Программа "Дачники" - Маша Шахова - Интервью - 2002-02-16

16 февраля 2002 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" программа "Дачники"

Эфир ведут Маша Шахова и Сергей Бунтман

С.БУНТМАН: Как только начинает проглядывать солнце, сразу хочется под Москву. Был ли там давно, или был недавно, сразу хочется в хорошие дачные места, в хороший дом, даже может быть неказистый. Но мы говорим о дачных местах, где были разные всякие дома, и у каждого из этих домов, и у каждого из дачных мест есть своя история. Мария Шахова, программа "Дачники". Маша, добрый день.

М.ШАХОВА: Здравствуйте.

С.БУНТМАН: И сегодня мы отправляемся в Жуковку, как и обещали.

М.ШАХОВА: Как и обещали. И дома у нас будут фанерные, щитовые финские.

С.БУНТМАН: Эти самые, с засыпкой внутри.

М. ШАХОВА: Немного так, получается, что так. И едем мы в Жуковку. В детстве у меня была подружка, звали ее Маша Трояновская. Мы жили с ней в одном доме, в одном подъезде. И называли нас Маша-беленькая и Маша-черненькая. И мы вместе занимались фигурным катанием в Лужниках. И хорошо помню, что нас Машины родители возили куда-то в лес, по какой-то дороге кататься на коньках. И потом много лет я не ездила по этой дороге и только помнила, что эта лесная дорога, на обочине которой стоят фигуры животных: медведи, олени. И через много лет, когда я оказалась в этом месте, поехала по Рублевскому шоссе, оказалось, что это та самая детская дорога, на которой мы когда-то были с Машей Трояновской. Потом мы много лет не виделись. Потом мы учились вместе в университете, там учились многие наши друзья, с которыми мы сейчас работаем, и Володя Кара-Мурза, и Миша Осокин. И вообще, выросли уже наши дети, и я стала бабушкой. И когда мы начали делать программу "Дачники", я позвонила Маше, потому что я помнила, что она жила именно в Жуковке. И мы приехали к ней со съемочной группой. И она достала старые альбомы, и мы нашли наши детские фотографии, где маленькие две девочки стоят на катке. И я сказала, что я до сих пор помню цвет ее шапочки, так я ей завидовала. На самом деле, Маша жила в Жуковке-2, хотя Жуковок было три. И отличались вообще все эти Жуковки домами, временем постройки и самими дачами. Вот в Жуковке-2, как раз, были двухэтажные деревянные щитовые домики, финские, с засыпкой и с мезонином, это была отличительная их черта. Жуковка-3 была построена попозже, в 50-х годах. Там были в основном одноэтажные домики. Самые шикарные дома были за забором, у физиков-атомщиков. И дома эти строились уже заключенными-военнопленными немцами. Они были, конечно, хорошего качества. Это было в конце 40-х.

С.БУНТМАН: В конце 40-х, да.

М.ШАХОВА: После 49-го года, после испытания ядерной бомбы, завершилось это строительство. И там жили и Доллежали, Таммы, Кикоины, Харитон, позже там стал жить Андрей Сахаров, позже Дмитрий Шостакович, Мстислав Ростропович, а потом там жили же и дети, и внуки Брежнева, кстати. И мы как-то рассказывали, еще когда работали на ТВ-6, об этой академической Жуковке. И вдоль забора, который ограждал территорию Совмина, дежурили специально организованные добровольные отряды, которые, как раз, следили за тем, чтобы академическая Жуковка пореже заходила в совминовскую. И совминовскую охрану страшно раздражало то, что в одном месте этот забор, как бы, становился забором сахаровской дачи, какой-то кусок был общим. И Сахаров частенько, когда опаздывал на электричку, пытался сократить путь до станции и бежал через дырку в заборе. Но его, в основном, ловили. Как вспоминает Андрей Брежнев, самые хитрые выпиливали калитки, чтобы втихаря, незамечено пройти. И его самого, Андрея, часто ловили за ухо и водили в дирекцию, как он говорил: "на лице-то не написано, Сахаров он, или Брежнев".

