Программа "Без протокола" - Ефим Шифрин - Интервью - 2002-03-12

12 марта 2002 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" программа "Без протокола"

В гостях - Ефим Шифрин.

Эфир ведут Ильдар Жандарев и Борис Берман.

И.ЖАНДАРЕВ: Добрый вечер!

Человека, который находится рядом со мной, зовут Борис Берман.

Б.БЕРМАН: И это невозможно опровергнуть.

И.ЖАНДАРЕВ: А меня зовут Ильдар Жандарев. Мы предлагаем вашему вниманию программу "Без протокола".

Б.БЕРМАН: Наша передача родилась на канале ТВ-6, а сейчас она живет на канале "Эхо Москвы".

И.ЖАНДАРЕВ: И это невозможно опровергнуть.

Б.БЕРМАН: Сегодня у нас в гостях Ефим Шифрин.

И.ЖАНДАРЕВ: Добрый вечер.

Е.ШИФРИН: Добрый вечер. И это тоже невозможно опровергнуть.

Б.БЕРМАН: И это тот случай, когда совершенно не нужно долго представлять человека, Вас все знают.

Е.ШИФРИН: Спасибо.

И.ЖАНДАРЕВ: И те, кто хочет присоединиться к нашей беседе, могут позвонить по телефону 203-19-22 или отправить сообщение на пейджер 974-22-22 абонент "Эхо Москвы".

Б.БЕРМАН: Ну а пока мы начнем спрашивать.

И.ЖАНДАРЕВ: Скажите, разговорный жанр на нашей эстраде, как бы вот люди видят два полюса Жванецкий и Петросян. На этой шкале Ваше место между ними ближе к кому?

Е.ШИФРИН: Ну, я уверен совершенно, что не место красит человека, а человек место, и не уверен, что эта шкала такая верная, мне кажется, что это просто разные миры и разные плоскости. Это даже не

И.ЖАНДАРЕВ: Геометрия Лобачевского, Вы хотите сказать.

Е.ШИФРИН: Да, тут уже не Евклидова геометрия, тут уже Лобачевский. Ну, все равно, чтобы не пуститься в опасные рассуждения, Вы знаете, как скажу, я считаю, что ниши, которые позанимали люди с разными фамилиями в немногочисленном очень разговорном жанре, раз они не пустуют, эти ниши, значит, так должно быть. Значит, каждый находит себе развлечение по вкусу, потому что и то и другое, на мой взгляд, все-таки развлечение.

И.ЖАНДАРЕВ: В чем специфика Вашего юмора? В чем специфика юмора Ефима Шифрина?

Е.ШИФРИН: Мне кажется, что это юмор такой, хотя очень трудно говорить о себе в третьем лице, но мне кажется, что это юмор такой, не лишенный нотки печали, такой грустинки, может быть даже, меланхолии, хотя, я считаю, что мне с этим надо бороться, потому что тогда веселый жанр перестает быть абсолютно веселым.

И.ЖАНДАРЕВ: Вы юморист или сатирик?

Е.ШИФРИН: Не сатирик точно, говорю с готовностью, потому что ответ на этот вопрос я вызубрил, как только пришел на эстраду. Не сатирик точно.

Б.БЕРМАН: Вы знаете, в глазах людей, которые видят артистов эстрады и разговорного жанра по телевизору возникает, видимо, такой образ, я не боюсь слова "тусовки", да, ну, скажем так, эстрадного сообщества. Ну, все такие веселые, на корабле там, на поезде Вот в этом сообществе Вы "свой" человек или Вы "свой среди чужих"?

Е.ШИФРИН: Ну, это смоделированное сообщество, это корабль и поезд это декорации, в которых я играю некую роль, поэтому, когда я прихожу в это сообщество, я, естественно, стараюсь

Б.БЕРМАН: быть своим.

Е.ШИФРИН: Да, быть своим, но человек я довольно автономный и не хотел бы, во всяком случае, сливаться с сообществом.

Б.БЕРМАН: Сегодня в Интернете я прочитал вопрос, который адресовали к Вам "молодожены", как они подписались, из Москвы, Олег и Марина. Там была такая формулировка: "Создается ощущение, что артист Шифрин значительно умнее тех текстов, которые он вынужден читать с эстрады". Вот это ножницы, заметные многим. Я не стану отрицать, я солидарен в значительной степени с молодоженами Олегом и Мариной. А как Вы, ощущаете ножницы эти?

