День печати, День радио - Павел Гутионтов - Интервью - 2002-05-05

5 мая 2002 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" Павел Гутионтов, секретарь Союза журналистов России.

Эфир ведет Нателла Болтянская

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Иногда возникает такой вопрос понятно, что с точки зрения профессиональной нас не может не волновать судьба словесных свобод. А кроме нас она кому-нибудь нужна?

П.ГУТИОНТОВ: Я думаю, что сама по себе свобода слова не нужна никому. Прежде всего, не нужна нашим читателям, слушателям, телезрителям. Им нужно совсем другое им нужна пресса, радио и телевидение, которым они могли бы хотя бы в минимальной степени доверять. Им нужны СМИ, которые могли бы их информировать о том, что происходит в окружающем их мире, которая не давала бы в свою очередь врать тем, кого люди избирают на различные важные для избранных посты. А свобода слова она действительно, прежде всего, нужна для нас самих, для нашего самовыражения, а для всех остальных она доставляет массу неудобств, потому что свобода слова не может быть на 7%, 12, и даже на 94%

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Как осетрина второй свежести не бывает.

П.ГУТИОНТОВ: Да. То же самое и со свободой слова. А 100% свобода слова вещь очень неуютная, потому что свобода слова подразумевает еще и право автора соврать, наговорить ерунды, кучу пошлостей, гадостей, глупостей, вещей вредных, опасных для общества, в конце концов.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Тогда встает вопрос а судьи кто? Не случайно все тоталитарные режимы начинали с закручивания гаек именно в этом направлении.

П.ГУТИОНТОВ: А это обязательно.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Так кто должен решать, что является глупостью и пошлостью?

П.ГУТИОНТОВ: Вот как только кто-то начинает решать, то сразу всякая свобода слова летит в тартарары, а за ней сразу же летит право и возможность читателя, зрителя, и слушателя получать ту информацию, которую он должен получить. Это штука крайне неприятная приходится мириться с неряшливой, грязной, неприятной прессой, если ты хочешь контролировать жизнь вокруг тебя, понимать, что происходит приходится учиться выбирать из моря СМИ те, которым ты доверяешь и симпатизируешь, которые готов читать и слушать.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Иногда возникает впечатление, что те, кого можно считать "продвинутыми" потребителями информации, уже давно не выбирают. Они просматривают все подряд, а потом делают свои выводы по принципу среднего арифметического.

П.ГУТИОНТОВ: Может быть и так. Не знаю, плохо ли это. Могу вспомнить факт из своей биографии в 1990 г. я выписывал на домашний адрес 48 наименований периодики. А сегодня ни одного. Не только потому, что у меня постоянно ломают почтовый ящик - мне вполне достаточно того, что я покупаю в ларьке, идя на работу. И больше 2-3 газет не удается прочитать все равно. А когда-то я читал все 48.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Возникает еще вопрос пару недель назад все каналы показывали репортажи, связанные с визитом одного высокопоставленного человека в один из городов России. И две новостные программы рассказывали о посещении этого человека Дома престарелых. Один канал показал все симпатично и благостно, а другой канал начал с того, что по Дому престарелых ходит медсестра с освежителем воздуха есть разница? Ведь никто из них не соврал.

П.ГУТИОНТОВ: В этом и заключается самое большое неудобство свободы слова для тех, о ком снимают и пишут. Когда свободы слова нет, а есть целесообразность, тогда эта нелепая медсестра с освежителем, конечно, не попадет ни в какой сюжет. Я думаю, что те люди, которые готовили визит нашего высокопоставленного соотечественника в этот Дом престарелых, полагали, что эту самую медсестру не надо показывать. И уверяю вас, если бы все телеканалы, как было когда-то, исходили из соображений целесообразности, нужности, полезности информации, то никакой медсестры там бы не оказалось. Но когда существует некое подобие свободы в выборе ракурса, темы тогда неминуемо, какими бы зажатыми ни были журналисты, как бы их не давили сверху, снизу, сбоку, слева и справа, - у них будет прорываться то, что кто-то не хочет, чтобы показали и написали.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: И еще одна тема. Если верить многим зрителям, то на сегодняшний день пресса наводнена черной информацией, негативной, которая вряд ли будет способствовать возникновению трудового порыва и положительному восприятию окружающей действительности. Может быть надо ограничивать?