А Маша Трояновская помнила, что попасть в Жуковку было легко, потому что она помнила фразу, которую говорили на охране: "Вы там к кому?" И она считала, что вот это и есть пропуск на территорию. Но, на самом деле, существовала строгая бюрократическая система пропусков, и об этом помнит внук министра культуры Михайлова Алексей Вишневецкий.

А.ВИШНЕВЕЦКИЙ: Вот самое главное, что существовало несколько видов пропусков на этих Жуковках. Потому что там вообще была построена каста, кто-то имел зимние дачи, кто-то имел летние дачи. Я сейчас не помню в деталях, какого цвета были пропуска, но я помню, что самые главные были, по-моему, такого темно-красного, бордового цвета такого, я бы сказал. Какие-то пропуска давали полные возможности, то есть можно было заходить и на третью Жуковку, и на вторую, и на первую, в клуб, в кино, там, в продуктовые палатки. Допустим, другие пропуска давали возможность заходить, например, в клуб, но не заходить в палатку, а какие-то третьи пропуска, там, давали возможность наоборот заходить в палатку, но не заходить в клуб. Пропуск это было все, а цвет пропуска означал, принадлежность к определенной касте. То есть, если он был ярко-бордовым, то это значит был вездеход.

М.ШАХОВА: В общем, цвет был очень важен. И чтобы не ввести никого в соблазн, каждый год цвет пропусков менялся. А чтобы участвовать в этом распределении пропусков, надо было писать специальное заявление. Потом надо было ждать, пока это заявление рассмотрят. В общем, все было очень серьезно, зато, когда ты получал полноценный пропуск, ты мог пойти и расплачиваться на местные талоны без денег и за лодку, и за душ. К тому же условия жизни там были достаточно скромные, хотя очень удобные. Дачи эти сдавались в аренду. Аренда стоила 30 рублей. И как вспоминает внук министра культуры Михайлова Алексей Вишневецкий, при дедушкиной пенсии в 350 рублей и средней зарплате 130 рублей, все это было очень удобно, потому что при этом все было бесплатно: и постельное белье, и мебель с бирочками и тарелки

С.БУНТМАН: Ну, это такой особый коммунизм на отдельно взятой территории.

М.ШАХОВА: Да, такой набор жизни. При этом, когда ты разбивал три тарелки, тебе давали вместо старого сервиза новый. Все было очень удобно. И обслуживание дачи сюда же входило в эти 30 рублей арендных и сантехник, и электрик, и домработница, и садовник, были еще библиотекари в библиотеке, лодочник на лодочной станции, тебя ждал на бильярде человек, специально обученный игре в бильярд. А еще был истопник. Поскольку каждую дачу отапливать было очень сложно: не было централизованного отопления, и топили углем. Уголь специально завозили в определенный день, и вот эти детские воспоминания, очень смешные, Алексей Вишневецкий вспоминает, что очень был интересный истопник. Когда он приходил и подбрасывал уголь, потом приходили специальные люди, которые уносили истопника, потому что пил он горькую. И встать он практически не мог, и тогда, когда он не мог встать, приходила его жена топить, и топить она умела хорошо. И вот когда в 77-78-ом году были морозы градусов под сорок, истопник ушел в запой, жена его приходила три раза в день. И в эти морозы случилось несчастье: истопник умер, потому что у него был тягчайший запой.

С.БУНТМАН: А, это знаменитые морозы на 78-79 год.

М.ШАХОВА: Когда лопались трубы

С.БУНТМАН: В Москве жгли покрышки, тогда костры эти были.