Е.ШИФРИН: Ощущаю, но и не вижу в этом ничего предосудительного, ни зазорного, потому что всякий шут, всякий дурак как маска не может быть шутом по определению в жизни. Вот у Зощенко, допустим, герой почти все его рассказы написаны от первого лица, и у многих других авторов но мы никогда неидентифицируем этого героя с автором.

Б.БЕРМАН: Но это Зощенко.

Е.ШИФРИН: Да, нет, я не соотношу себя, не дай Бог с великим Михаилом Михайловичем, но мне кажется, что некий интеллект и дистанция между персонажем и артистом должна существовать. Я эту ношу, если это слово правомерно в таком контексте, ношу шута, дурака, я взвалил на себя осмысленно, я считаю, что вот такой мой труд и

Б.БЕРМАН: Да, дело в том, что зритель, у всякого артиста есть свой зритель, и Вы взвалили на себя ношу шута, клоуна, все понятно, но, скажем, когда Вы приходите, если бы Вы пришли и со стороны посмотрели бы на своего зрителя, он Вам отдает свое тепло, свой смех, свои реакции и т.д. и т.п., но вот, скажем, Вы в одном из спектаклей играете, Вы играете вместе с Сергеем Маковецким. Чисто такой гипотетический опыт, да?..

Е.ШИФРИН: Да, это другой зритель, там не эстрадный

Б.БЕРМАН: Да, вот тот, кто пришел на спектакль Сергея Маковецкого, там же другой зритель, не тот, который приходит к Вам на эстрадное выступление. Есть разница между этими зрителями? Вам не какие эмоции вызывает вот эта разница в зрителе?

Е.ШИФРИН: Знаете, вот об этом мне говорил Геннадий Викторович Хазанов, когда мы принципиально разошлись во взглядах на нынешнего эстрадного зрителя и я вообще к простой формуле склоняюсь. Вообще, в бане, честно говоря, все одинаковы, вообще, все люди одинаковы. И искусство смешного универсально по сути. Мы смеемся над простыми шутками, над простыми репризами. Я не очень понимаю, что такое интеллектуальный юмор. Работа клоуна в цирке удивительно проста и очень ну, поскользнулся, упал, грохнулся то, что делал Чарли Чаплин в кинематографе на самом деле очень просто. И, действительно, почти универсально. Но, я, например, испытываю почти физическое страдание, когда кто-то пытается умно шутить или натужно шутить. И мне кажется, что

И.ЖАНДАРЕВ: То есть, это разные вещи натужно и умно?

Е.ШИФРИН: Вы знаете, почти одно и то же для меня, потому что я ну, это такая тема больная для меня, поэтому я всегда раздражаюсь Мне кажется, что на этой иерархической лестнице искусств, если она возможна, искусство комического, смешного занимает самый низкий уровень, и ничего в этом страшного нет. И трудно говорить о высоком, когда призван смешить. Все равно, где-то это все

Б.БЕРМАН: А что смешнее всего? Какие репризы, основанные на чем, проходят на зрителе? Вот, что самое смешное?

Е.ШИФРИН: Ну, Вы меня сейчас спрашиваете как такого записного искусствоведа, я

Б.БЕРМАН: Ну, что Вы, это такая практика!

Е.ШИФРИН: Я часто размышлял на эту тему, но я не готов это сформулировать

И.ЖАНДАРЕВ: Ну, Вы же знаете, над чем смеются в зале?

Е.ШИФРИН: Но ведь все зависит еще от аудитории. Что такое стадионный зритель? 20-30 тысяч человек, я, например, забыть не могу этот стадион в Минске, когда толпа могла громыхать только над очень простыми шутками, над очень ясными, это почти митинговое такое творчество. Я с трудом себе представляю, что было бы, если бы я им прочитал какое-то ироническое стихотворение там, Превера

Б.БЕРМАН: Да, Вы ушли бы под звук собственных каблуков

Е.ШИФРИН: Но я бы, собственно, я бы не ушел, я бы не успел уйти, меня бы просто толпа растерзала, как на римском стадионе, меня бы просто

И.ЖАНДАРЕВ: А какая шутка была нужна толпе в тот момент? Что Вы им дали?

Е.ШИФРИН: Вот в тот момент, это был самый разгар перестройки, у меня был такой монолог матроса революционного, который волей случая оказался в нынешнем времени, я уж не помню, это был монолог

И.ЖАНДАРЕВ: Сатира все-таки митинговая была.

