Последний роман: "Зинзивер". - Виктор Слипенчук - Интервью - 2001-12-07

7 декабря 2001 года

В прямом эфире "Эха Москвы" Виктор Слипенчук, прозаик, поэт.

Ведущая эфира Майя Пешкова.

С. БУНТМАН "Эхо Москвы" представляет Виктора Слипенчука, прозаика, поэта и его новую книгу, роман "Зинзивер". Первое стихотворение опубликовано Слипенчуком в 14 лет. после этого он работал и в геологоразведке, и на сборке тракторов, и зоотехником, и редактором телевидения, моряком. А потом были Высшие литературные курсы, 5 лет. Виктор Трофимович москвич. И автор рассказывает Майе Пешковой, о чем роман.

В. СЛИПЕНЧУК - Он родился в общем-то так, как и всегда все рождается, вот, лично у меня. Т.к. я уже написал 10 книг и как-то уже могу ориентироваться, так я вот могу сказать, что каждая вещь рождается по-своему. И в этом смысле я очень согласен с Константином Георгиевичем Паустовским, который говорит, что писатель, он, знаете, как сосуд наполняется, наполняется, а потом достаточно одной вспышки, одного слова, одного взгляда, одного поворота какой-то головы, и вдруг, раз! Да, я вот думаю, что вот как-то наполняется, а потом капля вдруг переполняет

М. ПЕШКОВА - Что было вот той каплей?

В. СЛИПЕНЧУК - Для романа "Зинзивер", т.к. он первый, я, кстати, хотя и мечтал всегда написать роман, я все-таки не думал, что я напишу именно роман. И я начал просто как бы писать письмо о вот этих интересных годах, которые, как мне показались, историческими, 1991, 1992, 1993 год, поскольку произошел слом.

М. ПЕШКОВА И что, для вас не было того собеседника, которому вы это все могли, то, что называется, проговорить? Или вам хотелось наоборот, вот так оставить, так написать?

В. СЛИПЕНЧУК - Во-первых, я, когда начал писать, я придумал себе, что я очень богатый человек.

М. ПЕШКОВА - Как вам удалось вот это придумать, вообразить? Ведь согласитесь, тогда же даже не было "новый русских".

В. СЛИПЕНЧУК - Да, но во всяком случае, уже что-то было такое, ощущение какого-то Знаете, "бродит призрак". Я вдруг почувствовал, что я кончиками пальцев даже ощущаю, что пришло новое время. Вот я смотрю, допустим, люди выглядывают из окна какого-то этажа, и я вижу, что они выглядывают из другого времени. Вот это ощущение, оно вдруг стало присутствовать и преследовать меня.

М. ПЕШКОВА - Что, это то самое окно, которое как амбразура, где человек закрылся сзади и смотрит вперед для того, чтобы выстрелить? Что это за окно тогда было как образ для вас, как для писателя?

В. СЛИПЕНЧУК - Во-первых, когда я определился сам с собой, кто я, то тогда я начал как бы писать человеку, который хочет повторить мою жизнь, хочет стать богатым. Ведь дело в том, что многие не обращают внимание в романе, а я ведь в романе ясно говорю, как надо разбогатеть. Ведь там, помимо того, что все пронизано любовью, ведь это роман о любви, тем много чисто таких вещей, которые вообще должны заинтересовать любого, кто в нашем времени хочет как-то, я не знаю, ну, во всяком случае, как стать богатым я даю прямые рекомендации.

М. ПЕШКОВА - Я поняла так, что Дима Слезкин, молодой герой, который закончил литературный институт, который пишет стихи, который наконец-то, мечтал, создал литобъединение, которое приносило бы пользу, это бесконечные деньги, трешки, которые приносили ему в качестве мзды, вот этот Дима уже прекрасно понимал, что, извините, он делает халтуру, не это его дело жизни, не для этого он учился. Его предназначение значительно больше, нежели это дутое литобъединение. И вы решили, что именно этот герой может покорить сердца?