М.ШАХОВА: И еще у всех, кто там жил, воспоминания детства: каждое утро комендант Андрей Михайлович выезжал на совминовский перекресток на мотороллере с кузовом, а в кузове сидела большая женщина в белом халате. И развозили они молоко и хлеб. Удивительно, вот Маша Трояновская вспоминает, как ее младший сын, которому тогда было три-четыре года, бегал на перекресток с бидоном и говорил: "Три литра молока и побольше сдачи". А внук Молотова Вячеслав Никонов, и Вишневецкий Алексей вспоминают, что они всегда, вот все эти годы, когда уже выросли и уехали оттуда, помнили о горячем орловском хлебе за 18 копеек и о белых батонах по 13 копеек, и о парном молоке, которое привозили в больших бидонах. А последними всегда на это бибиканье молочницы приходили Дзержинские, которые вставали поздно, потому что по ночам ловили бабочек на свет фар, а еще они красили у стрекоз крылышки зеленкой, которых было огромное количество у них на поляне на участке, таким образом они их пытались подсчитать. Поэтому молоко им доставалось всегда в небольшом количестве.

Ну, а главным местом сбора совминовской Жуковки, по всеобщему воспоминанию, была продуктовая палатка. Причем это место было притягательным для дачников и второй, академической Жуковки.

Вспоминает об этом дочь академика Доллежаля Наталья Доллежаль.

Н.ДОЛЛЕЖАЛЬ: По большому счету, был очень большой антагонизм между нашим поселком и этими совминовскими поселками, потому что они построили свой маленький коммунизм у себя там на территориях. А в магазинчики, которые там были, в которых продавали кремлевскую колбасу, кремлевские сосиски и всякие деликатесы, пускали с большим напрягом. И, кроме того, вторая Жуковка забрала наш прямой путь к железнодорожной станции, и путь стал занимать в 4 раза больше времени. И поэтому для сокращения пути на станцию у нас проламывалась дырка в заборе, и все бегали в эту дырку, а Совмин, они периодически забивали эту дырку, и вот Галина Павловна Вишневская, в частности, она очень смешно вспоминает, как они пошли с дочками в магазин через дырку. Приходим к забору, а дырка забита. Девочки говорят: "Мать, придется тебе лезть через забор". Она говорит: "Как же так, я, прима, Народная артистка Советского Союза, должна лезть через забор!" "Ничего, мы тебя подсадим". Она говорит, что это единственный раз в жизни, когда она лезла через забор, это на совминовскую территорию, чтобы купить 300 г колбасы.

С.БУНТМАН: Мы продолжим рассказ о Жуковке после кратких новостей.

Новости

С.БУНТМАН: Программа "Дачники", Мария Шахова. Мы сегодня в Жуковке или в Жуковках.

М.ШАХОВА: В Жуковке.

С.БУНТМАН: В Жуковке. Да?

М.ШАХОВА: В Жуковках.

С.БУНТМАН: Да. В Жуковках. Да. Ну, что ж, мы остановились на том, что одним из центров, может быть главным центром, была продуктовая палатка.

М.ШАХОВА: Так это и было. И вспоминают ее по-разному. Маша Трояновская вспоминает, что там продавались очень вкусные, важные дефицитные продукты: балык, шпроты и гречка. А Вячеслав Никонов, внук Молотова, вспоминает о фигурных мармеладках, самых вкусных. Действительно были вырезанные трехслойные. А еще туда привозили воблу. И вот тогда в магазине выстраивалась колоссальная очередь из пенсионеров, домработниц, внуков и детей. И однажды из такой очереди выгнали Молотова, когда кто-то из стоящих обернулся к Молотову и сказал: "Я не хочу стоять в очереди с убийцей и палачом". И Молотов молча развернулся и вышел из магазина.

Вот, пожалуй, таким и было очень сложным, непонятным общение на самом участке совминовской Жуковки.

Заборов как таковых не было. Дома все стояли на общей территории за одним большим общим забором. И вот представьте себе: стоит дача, на которой живет Молотов, с другой стороны живет Шакурин, бывший нарком авиационной промышленности, который был репрессирован и который уцелел. Рядом с ним живет герой-летчик Покрышкин, через два дома от него вдова Николая Вознесенского, который был репрессирован в конце сороковых, и считается, что Молотов имел отношение к его приговору.

С.БУНТМАН: Во всяком случае, по функции имел отношение.