Е.ШИФРИН: Это была такая сатира, я не очень люблю это

И.ЖАНДАРЕВ: Прикоснулись все-таки.

Е.ШИФРИН: Да, прикоснулся. Да, но в перестройку все этого коснулись, а другое ничего не вызывало смех, как вынутая и гордо показанная фига из кармана.

И.ЖАНДАРЕВ: Давайте послушаем, что нам сейчас скажет зритель. Добрый вечер, здравствуйте. Представьтесь, пожалуйста.

СЛУШАТЕЛЬ: Добрый вечер, меня зовут Вика. Скажите, пожалуйста, Вы себя воспринимаете как избранника или как рекрута?

Б.БЕРМАН: Ммм, Вика как загнула! Надо же

И.ЖАНДАРЕВ: Что-то про натужные шутки у нас сегодня уже было

Б.БЕРМАН: Избранник или рекрут? Чем же Вы рекрутированы, кем? Так Вы избранник или рекрут?

Е.ШИФРИН: Эта пауза родилась не потому, что я не уважаю ваше эфирное время, просто я задумался.

И.ЖАНДАРЕВ: Что бы это значило?

Е.ШИФРИН: Ну, вы знаете что, ну, если бы я ответил, что я ощущаю себя как избранник, я бы, наверное, не очень красиво выглядел. Но мне кажется, что в любой творческой профессии есть элемент избранничества, иначе бы ничто не подвигло этим заниматься. Но, оттого что я занимаюсь все-таки массовым и очень демократичным видом развлечений, ну, наверное, рекрут, все-таки.

И.ЖАНДАРЕВ: Скажите, а встреча со зрителем для Вас это проповедь или исповедь?

Е.ШИФРИН: Ну, не проповедь, точно. Я знаю, что всякий мой коллега кончается тогда, когда начинается

Б.БЕРМАН: Проповедовать

Е.ШИФРИН: Но, Бог меня простит, но даже Аркадий Исаакович в последние годы жизни, когда позволял себе такой элемент дидактики в монолог включать, как-то сразу становилось немножко уже мы теряли знакомого Райкина, Райкина, который смешил, и какое-то возникало неудобство Мы от него другого ждали. Да и зрителю вообще не надо

И.ЖАНДАРЕВ: А над чем нельзя смеяться?

Е.ШИФРИН: Ну, любой Вам ответит на этот вопрос так же, как отвечу я, есть физические недостатки, в которых человек совсем неповинен, он от природы таким родился, я не позволю себе смеяться над калекой

И.ЖАНДАРЕВ: Над коллегой?

Е.ШИФРИН: Над калекой. Над коллегой позволю и даже себя очень за это нет, ну почему, над коллегой можно, ну, не в вашем эфире, но

Б.БЕРМАН: Вот скажите, кстати, о коллегах. Некоторое время назад, Вы сказали, и это было заметно, что Вы год не снимаетесь в "Аншлаге". "Аншлаг" - это такая телевизионная передача, если слушатели "Эхо Москвы" не знают.

Е.ШИФРИН: Ваши слушатели - точно.

Б.БЕРМАН: А потом вы вдруг появились в шоу Елены Степаненко. И некоторые, как Вы называете их, интеллектуальные критики восприняли это практически как личное оскорбление. Вот как Вы полагаете, эта реакция оправдана, чем вызвано это, мало ли, кто там появляется в шоу Елены Степаненко? Кто не снимается в "Аншлаге"? Как-то все по барабану. А вот Шифрин и все обратили внимание. Почему?

Е.ШИФРИН: Вот, Вы знаете, Борис, чтобы никого не обидеть, я так отвечу осторожно на этот вопрос. Я с некоторых пор вообще Контекст того, в чем я появляюсь, занимает меньше, чем в юные годы. Потому что, выбирая контекст, я лишаю себя работы вообще. Если посмотреть на телевизионную программу взглядом беспристрастным, мы понимаем, что выбор передач, в которых я мог бы сниматься, следуя какому-то очень избирательному своему отношению, был бы очень ограничен. Я ведь занимаюсь в этих передачах тем, чем я могу заниматься. Я представляю смешных людей. Если следовать логике высоколобых критиков, я обречен был бы остаться без работы, совсем без работы. Потому что, что такое интеллектуальный юмор, я плохо себе представляю, его, наверное, плохо представляют себе и люди, которые занимаются телевидением. А если бы они представляли это себе ясно и наглядно, то давно уже мы как-то бы сообщились. Я бы с удовольствием откликнулся на любое предложение. Но этого же нет.

