь мыслями и к маме, и к отцу и как-то ведете диалог.
Э. ФИШЕР - Очень по-разному, когда я рисую, я часто о них думаю, когда в саду работаю. Вы знаете, как-то у нас не сентиментальная была семья. Мы друг к другу относились, все очень любили друг друга, но отношения у нас были суровые, так скажем. Мама была мягкая женщина, а папа нет. Мы о чувствах никогда не говорили, не принято это у нас в семье было. Я думаю, что если бы я вдруг папу спросила о том, любит ли он меня, он бы на меня посмотрел с большим удивлением. А, может, даже и фыркнул бы, потому что это было настолько само собой разумеющимся, что задавать такие вопросы и говорить об этом не принято у нас в доме.
М. ПЕШКОВА - Как отец отнесся к "Мертвому сезону"? Это было для него легко или он тяжело принимал эти решения?
Э. ФИШЕР - Во-первых, к "Мертвому сезону" отец отнесся с интересом сначала, поскольку этот фильм его лично не касается, к нему не имеет никакого отношения. Это фильм о Молодом, а когда ему предложили выступить перед фильмом, сняться, он очень волновался. Во-первых, он учил этот текст, потом выяснилось, что ему этот текст совершенно незачем было учить, он его мог читать. В общем, он был недоволен тем, как это все было организовано, но к фильму он относился с интересом, он считал, что из всех фильмов, которые на эту тему видел, это один из лучших. У нас в доме часто бывал сценарист Вайншток, и они много говорили. В общем, фильм папе понравился. Единственное, конечно, и Конон тоже Молодый, они были недовольны сценой, знаете, где погони, мордобой, потому что в жизни такого не бывает, как правило, а если бывает, то это плохо, этого не должно быть, на что Вайншток сказал, что они совершенно ничего не понимают в кинематографии, в законах жанра. Они сказали, ладно, бог с ним. Потому что это все-таки маленький кусочек, а в целом фильм сделан, в общем, достаточно правдоподобно. Фильм понравился папе.
М. ПЕШКОВА - Ваш отец был высокого роста или среднего?
Э. ФИШЕР - В молодости он был высокого роста, 1 м 80 см, к старости он стал несколько меньше. Всегда был худым, скажем, танцевать он не умел, танцевал он плохо и не любил этим заниматься. Поэтому особым изяществом походки он не отличался. Но он был остроумным, с чувством юмора, с удовольствием общался с гостями, которые к нам приходили домой, очень хорошо относился к профессионалам в любой области, неважно, печник, академик какой-то, важно, если он хороший специалист, это для отца это было самое главное. А вот если он плохой специалист, то опять же неважно, кто он, мастеровой или академик, оценка все равно соответствующая. Отец очень ценил профессиональный уровень.