М.ШАХОВА: Недалеко от них жил Михайлов, бывший министр культуры, тогда еще министр культуры. На ближайшем перекрестке от них Николай Булганин, наискосок Дзержинские, еще чуть дальше Надежда Пешкова, вдова сына Горького. У нее подолгу жила Елена Гогуа, дочка известного меньшевика Калистрата Гогуа, того, с кем Сталин совершал "эксы", грабили ювелирные лавки, ростовщиков, банки. Там же жила вдова Хрущева. И, конечно, жили очень много совминовских аппаратных работников среднего звена на уровне начальников отделов. Со всеми с ними общался и приемный сын Сталина, сын большевика Артема Артем Сергеев, который, правда, не жил на совминовской Жуковке, он жил за забором, но со всеми с ними был в хороших отношениях.

И еще существовало такое различие, как зимние дачи и летние дачи. И вот те, кто жил на зимних дачах, обычно это были министры, они не общались с теми, кто жил на летних дачах, обычно управленцы среднего звена, скорее не общались с академической Жуковкой.

Внук Михайлова Алексей Вишневецкий вспоминает, что его дедушка любил часто разговаривать и гулял с вдовой Хрущева, и разговаривали они о целях и программах партии и о том, что делается сейчас правильно и неправильно.

А Молотов, встречаясь на прогулках с Шакуриным, и обычно ему говорил: "Ты еще скажи спасибо, что в живых остался". При этом он спокойно гулял и с вдовой Вознесенского, потому что он считал и говорил ей о том, что дело Вознесенского - это была ошибка.

Причем самого Молотова ведь в 58-ом году исключили из партии, и поэтому общаться с ним было самоубийственно для тех, кто еще работал, был на службе, и он мог рисковать карьерой. К нему приезжали тогда, когда он жил в Жуковке, литераторы для советов, Чуев приезжал, Карпов приезжал. Но при этом, к Молотову, по воспоминаниям его внука Вячеслава Никонова, всегда подходило очень много любопытствующих, просто здоровались, говорили, можно ли с вами прогуляться и начинали задавать те тысячи вопросы, на которые его дед тысячу раз уже отвечал.

Причем самое смешное, что Молотову эту дачу дали именно для того, чтобы изолировать его от общения с окружающими. Потому что у Молотова была привычка гулять по Москве. и гулял он часа по два. И вы представляете, когда он появлялся на улице, вокруг него тут же образовывалась целая процессия, посмотреть на живого Молотова, и естественно с ним начинали разговаривать. И его внук считал, что вот дачу в Жуковке они получили потому, что деда надо было изъять из Москвы и отправить гулять куда-нибудь в другое место. При всем при этом дед практически не мог пользоваться машиной. Он ехал на дачу: он доезжал на метро до Филей, там он пересаживался на электричку и ехал до станции Ильинское, это была Жуковка. И в основном был все время на даче, потому что он очень много работал. Он работал с утра до вечера. Он вставал рано утром, он шел гулять, гулял и в дождь, и в снег, а после этого садился за чтение. Сначала он прочитывал все газеты и все толстые журналы: и "Вопросы философии", и "Новый мир", и "Вопросы экономики", "Дружбу народов". При этом он что-то всегда писал, и, видимо, это были, как вспоминал его внук, такие записки мемуарного характера. Он не писал мемуаров, потому что он говорил, что раз Ленин и Сталин не писали, то и он не будет. Может, была и еще одна причина: ему был запрещен допуск ко всем его архивным материалам, которые хранились в кремлевском архиве и госархиве. То есть он не имел права получить свой архив. Но при этом он писал работы по теории социализма. Писал записки о том, что курс партии не соответствует ленинскому учению. При этом его рабочий день был расписан по минутам. Он обязательно спал днем. И причем, если были гости, или какая-то компания, он извинялся, просто уходил и через час опять появлялся в компании. Ужинал он и ложился в одно и то же время. И точно такой же суровый, строгий образ жизни он предлагал и внукам.