Б.БЕРМАН: Ну, Вы понимаете, почему вот эти "высоколобые", я не очень разделяю это определение, но эти критики так были возмущены?

Е.ШИФРИН: Высоколобые это значит у них широкие, большие, ясные лбы. Нет, этот только в этом смысле.

Б.БЕРМАН: Да, знаете, почему они так? Потому что у Вас на лице, какого бы Вы дурака ни изображали, у Вас ум написан на лице, это я Вам грубо льщу в глаза.

Е.ШИФРИН: Спасибо.

Б.БЕРМАН: Скажите, Вы как-то заявили, и это сам я видел просто, что Вы купаетесь в любви зала, вы заводите аудиторию, она Вам отдается, аудитория. А Вам приходилось когда-нибудь испытывать на себе ненависть зала?

Е.ШИФРИН: Да. Вы знаете что, приходилось, и это совершенно фантомная такая боль, которая меня, честно говоря, и призывает оставаться в той нише

Б.БЕРМАН: А когда это было?

Е.ШИФРИН: О, это было очень давно, я как-то выпустил спектакль, который назывался "Я играю Шостаковича". Мне казалось, что вот я от такой привычной эстрады, наконец, перейду к тому, чем, в общем, должен был бы заниматься Я разучил сатирический цикл Дмитрия Шостаковича на стихи Саши Черного, положенные на музыку, басни Крылова, заметки из журнала "Крокодил" образца 64-го года... Вообще, Шостакович и юмор, это такие именно так я и понимаю юмор, как его решил для себя Шостакович. И это был совершенный провал, первая попытка этого спектакля, потому что меня просто не поняли, и это был какой-то совершенно фантастический в неприятии

Б.БЕРМАН: А в чем это выражалось неприятие, ненависть, что, они кричали: "Долой!", они вставали и уходили?

Е.ШИФРИН: А как? Ну, почти так, да. Это была такая роковая премьера, и я быстренько сообразил, в чем дело. Зрителя, который тебе уже однажды поверил, уже нельзя обманывать, он хочет туда с тобой, где ему с тобой уже было однажды хорошо. Я быстренько сообразил, в чем дело, быстренько выкрутился из этой ситуации, обратился к Леве Новоженову, он сочинил такие иронические тексты, связки, монологи, и это уже была победная премьера через месяц, буквально через два, потому что я делал его в каком-то истерическом состоянии, надо было оправдаться перед собой, перед теми, кто в меня верил. Мы выпустили спектакль, который назывался "Верните наши денежки", второе название мы сохранили прежним "или Я играю Шостаковича", в котором под наркозом, под маленькой такой пилюлей, мягко, с вазелином зрителю уже помогли, такому простому неискушенному зрителю, войти в этот, - для меня простой, а, оказалось, в общем-то, сложноватый такой мир комической музыки.

Б.БЕРМАН: Давайте послушаем слушателей. Здравствуйте!

И.ЖАНДАРЕВ: Добрый вечер!

СЛУШАТЕЛЬ: Меня зовут Олег, Ефим, скажите, пожалуйста, Вам огромное спасибо, что Вы пришли на передачу.

Е.ШИФРИН: Спасибо.

ОЛЕГ: Вот Вы какие-то знаете иностранные языки, и Вы сказали, что не смогли бы тогда на стадионе прочесть Превера, а вот можно Вас попросить прочесть Сашу Черного что-нибудь? Спасибо.

Е.ШИФРИН: С удовольствием, просто, мне кажется, что это эфирное время

Б.БЕРМАН: Да, давайте мы просто без протокола, а искренне скажем, что мы с удовольствием встретимся в следующий раз, и тогда, может быть, большее время уделим поэзии.

Е.ШИФРИН: Спасибо, этот вопрос был для меня очень трогательный и я благодарен.

Б.БЕРМАН: Вот, один из ваших альбомов называется "Легко надо жить". Вот в этом названии, знаете, я чувствую некий вызов, еще слово "надо", - и гляжу на Вас тоже. Живется-то Вам легко?

Е.ШИФРИН: Ну, я считаю, что у меня удачно сложилась судьба. Иногда мне даже кажется, что я получил от жизни то, что не очень заслуживаю. Может быть, это так кокетливо звучит, но я сейчас это говорю искренне, потому что не было напастей таких больших в жизни. Я когда подумаю о том, что могло случиться на каждом витке моей биографии, как я счастливо избежал каких-то роковых поворотов ну да, я жив, я относительно здоров. Все-таки, у меня работа, которую никто мне не навязывал, ну, может быть, я не соответствую чьим-то запросам или чьим-то идеалам, но у меня есть еще шанс исправиться. А "легко надо жить" - это такой гипотетический, заочный спор с этой критикой, которую я себе всегда представляю в виде такой московской дамы, в таком хэмингуэевском свитере.