П.ГУТИОНТОВ: А кто будет ограничивать? Существуют специально обученные люди, которые должны этим заниматься руководители изданий, редактора, - это работа их вкуса, такта, понимания нужности. Плюс еще существует понятие внутреннего самоконтроля журналиста чем лучше журналист, тем ответственнее он относится к тому, что он говорит и пишет. Это очевидно. Но тут такая штука - недавно я был приглашен на один могучий форум антитеррористический и антикриминальный, который создал ныне депутат, а ранее министр внутренних дел Анатолий Куликов, на который приехали его друзья из США, Европы, и я получил возможность выступить на пленарном заседании со своими размышлениями. До этого все борцы с криминалом и террором выступали и говорили, какая мерзкая пресса, и как она подрывает усилия в этом направлении. А я выступал последним, и получилось как последнее слово заключенного. Я им сказал, что они глубоко заблуждаются в том, что наши СМИ завалены чернухой, ложью, и смакованием крови. Да, действительно, в тот день в "Московском комсомольце" я насчитал 24 трупа. Но это московская газета, а в 300 метрах от кольцевой дороги получают уже другие газеты. Сейчас основная пресса это не то, что было при советской власти, чей день печати мы сегодня отмечаем. Тогда было 80% совокупного тиража это была центральная московская пресса, а 20% - все остальное. Сейчас все наоборот. Сейчас есть огромные территории, в которые не приходит ни одного экземпляра московских газет. Хотя в наших условиях это и не нормально, но это объективный процесс. Только в той стране, в которой мы жили, можно было выпускать газету в Москве, и она за те же 3 копейки оказывалась в один и тот же час во Владивостоке, Анадыре, Бресте, Ташкенте, - где угодно. Никто денег не считал. Сейчас, когда стали считать, понятно, что это невозможно. Но разница в уровне между московской прессой и прессой провинциальной, к сожалению, сохранилась и очень серьезная. Так вот мы, Союз журналистов, сейчас проводим такие курсы интенсивного обучения редакторов районных газет по неделе мы вызываем по 20 человек из регионов, и здесь вдалбливаем в них то, что может вдолбить. У меня тяжкая обязанность - каждую субботу я должен прочитать те газеты, которые привезли, и устроить с ними нечто вроде летучки. И некая картина складывается самая массовая печать, приближенная к человеку, вообще ничего не пишет о преступности, ничего о криминале, и ни одного слова критики в любой адрес. Главным героем и автором совокупной районной газеты оказывается, как правило, глава администрации района. И эта тенденция увеличивается и усиливается в последнее время. И речь идет не только об удаленных регионах. Я волей случая ознакомился с 60 наименованиями подмосковных газет - и там то же самое, что в Липецке и в Ямало-Ненецком округе. И это горько. Это показывает, что наши разговоры о свободе слова и самовыражения достаточно лукавы мы это говорим не для всех, скажем так, и многие в России не понимают, о чем мы говорим

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Может быть нужно объяснять?

П.ГУТИОНТОВ: Лучше показать. Как сказал один умный человек свобода похожа на жирафа: один раз увидишь, и уже ни с чем не перепутаешь.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Тогда вернемся к теме, с которой мы начали от полной закрученности до полного беспредела каково расстояние?

П.ГУТИОНТОВ: Я не согласен с формулировкой "полный беспредел", равно как и не было полной развинченности и разболтанности.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Но в советское время все издания проходили цензурный контроль и то, что в них печаталось, дозировалось и причесывалось, подвергалось действию единого вектора.

П.ГУТИОНТОВ: Тут немножко сложнее. И в день советской печати мы об этом вспомним не только уничижительным словом ту печать, но и то, чем она была для наших сограждан. Я в свое время преподавал на факультете журналистики в МГУ, и задавал своим студентам один и тот же вопрос знают ли они, какое было самое неупотребимое слово в советской печати. Это слово "вчера". Потому что "вчера" там ничего не происходило, кроме того, что мог вчера выступить Брежнев и сыграть в хоккей. Это были не газеты, а альманахи. Материал их мог готовиться к печати месяц или два месяца, 4 месяца, а потом выпрыгнуть как чертик из табакерки на полосу. Газета была коллективным организатором, пропагандистом, агитатором, но не была информатором. Событий не происходило. И, соответственно, журналист был не информатор, которого кормят ноги, а проповедником, учителем, врачом, судебным исполнителем или прокурором.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Больше того командировка по тревожному письму была равносильна катастрофе.