В.НИКОНОВ: Степень моей свободы в Жуковке определялась только одним обстоятельством. Дед очень строго следил за тем, чтобы соблюдался распорядок дня, а именно садится обедать, завтракать и ужинать надо было всегда в одно и то же время, и строго. Опоздания наказывались. То есть степень моей свободы ограничивалась необходимостью в 13.30 идти обедать и в 19.00 садиться ужинать. Если я опаздывал на пять минут, это могло плохо для меня кончиться. Меня могли за это наказать, ну, в зависимости от возраста, по-разному, ну в том числе, даже запретить смотреть какую-нибудь любимую телевизионную программу.

М.ШАХОВА: Это рассказывал Вячеслав Никонов, внук Молотова. И он считал, что, как раз, дед чувствовал себя комфортно, когда внуки были чем-то заняты. В принципе, он считал, что вообще внуки люди несерьезные. И хотя он спокойно относился к их занятиям спортом и поездкам на речку, но споры, в основном, разгорались идеологические. Дед обвинял внуков то в троцкизме, то в правом уклонизме, то еще в чем-то таком. Помните, как у Юза Алешковского: "Один из них был правым уклонистом, другой, как оказалось, ни при чем".

Огромным событием для деда, как вспоминал Вячеслав Никонов, было его восстановление в партии в 84-ом году. И Вячеслав вспоминает, что дед приехал на дачу страшно возбужденный, довольный. Он посылал просьбу о восстановлении на каждый съезд, наконец, когда его восстановили, это был настоящий праздник в семье. Он был старейшим членом КПСС, он был членом партии с шестого года. А вообще праздники на даче, когда приезжала вся семья, устраивали и на Новый год, и на Первое мая, и на День Победы, и на Седьмое ноября.

И Вячеслав воспоминает, что всегда было много гостей, много тостов, а тамадой становился сам Молотов. Причем он играл на музыкальном инструменте, он играл на мандолине, когда-то он был тапером даже. Это были очень веселые такие сборища. И самые большие компании собирались на дни рождения Молотова 9 марта и на день рождения его жены, 12 марта, Полины Жемчужной. Ее арестовали в 49-м году, ее обвинили в космополитизме: она действительно поддерживала отношения со своей сестрой, которая жила в Палестине и со своим братом, который жил в Америке, и она неосторожно открыто стала дружить с послом Израиля в СССР Голдой Меер. И она старалась избежать ареста, она понимала, что дело идет к этому, она уехала жить к родственникам, а по ночам на машине приезжала на дачу к мужу, он жил тогда в Усово, чтобы повидаться, но спасти он ее не смог. Единственно, что он смог сделать, это устроить ее на работу в лагере в прачечную. И она выковыривала кусочком стеклышка вшей из швов одежды заключенных. И когда на похоронах Сталина, в день рождения Молотова, 9 марта, Берия спросил Вячеслава Михайловича: "Что тебе подарить?" Молотов попросил вернуть жену. И уже 12 марта они были вместе в ее день рождения на даче в Жуковке. Вспоминает о жизни в Жуковке бабушки, дедушки их внук Вячеслав Никонов.

В.НИКОНОВ: Бабушка, конечно, она была главным инициатором режима, она была хозяином в доме, она была главной. У них были очень трогательные отношения, они, безусловно, любили друг друга, и у бабушки понятие пунктуальности, режима были всегда на первом месте. Они гуляли. Бабушка очень любила играть в карты, в домино, в Жуковке это было постоянно. Приезжал отец, и я тоже садился за стол. Бабушка очень любила раскладывать пасьянсы. Могла часами сидеть и раскладывать разные пасьянсы, она их много знала. Играла в джин со своими подругами. Последний год она проводит в больнице, это действительно очень такая печальная и где-то трогательная история, ясно, что дед чувствовал где-то свою вину передней ней, хотя я не могу деда ни за что винить, за то, что вот произошло в конце 40-х годов.