Б.БЕРМАН: Дама в свитере?

Е.ШИФРИН: Да, это такая дама, курящая дама

Б.БЕРМАН: С желтыми зубами.

Е.ШИФРИН: Да, может быть с трубкой, она ругается матом, в компании выпивает водку, но как только она включает телевизор или

Б.БЕРМАН: Программу "Аншлаг"

Е.ШИФРИН: Да, она почему-то становится сразу ужасно брезгливой и очень высокомерной. Вот она у меня как-то всегда стоит перед глазами, и я ее панически боюсь, потому что она, Вы знаете, как следствие какого-то моего внутреннего страха... Такая моя антимуза. И я всегда поверяю все свои какие-то работы и думаю, ну что же она в очередной раз скажет. А я знаю, что сердце настоящего интеллигента, настоящего интеллектуала всегда открыто для очень простых удовольствий, например, там, я не знаю, боюсь ошибиться в именах, но, знаменитые люди ходили в цирк, получали удовольствие, я уж не говорю о том, что они могли получить удовольствие от борделя. Вообще, надо всегда как-то в своей судьбе находить место для простых удовольствий, к которым я отношу и свой жанр. Я вот не в качестве рекламы, но вот тут у меня грядет такой мой бенефис, десятый по счету, и тех, кто еще не очень разуверился во мне, я приглашаю на этот спектакль, он будет 23 марта в "России", но там и список тех, кто там будет со мною в тот вечер такой внушительный,

И.ЖАНДАРЕВ: Там и Жванецкий, которого мы сегодня

Б.БЕРМАН: У Вас очередной бенефис, Вас любит публика, Вы звезда

Е.ШИФРИН: Ой, чегой-то Вы сейчас сказали?

Б.БЕРМАН: А вот почему. Потому что, Вы, наверное, единственный артист такого ранга, у которого нет никаких званий. Как такое могло случиться?

И.ЖАНДАРЕВ: Только не говорите, что Вы никогда об этом не думали.

Е.ШИФРИН: Нет, я думал, в том смысле, что я не хочу этого.

Б.БЕРМАН: Все выходят: "Народный артист Советского Союза"

Голосом Светланы Моргуновой: "Заслуженный артист"

Е.ШИФРИН: Ну, хорошо, давайте продолжим Вашу мысль, смотрите, как замечательно, звучит, когда просто называется имя и фамилия, и я выхожу, ну, простит меня зритель, на растопленный зал. Я понимаю, что сигналом к их восторженному приему послужила просто имя и фамилия. Это куда дороже и ценнее.

Б.БЕРМАН: Класс, но, поскольку наша передача "Без протокола", ну, ответьте так, здесь никого нет, кроме вот оператора и звукорежиссера, ответьте, а кто Вас так не любит, ставит эти баррикады между Вами и этим Вами не вожделенным, но, тем не менее, кому-то ценным званием?

Е.ШИФРИН: Де нет никаких таких ни гипотетических, ни настоящих врагов. Вы знаете, что если бы это звание не приходилось выхлопатывать, я правильно сказал?

Б.БЕРМАН: Ну, наверное,

Е.ШИФРИН: Если бы не приходилось собирать какие-то бумаги с какими-то бесконечными подписями, заручаться авторитетом каких-то людей, я может быть подсуетился бы, чтобы получить

И.ЖАНДАРЕВ: Вы хотите сказать, что бы все, у кого есть это звание, это их воплощенное страстное желание это звание получить. То есть они-то устраивали целую компанию по выдвижению и получению?

Е.ШИФРИН: Ну а как же. Это же не сюрприз ко дню рождения, это же не подарок

И.ЖАНДАРЕВ: Ну, как, например, Николай Басков на Вашем месте сидел и сказал: "Это мои почитатели обратились с письмами в правительство"

Б.БЕРМАН: 150 тысяч писем.

Е.ШИФРИН: Вот я призываю моих почитателей, если таковые сейчас припали ухом к радиоприемнику, не делать этого, я не хочу этого, я просто откажусь, если кто-нибудь вдруг мне присвоит это звание. Кем я заслуженный и какой я народный?