П.ГУТИОНТОВ: В особенности, если предъявлял удостоверение журнала "Крокодил", или в 85 г. удостоверение газеты "Советская Россия", которая не печатала положительных материалов по определению. Но дело в том, что пресса не была тогда никакой четвертой властью, а была единственным человекообразным департаментом одной-единственной власти. Сейчас ни в одной московской газете, профессиональной и качественной, простых людей с их трудностями и горестями мы не найдем. С ними ничего не происходят. Все беды у нас происходят в шоу-бизнесе. Потому что написать о простом человеке намного дороже, чем написать о Филиппе Киркорове - ко всему прочему, тебе за это никто не заплатит. К тому же это требует определенного уровня профессиональной подготовки журналиста. Мне смешно, когда я читаю сейчас рубрики "журналистское расследование" никакое это, к черту, не расследование. Журналисту "слили" документы, дай Бог, если не подделанные, и он их излагает. Я знаю журналистов, которых потом награждает МВД, мэр Москвы, которые печатают по 6 полос материалов в месяц расследований. Хотя я прекрасно знаю, что на одно расследование надо поработать два месяца.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Можно ли говорить о том, что в свое время журналистские расследования помогали власти осуществлять свои непосредственные функции? Когда журналист использовался как рычаг воздействия. На сегодняшний день это исчезло?

П.ГУТИОНТОВ: Да. В свое время были в редакции письма с криками о помощи, и многим помогали. Самые большие отделы в редакциях центральных газет были отделы писем там работали по 80 человек в "Известиях", например. А сегодняшняя газета не может выполнять эти обязанности. Это очень дорогое удовольствие отправлять в командировку в Восточную Сибирь по письму из деревни. И труд журналистский был подороже. Сейчас, когда в "Известиях" работают не 600 человек, а 40, отправить квалифицированного журналиста за тридевять земель это дело дорогое. Но, в принципе, дело ли это журналистов? Если работает страна, если работают суды, прокуратура, если милиция не только бьет задержанных, но и защищает граждан от тех, кто их бьет вне стен околотка, то журналисту этим заниматься не надо.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А мы имеем эту страну, о которой ты говоришь?

П.ГУТИОНТОВ: Мы имеем страну крайне не приспособленную для проживания одного человека.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: А ты ездил в командировки по письмам?

П.ГУТИОНТОВ: Да что ж такое ты говоришь? Я изъездил всю страну. В Российской Федерации и на сегодня есть три региона, в которых я не был, - Коми-Пермяцкий округ, Бурятский и какой-то третий. А были, в которых я бывал по 15-20 раз.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть приезжает Павел Семенович, и разводит руками беду.

П.ГУТИОНТОВ: Я от этого чувства быстро избавился. Я прекрасно понимал огромную непроизводительность своего труда, свою неспособность защитить человека, который ко мне обращается - чаще всего. Но это было великое время, у людей была вера в журналиста это было время, когда я мог без копейки денег приехать в любую точку страны меня бы там приютили, поселили, обогрели, напоили и проводили. К журналистам относились очень хорошо. Это сейчас не во всякой незнакомой компании рискнешь сказать, что ты журналист, потому что можно получить по полной программе.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Расскажи, пожалуйста, про атомный ледокол.

П.ГУТИОНТОВ: Это был 83 год, когда около 60 судов по бездарности морфлотовского начальства замерзло в Чукотском море. И это стало известно, и туда кинулись журналисты, хотя это было, в общем, не принято. "Комсомолка" три дня размышляла, посылать туда человека, или нет. Наконец, когда все коллеги уже сидели в Певеке, послали меня. И я понимаю, что уже все в курсе всех событий, а я безнадежно отстал, и мне нужно отрываться от стаи. Я пошел к летчикам, и совершенно случайно один летчик взял меня на борт до мыса Шмидта. Я прилетел к начальнику порта, а он говорит да ничего у нас не происходит, давай мы тебя свозим на стойбище. И я понимаю, что это полный конец, потому что от меня ждут заметок, как суда вытягивают из льда. Но тут прилетает вертолет с атомного ледокола "Л.Брежнев" за журналистами оказывается, должны были прилететь из Певека журналисты программы "Время" Но их не было, а я был, и меня высаживают на ледокол, ведут к капитану. Он меня спрашивает где допуск для работы на атомных судах? Я говорю мы молодежная газета, "Комсомольская правда", он мне ты сумасшедший? Единственное, что я для тебя могу сделать это отправить тебя обратно на берег, и не сдавать гэбэшникам. И потом ты должен на меня будешь молиться. И я тогда ему говорю Анатолий Алексеевич, вы так сейчас со мной разговариваете, а вы ведь мне деньги должны. А за два года до этого погиб мой очень хороший товарищ в автокатастрофе, Олег Шумский, который писал о первом рейсе атомохода "Арктика", в то время еще не переименованного в "Л.Брежнев", и я собирал его посмертную книжку. И пришло письмо тогда мне от старпома "Арктики", который узнал о смерти Шумского, и просил выслать книгу, а оплату гарантировал. Я вложил в конверт две книжки, они были дорогие, по 10 копеек, и приписал, что при встрече сочтемся. И капитан оставил меня на борту он сам связался с министерством, мне оформляли личное разрешение министра в течение нескольких дней, а я поднимался каждое утро на капитанский мостик, и спрашивал шпионам и диверсантам разрешите присутствовать? И он мне разрешал присутствуй, шпион. А по громкой связи раздавались удивительные тексты зима, мороз, удивительная красота Ледовитого океана, замерзшие танкеры, а по громкой связи: "Брежнев, Брежнев, ответьте Ленину".