С.БУНТМАН: Вообще-то Вячеслав Никонов как-то очень интересно относится к деду. С одной стороны, очень трезво, ясно как историк, а с другой стороны, это мой дед и все. У него есть такой барьер, это очень точное человеческое отношение. Он не занимается, к чему призывали в самые отвратительные времена...

М.ШАХОВА: Быть Павликом Морозовым.

С.БУНТМАН: Как бы ни было, он абсолютно четко, ясно, для него есть Молотов исторический персонаж, есть деятель определенного режима и есть Молотов-дед, которого он знает

М.ШАХОВА: Который любил свою жену, его бабушку.

С.БУНТМАН: И даже любил - не любил, но это мой дед. Вот здесь есть остановка, это очень точная вариация, как мне кажется.

М.ШАХОВА: И вот его дед, между прочим, по такому крылатому выражению Бухарина, его называли "каменной задницей". Ведь это исторический действительно персонаж. Ведь он росчерком пера устроил судьбы Европы, подписав пакт Молотов-Риббентроп. И этот человек, который, в общем, был вторым человеком после Сталина в стране, он не мог не только спасти свою жену, но он, в общем-то, не очень мог облегчить ее участь. И потом уже, когда ее выпустили из тюрьмы, из лагеря, он не мог даже вызвать машину, чтобы поехать к ней в больницу, навестить ее.

В.НИКОНОВ: Я считаю, что у него не было другой вообще возможности и линии поведения, он протестовал, но, естественно, до определенного предела, и тем самым дал шанс появиться на свет мне, моим сестрам. И за это я его осуждать просто не имею смысла. Он спасал жизнь моей матери, он спасал жизнь своей жене. И ему это удалось сделать. И я считаю, в этой ситуации он вел себя практически идеально. Вот когда бабушка была в больнице, он каждое утро садился на электричку на станции Ильинское, ехал до Филей, потом ехал на метро до Молодежной, там садился на автобус до ЦКБ и такой же путь вечером. На протяжении всего последнего года. Он очень ее любил.

С.БУНТМАН: Вячеслав Никонов. Вот здесь бы я в скобочках сделал, вот наш слушатель Александр Васильевич прислал сообщение, когда мы говорили сейчас, что в Жуковку, как раз, Молотов был послан для того, чтобы особо так ни с кем не встречаться. А Александр Васильевич замечает, что в стране есть много мест, где можно долго гулять, не встречая людей, кроме поселка Жуковка. Вы правы, Александр Васильевич. И вы правы, что миллионы людей, как раз, в эти места и посылались. Но вот интересная вещь, во второй половине 50-х, при Хрущеве, и вплоть до самого факта снятия Хрущева, это был для советского режима невероятный шаг, что отправлялись не в тюрьму, не на расстрел смещенные, причем со скандалом, как Молотов после известного пленума и примкнувший к ним Шепилов, отправлялись они все-таки в какую-то относительно почетную ссылку. И это был шаг, который потом уже были другое давление, другие репрессии, которые, кстати, были связаны и с реабилитацией Молотова, это тоже был политический шаг, закат уже советского режима. То, что это было уже не так, то, что это было уже не расстрельный, и сам Хрущев потом писал, то, что его сместили и не отправили, как они отправили Берия в свое время, Хрущев с командой, это был невероятный шаг вперед по тем временам, относительный, конечно.

М.ШАХОВА: Да, мы будем рассказывать о том, как жил Хрущев и его семья после его смещения в следующей передаче. А тогда, когда действительно Молотова отправили в Жуковку, и там ведь вместе с ним было много таких, которых отправили, с ним вместе и по его же делу. И когда его жена стала жить с ним вместе, они, в общем, практически не уезжали из Жуковки, жили там постоянно, они подолгу гуляли вместе. Она была больна уже. Вместе они решили, что лес, который был вокруг их дачи, надо расчистить, потому что совсем не было видно света. Было все заросшее орешником, малинником. И когда проредили лес, и по их просьбе посеяли траву, Вячеслав Никонов вспоминал, что лес стал солнечным, как будто прозрачным.