В. СЛИПЕНЧУК Вы знаете, этот вопрос встал-то немножко по-другому. А вдруг, знаете, как лодка о быт разбивается. Митя Слезкин, он же ведь там очень влюбился, и в начале все было как бы и задумано. А потом вдруг стал ощущать этот Митя Слезкин, что нет денег. Ведь как говорит там героиня главная, Розочка. Надо не забывать, что в роман вообще-то входит Роза 18-летней, а Дима, Митя Слезкин входит где-то 20-21 год ему. А выходят из романа, Розочка, ей всего лишь 20 лет, но собственно, выходит она трагически, все-таки она умирает, а Дима трагически гибнет где-то в 24 года. Она могла превратиться в кого угодно. Человек хочет в своей жизни поносить не только в качестве одежды, особенно в юности и в молодости, я не знаю, как кто, а мне так кажется, артистичные натуры, они всегда что-то выдумывают, что-то. вот это для них было характерно.

М. ПЕШКОВА - Для Димы, для человека, который обладал изумительной фантазией, и не только творческой, но и жизненной, согласитесь из ничего он ведь сумел поначалу сделать деньги, из чего-то булгаковского, да, из чего-то реально-нереального. Вот тут, видимо, не случайно вы ему дали фамилию Слезкин, как тому человеку, с кем переписывался, с кем общался и дружил Михаил Афанасьевич

В. СЛИПЕНЧУК - Абсолютно.

М. ПЕШКОВА - Как это было?

В. СЛИПЕНЧУК - Там даже есть момент такой, когда писатели все вокруг него становятся, как бы тесно так, как кольцо какого-то древесного круга, все эти, библиотека, как говорится, живьем - это сон ему сниться, и он ищет глазами не кого-нибудь, а именно Булгакова. Потому что он знал, и, конечно, это его как-то грело, что друг Булгакова был беллетрист, еврей Слезкин. А у меня главный герой, он Дмитрий Юрьевич Слезкин, поэтому он как бы полностью однофамилец, поэтому он и ищет глазами там Михаила Афанасьевича Булгакова.

М. ПЕШКОВА - Скажите, но вы же еще ввели литературные имена в свой роман, в частности, Льва Николаевича Толстого вы наградили, еще одного героя романа этим именем. Почему вот такие имена? Ведь, согласитесь, вы вольны в своем выборе, вы могли бы выбрать какие угодно фамилии, имена, но вы словно награждаете человека тем большим титулом, который был несколько ранее- граф Лев Николаевич Толстой, и он становится вашим героем. Причем необычным героем дело не только во внешнем сходстве, но и во внутреннем. Почему вы именно так поступили?

В. СЛИПЕНЧУК - Там он вообще-то дает ответ на этот вопрос в книге. У него чувство патриотизма какое-то такое срабатывало, что наши классики, они не хуже зарубежных. Поэтому, вот, пожалуйста, вот этот староста, он будет Львом Николаевичем Толстым

М. ПЕШКОВА - Но староста, и такие черты типично русского человека. Кажется, что он только вот-вот с посохом пришел из Ясной Поляны.

В. СЛИПЕНЧУК - Я вам скажу это так. Вообще, когда пишешь роман, я вот вдруг удивился, что вот повесть пишешь на одном дыхании, и как-то сразу определяется для тебя какая-то цель последняя. А вот когда роман пишешь, то цель как бы много раз меняется. И вот ты как бы выращиваешь какое-то дерево, и вот ты думаешь вот здесь должны быть листики, произрасти, вот здесь должно быть все это, что ты думаешь, а оно раз, с другой стороны, и совсем не один там листик, а целая веточка произрастает. И когда это уже произошло, ты уже чувствуешь, что тебе это не поправить никогда.

М. ПЕШКОВА - Но вы же писатель, вы же можете все, что угодно сделать с героями. Вы их можете поместить в невероятные обстоятельства, и наоборот, в очень жизненные, какие-то правильные и неправильные. Что делаете вы со своими героями?

В. СЛИПЕНЧУК - Да нет, я не могу, так нельзя. Одним словом, это уже не зависит от меня. Я как бы просто становлюсь свидетелем всего лишь на всего, того, что происходит.

М. ПЕШКОВА - Т.е., что, вы стоите и со стороны смотрите на это?

В. СЛИПЕНЧУК - Ну, во всяком случае, я бы не сказал, что со стороны, а изнутри всего этого я смотрю на все это и ощущаю, что мне вмешаться порой нет никакой возможности.

НОВОСТИ.

М. ПЕШКОВА - Позвольте, я процитирую Василия Павловича Аксенова. Он много раз рассказывал, что когда он писал "Московскую сагу", а писал он ее каждый день в течение 7 лет, "сага" его вела. Он ложился и просыпался с теми мыслями, с какими жили его герои. Было ли с вами такое?