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Получается, что раньше лучше было?

П.ГУТИОНТОВ: Для меня - лучше, конечно. Теперь такой героики не будет, близко ничего подобного не будет. Но журналистика изменилась. Мы были штучным товаром, я имею ввиду не всех, а тех, кто работал в престижных московских изданиях. Мы чувствовали себя "белой костью" мы имели возможность работать над своими текстами и уважать свою профессию. В 88-м году в газете "Известия" среди спецкоров, когда пересчитывали, кто сколько написал за год, я был на втором месте по числу публикаций у меня было 20 публикаций за год. А в 90-м году в тех же "Известиях" за календарный год я написал более 140 материалов, и это были не заметочки в 5 строк, а были серьезные комментарии. То есть изменилась стилистика работы, пришлось работать "в номер". У кого-то получалось это, а у кого-то нет. Я однажды посчитал на один мой материал накладывалось 8 виз начальников. Но так как люди там были достаточно профессиональные, и просто так свою подпись не ставили они читали и считали своим долгом высказать свое мнение по улучшению материала. С ними я мог соглашаться, спорить, переделывать, но 8 раз я вносил какую-то правку и спорил с ними. В "Известиях" в 90-м году я должен был утром написать свой комментарий, понять, о чем пишу, поговорить с кем-то из людей, может быть смотаться к тому времени в Кремль на съезд или на сессию Верховного Совета, с кем-то поговорить, посмотреть какие-то документы, а газета подписывалась в два часа дня. И к часу я должен был написать свои 4 страницы текста. И я шел к главному редактору, у которого уже просто не было времени меня править он мог сказать только да или нет, и все.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: То есть получается, что другая степень ответственности. Ответственность, когда было 8 виз, была значительно меньше, потому что находилась инстанция, которая брала эту ответственность на себя. Так что лучше?

П.ГУТИОНТОВ: Это не лучше, это просто все другое, и, в принципе, это уже две разные профессии та, которая у меня была в 88 году и та, в которой я оказался в 90-м году. И сегодня профессия журналиста это профессия человека молодого, не особенно грамотного, настырного, нахрапистого, легкомысленного, у которого самое главное успеть добежать. А так как задница у них не поротая они никогда не знали, что такое проверять цитаты, записывать фамилии, никогда не знали, какой это ужас, перепутать инициалы первого секретаря обкома партии поэтому они не стесняются ошибаться. А люди нашего поколения этого боятся до сих пор панически, проверяют и проверяют. И это раздражает страшно когда натыкаешься на ошибки, глупости, когда видишь, что человек чего-то недослышал, перепутал. Когда Максим Соколов написал фельетон, в котором помянул неласковым словом меня он перепутал мало того, что из интернета вытащил письмо, обращенное ко мне, а он решил, что это мое предложение, и поэтому надо мной поиздевался. Но, чтобы было смешнее, он писал с двумя инициалами, и второй мой инициал он перепутал. Я написал ехидную записку главному редактору "Известий" Кожокину что я понимаю, что твоими усилиями людей, которые помнят мое отчество, в "Известиях" практически уже не осталось, но подскажи Соколову, который пишет так много, что читать ему самому уже некогда, что в отделе кадров "Известий" сохранилось мое личное дело. Но это ерунда, конечно.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Но я возвращаюсь к вопросу внутренней и внешней цензуры. Беда, если кто-то осуществляющий цензуру, будет третий кто-то. На что же надежда?