Но все это закончилось в один день. 8 ноября 1986 года, через два года после восстановления в партии его дед умер. И в тот же день на дачу приехало несколько машин, дом был опечатан. И Вячеславу, и его родителям дали время только на эвакуацию личных вещей, и в результате они не смогли взять ни архивы какие-то, которые уже появились на даче, ни свои фотографии, ни даже новогодние открытки. Там же остались даже материалы для диссертации его отца, которые он не смог вывезти. И почему-то потом библиотеку, которая там осталась, затопили в подвале.

Маша Трояновская достаточно спокойно это объясняла, как вынуждали выезжать с этих дач. Она говорила, что, почему никто в Жуковке не занимался садоводством и цветоводством, потому что каждую осенью, когда уезжали в Москву, знали, что конъюнктура за зиму может измениться, и летние контракты дачные не будут продлены.

Поэтому это общение жуковское, вот эта жизнь жуковская, она была на другом уровне, но она была тоже своя страшная жизнь, как и вся жизнь страны. Она была по тем же законам.

С.БУНТМАН: Но, во всяком случае, эта жизнь нервная, и жизнь без будущего.

М.ШАХОВА: Конечно. Абсолютно.

С.БУНТМАН: Нельзя было превратить жуковские дачи, насколько я понимаю, в какое-то семейное гнездо.

М.ШАХОВА: Нет, нет. Это не было гнездом, это было абсолютно временное пристанище у всех. И в эти пустующие дачи заезжали следующие дачники, которым подписывали контракты, иногда пустые дачи подолгу стояли свободными, и там, как, например, дача Булганина, там по вечерам собирались ребята, взрослеющие, дети совминовские, тайно курили и развлекались, к ним приходили "академические" девочки, Оля и Лена Ростропович из Жуковки-3. А Мстислав Ростропович однажды чуть не спалил всю дачу, потому что когда он узнал, что девочки носят джинсы, и таким образом, на его взгляд, соблазняют мальчиков, он просто их облил бензином и поджег на веранде, на даче.

С.БУНТМАН: Джинсы, я надеюсь.

М.ШАХОВА: Джинсы. Девочки спаслись.

Ну, а вообще центром детской тусовки, и такой культурной жизни был клуб, где первым экраном шли фильмы, которые не резали тогда. И тогда клуб набивался. И по четвергам показывали документальные фильмы, а по выходным дням диснеевские мультики. Показывали такие запрещенные фильмы, но не запрещенные, а их резали уже потом, видимо, в городе: "Фантомас", "Анжелику и король", "Анжелику маркизу ангелов". И, наверное, советская партийная элита могла смотреть на полуобнаженную Мишель Мерсье тогда.

С.БУНТМАН: Очень, я бы сказал, деликатно обнаженную Мишель Мерсье.

М.ШАХОВА: Слегка обнаженную.

С.БУНТМАН: Мы так никогда и не поняли, почему нас до 16 лет не пускали.

М.ШАХОВА: Но вот там, между прочим, были старички-билетеры, которые пытались бороться с малолетними желающими посмотреть эти фильмы. И Кирилл Дзержинский вспоминает, что стоял восьмидесятилетний Никита Иванович на входе, про которого было известно, что он разводил кроликов и пел в церковном хоре, и плохие мальчики Кирилл Дзержинский и Алексей Вишневецкий сочинили про него плохие стихи: "Никита Иваныч, сымай портки на ночь!" И поэтому, видимо, их пропускали после этого.

С.БУНТМАН: Это они не сочиняли, они переделали. Кстати говоря, в старых семьях "снимай портки на ночь" - это к любому имени-отчеству

М.ШАХОВА: подходило. Но показывали и серьезные фильмы. Вячеслав Никонов вспоминает, что дед его Вячеслав Молотов страшно был раздражен фильмом "Освобождение", где, как раз, о событиях которых шла там речь, и где он принимал участие.

С.БУНТМАН: Интересно, почему он был раздражен?