Б.БЕРМАН: Такой вопрос. Вы человек абсолютно четких демократических устремлений

Е.ШИФРИН: Либерально-демократических.

Б.БЕРМАН: Ну, не будем иронизировать. Понятно, Ваша семейная история, отец, который отсидел на Колыме, Вы родились там же, Вы, по-моему, даже член общества "Мемориал", насколько я знаю...

Е.ШИФРИН: Да.

Б.БЕРМАН: Все понятно, и не приходится сомневаться в Ваших демократических устремлениях. Как Вы реагируете на изменения политической погоды?

Е.ШИФРИН: Ого! Я должен сейчас ответить на этот вопрос в оставшееся время?

Б.БЕРМАН: Ну, если Вы

Е.ШИФРИН: Я не очень искушен в политике и метеоролог я неважный, но не заметить этих изменений, конечно, нельзя. Я понимаю, что я не очень знаю про политику, я Вам скажу про искусство, про шоу-бизнес. Мне кажется, что вся наша культура приобретает черты такой державной атрибутики, начиная с принятия гимна нового, продолжая назначением главных певцов, главных сатириков, главных ведущих

И.ЖАНДАРЕВ: Народных артистов

Е.ШИФРИН: Ну, народные, эта традиция не пресекалась вот это "Маяковский лучший поэт своей эпохи", вот эта раздача пирогов этих, мне кажется симптоматичной. Но я не думаю, что это навсегда.

Б.БЕРМАН: Это симптом чего?

Е.ШИФРИН: Это симптом такого государства, которое чувствует себя государством, которое ощущает себя государством.

Б.БЕРМАН: Но это игра слов, я Зрители не видят Вашего лица, я-то понимаю, о чем Вы говорите. А это радио, это не телевидение. Что Вы имеете в виду?

Е.ШИФРИН: Я как артист сформировался в ту пору, когда государство было государством. Когда мы знали, чего можно, чего нельзя, и старались делать то, чего нельзя, в том, что было разрешено, и получали настоящее удовольствие. Я боюсь, что недалеко то время, если ничего не случится, когда мой жанр приобретет тот же значительный и важный смысл, каким он был наделен в застойные годы. Когда юмор станет тоньше, изящней, когда мы потеряем способность и право говорить вот уж совсем так, как сейчас говорим. Но жанру это на пользу.

Б.БЕРМАН: Понятно.

И.ЖАНДАРЕВ: Может быть, это и есть одна из важнейших причин, почему вы юморист, а не сатирик?

Е.ШИФРИН: Да, но мне кажется, что и средством юмора можно достигать адреса, по которому я пишу.

Б.БЕРМАН: Скажите, Ефим, с какой мыслью Вы просыпаетесь?

Е.ШИФРИН: Ну, это вряд ли какая-то красивая формула или хорошая фраза, дело в том, что я просыпаюсь всегда в неурочное время, мой гастрольный график довольно сложный, непростой, а сейчас период еще подготовки к этому бенефису, я часто просыпаюсь в поездах, в самолетах, и часто вскакиваю среди ночи, я не успеваю зафиксировать эту мысль. Но, честно говоря, не будучи человеком очень религиозным, а так, условно религиозным, я все равно очень благодарен судьбе, что я просыпаюсь живым и здоровым и за то, что те люди, которые мне очень дороги, на самом деле очень дороги, по-прежнему рядом со мной.

Б.БЕРМАН: А есть что-то, чего Вы боитесь?

Е.ШИФРИН: Может быть оттого, что так тяжело уходили мои родители из этого мира в другой, надеюсь, лучший, я очень боюсь тех страданий, которые приносит хворь, недуг, болезнь, очень боюсь мучений, с этим связанных. Вообще, не очень смерть принимаю оптимистически как категорию такую. Сколько бы меня умные люди и всякие философы не успокаивали в мысли о том, что это просто перемена участи, мне кажется, что смерть это все равно такое роковое событие, которое я очень хочу отдалить, которое я совсем не хочу приблизить.

Б.БЕРМАН: Господа! Жаль, что наше время подходит к концу, потому что у нас в гостях был не просто человек, который владеет залом, владеет публикой, у нас в гостях был умный артист разговорного жанра

И.ЖАНДАРЕВ: Мудрый юморист

Б.БЕРМАН: Ефим Шифрин. Спасибо Вам большое, что Вы пришли к нам.

Е.ШИФРИН: Спасибо Вам.