П.ГУТИОНТОВ: Лет 8 назад мы были свободнее мы были идеалистами, нас тогда впервые выпустили из стойла на вольный выпас, и мы это ценили. Журналистом в 92 г. было не стыдно. Но подросли люди, которые этого не помнят. Им не с чем сравнивать. Нас развратила некоторая легкость зарабатывания на хлеб с маслом. В некоторых изданиях. В среднем по России средний заработок журналиста не превышает 60 у.е. Это нищета. Но при этом есть люди, которые в нашем цехе получают, в основном черным налом, за всякие нехорошести, достаточно большие деньги по любым мировым меркам. И это наша беда. Потому что когда человек сталкивается с проблемой шальных денег и чувства профессионального достоинства, шальные деньги могут выиграть. Однажды я Бовина спросил а тебе когда-нибудь взятки давали? Он говорит - не давали, и сейчас не дают. И я знаю, почему начинать надо было с немногого. Вот сейчас бы давали очень много. Но так как я не проверен на малом, большие деньги мне нести жалко.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Наталья пишет на пейджер: "Какое право вы имеете оскорблять ваших молодых коллег? Может быть в вас говорит зависть и невостребованность?"

П.ГУТИОНТОВ: Я никого не оскорбляю. Молодость это не преступление, и среди молодых журналистов я знаю массу людей, которые дали бы мне сто очков вперед в их возрасте, да и сейчас. Насчет невостребованность - не знаю, тогда, когда я пишу, меня печатают. Меньше, чем хотелось бы, но я и пишу меньше, чем хотелось бы.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Владимир: "В советское время газеты читала вся страна, а сейчас никто не читает. Современная журналистика потеряла всякий смысл, кроме зарабатывания денег".

П.ГУТИОНТОВ: Не думаю, что Владимир прав насчет потери смысла. Мы пережили несколько дней, когда был пустой телеэкран, и помним, как нам всем вдруг стало не хватать того безобразия, которое мы ругали и ругаем сейчас. Думаю, что если хотя бы на неделю не выйдут газеты с той самой нечитаемой информацией, многие взвоют. Другое дело, что задача журналистики вернуть уважение к себе и тому, что мы делаем. Это трудно, но осуществимо. Существует понятие "саморегуляция".

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Рассчитывать на это это бред.

П.ГУТИОНТОВ: Во всем мире это не бред, а у нас свой путь? В стране Германия за год 3-4 судебных процесса против журналистов. А у нас 3,5-4 тысячи. Почему? Потому что у них все проблемы решает внутрицеховое некое жюри Бундессовет по прессе, в который входят представители двух ассоциаций издателей и двух союзов журналистов. И самое страшное наказание - публичное порицание журналистов.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Можно назвать целый список журналистов, которым осуждение и порицание и прочие нематериальные вещи как слону дробина. Они продолжают себя прекрасно чувствовать.

П.ГУТИОНТОВ: Вот пока они будут себя чувствовать прекрасно, так к нам ко всем и будут относиться. А насчет Большого жюри я скажу месяц назад прошло заседание Большого жюри по поводу публикации в "Новой газете" о Краснодарском краевом судье, который подал в суд, и московский суд приговорил "Новую газету" к миллиону долларов выплаты.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Причем "Новая газета" написала, что этот миллион нужен краснодарскому судье, чтобы купить себе новые честь и достоинство.

П.ГУТИОНТОВ: Она написала и храбрилась, но Большое жюри рассмотрело этот вопрос, по итогам которого "Новая газета" принесла извинения судье за ошибки, которые допустила, а краснодарский судья написал заявление о том, что он отказывается от получения какого бы то ни было материального иска. Если мы так будем работать дальше, то мы все-таки сможем поправить положение дел в нашем сообществе. Заставить подчиняться Большому жюри, выслушивать вердикты наши, мы не можем, да и не будем. В принципе, это дело каждого признавать суд своих коллег. В кодексе профессиональной этики российского журналиста вещи простые не брать в руки оружия, проверять факты, делать понятным отличие мнения от фактов, что несовместимо одновременное занятие рекламной и журналистской деятельностью.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: От Софьи: "Где сейчас вы публикуетесь?"