М.ШАХОВА: Он считал, что там из него сделали китайского болванчика, потому что он сидит и молчит все сцены, где он якобы, актер, изображающий Молотова, принимает участие, он молчал и не комментировал события, наверное, поэтому.

А еще очень много в совминовской Жуковке уделялось внимания спорту, и была даже специальная должность физрука, звали его Володя, его все тоже помнят, который устраивал соревнования между всеми Жуковками и Петрово-Дальним, и соревнования по волейболу, и по теннису, и по плаванью. А вот набрать две команды для футбола, для игры на большом футбольном поле не удавалось, потому что не хватало для двух команд мальчиков и девочек. Но зато страшно популярным в Жуковке был теннис. И вот настоящие теннисные поклонники Трояновские собирали большое теннисное общество. К тому же, корт находился рядом с магазином, поэтому там, все зависело, конечно, от погоды, но общество собиралось знатное, интересное и веселое. И об этом вспоминает жена Олега Трояновского Татьяна Александровна.

Т.ТРОЯНОВСКАЯ: Нас чрезвычайно связывала теннисная площадка. Все у нас вертелось вокруг тенниса. Мы с мужем и познакомились на теннисном корте. Это было давно-давно. Я тогда была начинающей теннисисткой, только вышла с ракеткой на корт. А у мужа уже был первый разряд по теннису, и почему-то он решил, что нам хорошо играть вместе. И, в общем-то, теннис нас сопровождал всю нашу и дипломатическую жизнь. Дочка росла, а потом внуки росли.

М.ШАХОВА: А иногда совминовская Жуковка бросала все свои увлечения, и теннис, и дела, и бежала в академическую Жуковку, бывало это, правда, крайне редко, когда вдруг распространялся слух о том, что Мстислав Ростропович выпил лишнего, и тогда он брал свою виолончель и громоздился на угольную кучу, которая почему-то оставалась на долгие годы около академических дач, хотя там газ уже был у академиков, и начинал играть, просто так, для себя. И тогда народ прятался по кустам, бежал, вставал и начинал слушать бесплатный концерт у забора. И многие вспоминают, что никогда больше в жизни не слышали, что так играют на виолончели, потому что Ростропович играл для себя, никого он не видел вокруг.

И вот когда в деревеньке Жуковке стали селиться те, рядом уже с Жуковкой-2 и 3, стали селиться, те, кого мы называли потом шестидесятниками, то хождение потом по всем трем Жуковкам стало еще более веселым и любопытным. Но мы расскажем об этом в следующую неделю.

С.БУНТМАН: Мария Шахова, программа "Дачники".

Здесь есть несколько вопросов, вот, например: "Правда ли, - спрашивает Валентин, - что на даче Ростроповича жил какое-то время Солженицын?"

М.ШАХОВА: Да, это действительно так. Они дали ему прибежище на этой даче. Его жена Вишневская пишет в своих воспоминаниях о том, как он мелким-мелким бисерным почерком по тюремной привычке писал свои книги там, на даче и рвал их быстро, чтобы уничтожить.

С.БУНТМАН: Вопрос: "Не собирается ли Мария Шахова сделать серию передач об Архангельском", - спрашивает Борис.

М.ШАХОВА: С удовольствием.

С.БУНТМАН: "Будете ли вы рассказывать про Успенский поселок и про Николину гору?" Николина гора была, по-моему, в телевизионной Нет не была?

М.ШАХОВА: Николина гора - готовы были две с половиной серии телевизионные, так что мы туда доедем и на радио тоже.

С.БУНТМАН: Хорошо. Все, пожалуй. Слушайте программу "Дачники"

М.ШАХОВА: Я хотела бы только сказать, Сергей, одну секунду, кем были подготовлены эти две передачи "Зубалово" и "Жуковка", большой командой: Ксенией Митрохиной, Татьяной Игольник, Евгенией Сорокиной, Яной Лисакович и Еленой Кучеровой.

Итак, до следующей субботы. Мы опять будем в Жуковке.

С.БУНТМАН: Да, в 15 часов 20 минут.