П.ГУТИОНТОВ: Сейчас в основном можно читать мои докладные записки. Я чиновник, пишу в жанре заявлений, писем и так далее. Иногда пишу в "Новой газете" у своих товарищей, в "Общей газете". К сожалению мест, где мне бы хотелось печататься, становится все меньше.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: И все-таки еще одна тема грядущий День радио. Разговариваю с людьми, и выясняю, что газеты читать некогда, телевизор некогда, а радио может быть и в машине. То есть это некое СМИ, которое дает информацию и минимально отвлекает от зарабатывания денег так?

П.ГУТИОНТОВ: Наверное, так. Я на телевидении не работал никогда, а на одной из радиостанций я вел часовую передачу в прямом эфире. И тогда уже был потрясен тем, какой отзвук оказывается, слушают, и хватает у людей терпения позвонить, обругать, похвалить, напомнить, пристыдить или поправить. Для меня это феномен до сих пор необъяснимый. Потому что те, кто ездят в машинах те не имеют под рукой телефона. Это значит, что люди сидят дома, слушают.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: "В советское время публикация в газете была подобна разорвавшейся бомбе, сегодня можно писать о чем угодно, и ничего не будет не это ли ведет к безответственности самих журналистов?" Татьяна.

П.ГУТИОНТОВ: Я не думаю, что именно это ведет к безответственности журналистов. Когда я говорю о трех с половиной тысячах судебных исков это уже о чем-то говорит, это больше, чем во всем остальном мире. Но дело вот в чем если раньше это была обязанность, закрепленная государственными актами отвечать в положенное время на любую критическую строчку в любой газете, и за этим следили очень строго, хотя протащить критическую строчку в газету было невероятно сложно. И если протащил, то будь уверен, реакция будет по полной программе, то сейчас это невозможно по определению, и вернуться к этой законодательной практике невозможно, да и не надо. Но тут возникает другой вопрос в принципе, это в интересах власти, реагировать на критические материалы в печати прежде всего, в ее интересах. Это означает, что она озабочена своим имиджем, впечатлением, которая она производит на общественное мнение, что власть ценит отношение к себе общества, будущих своих избирателей. А если власть не обращает никакого внимания на то, что про нее пишут про ее министров, депутатов, губернаторов это означает, прежде всего, насколько плевать она хотела на избирателя. И дело здесь не в журналистах и не в свободе слова. То, что не реагируют на критические выступления газеты это лучший индикатор дремучести нашей власти и полного отсутствия у нас демократии. В любой демократической стране на прессу обращают внимание не потому, что существуют специально придуманные для этого законы, а потому, что себе дороже.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Но существуют государства, в которых граждане не знают фамилии собственного премьер-министра, причем известные своим демократическим строем государства. Это хорошо?

П.ГУТИОНТОВ: Это замечательно.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Олег из Петербурга: "Больше 3 тысяч исков против самих журналистов, или против нарушений, которые были указаны в их статьях?"

П.ГУТИОНТОВ: Против журналистов. Речь идет о защите чести, достоинства и деловой репутации. Это отдельная песня. Мы в течение 10 лет боремся за внесение очень короткой поправочки в статью закона чтобы по искам о защите чести, достоинства и деловой репутации истец предварительно вносил судебную пошлину. Вот если я требую от журналистки Болтянской миллион долларов за нанесение ущерба моей репутации, то я сперва должен заплатить 150 тысяч в качестве пошлины. И если я проигрываю свой процесс, я расстанусь с этими 150 тысячами навсегда. Но председатель Верховного суда говорит, что стоит на страже неимущих людей, которые не могут заплатить деньги и судиться с газетой. Но это лукавство, потому что, к сожалению, неимущие люди на страницах наших газет появляются редко, и очень редко обижаемы журналистами.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Наши газеты выгодны издателям? Я слышала, что многие из них убыточны?

П.ГУТИОНТОВ: Было бы правильно, если мы смогли бы добиться прозрачности наших СМИ, когда было бы понятно, на какие деньги выходит та или иная газета. У нас удивительная страна у нас может выходить газета, которая не приносит ничего, кроме убытков крошечными тиражами, и без рекламы. В Москве выходит 34 ежедневных газеты. В Нью-Йорке две, во всей Англии 6. Это дело дорогое. Но другое дело, что у нас как-то получилось, что газета нужна владельцу не для того, чтобы заработать на ней денег, или даже влиять на политику, а для того, чтобы приобрести крантик на нефтяной трубе, ковровую дорожку в кабинете у кого-то из вице-премьеров. И это тоже портит наше профессиональное самочувствие.

Н.БОЛТЯНСКАЯ: Мне остается напомнить, что у нас в эфире был Павел Гутионтов, секретарь Союза журналистов России.