В. СЛИПЕНЧУК - Да, это именно так и происходит. А если так не происходит, я думаю, всегда надо задуматься, стоит ли тебе продолжать. Может быть, это как раз уже и не стоит, потому что это как раз будет какая-то другая вещь. Всему свое время, свой срок, и это очень важно.

М. ПЕШКОВА - Теперь, когда роман живет своей жизнью, когда он вышел в виде отдельной книги, которая успешно продается, книги, о которой говорят очень многие литераторы, все время повторяют

В. СЛИПЕНЧУК - Я этого не знаю, я ведь никуда не выхожу.

М. ПЕШКОВА - Почему вы не выходите? Можно узнать? Вы затворник по натуре?

В. СЛИПЕНЧУК - Я скажу, что этому повлияла как-то еще вот жизнь. Я ведь недавно в Москве. Родился в Приморье, и школу там закончил. Потом принят в Союз писателей был на Алтае, там 23 года прожил. Потом ходил по морям-океанам, потом поступил на Высшие литературные курсы, а после этих курсов был просто направлен на усиление новгородской писательской организации, где 11 лет прожил. И оттуда в 1996 году приехал. А вы знаете, что такое приехать с периферии в Москву?

М. ПЕШКОВА - Согласитесь, но есть еще очаровательная прелесть прелесть того, что можно один на один быть со своим письменным столом и чистым листом, со своим компьютером и с теми мыслями, которые приходят к вам в голову. Можно писать, писать и писать, и написать именно то единственное, о чем мечтается всю жизнь. Вот то единственное, что это?

В. СЛИПЕНЧУК - Вообще я согласен с вами. Я потом даже как-то, я верующий человек, и даже как-то помолился, ходил в церковь и поблагодарил Господа, что он, видимо, лучше меня знает, что мне надо. И, наверное, хорошо, что так произошло, я как раз вот засел за этот роман, "Зинзивер". Все-таки к той вещи, к которой я как бы себя готовил, мне кажется, я ее еще не написал.

М. ПЕШКОВА - Что вам читается?

В. СЛИПЕНЧУК - Недавно я закончил работу над повестью такой, повесть в 3 рассказах.

М. ПЕШКОВА - Ой, расскажите!

В. СЛИПЕНЧУК - Такая философски-фантастическая вещь. Ко мне недавно обратилось издательство "Городец", предложили мне вообще издать все то, что я написал, но еще не издавал. Ну, и я решил предложить вот эту вот повесть, которую с 1993 года где-то по 2001 год. Знаете, вот есть такие вещи, к ним возвращаешься. Это не то, что, как говорил Аксенов, просыпаешься, а это вот как-то отложил, ну и ладно. И вот в связи с этим начинаешь что-то читать. Сейчас я вот читаю, заканчиваю первый том Блаватской, это "Разоблаченная Изида", вроде так вот, на названия, к сожалению, не обращаю внимание. Вот, Блаватскую читаю. Вот это мне интересно. И хотя я вот читаю Блаватскую, скажу откровенно у меня такое ощущение, что я как будто все это давно уже знал.

М. ПЕШКОВА - Это, видимо, связано с теми духовными исканиями, которые вы находится в религиозно-философской литературе, увлекаясь религией. Я так думаю, что вы очень много читали труды философов.

В. СЛИПЕНЧУК - Ну, не так уж, очень много. Но в свое время, когда я еще был юношей, я читал Канта и все бегал и говорил почему у нас в стране нет памятника Канту?! Это меня так, знаете, задевало. И я бегал, говорил везде почему нет, почему Канту нет памятника?! Это же гениальнейших человек!

М. ПЕШКОВА - А судьба приводила ли вас в Калининград на могилу Канта? Ведь вы морской волк.

В. СЛИПЕНЧУК - Да, но я ведь в Приморье, я же не из Калининграда, а я ходил из Находки, потом я ходил, последний раз, в 1990 году, из Петербурга. И перед этим в 1987 году я ходил из Мурманска, это мои последние хождения по морям. Но это я уже ходил как писатель. Это я уже ходил дублером. Я вообще я ходил моряком это из порта Находки, во многие страны. Если говорить, где я только не был, легче перечислить. Получилось, что где-то год я был на ремонте суда в Сингапуре, это 1974 год, по-моему. Калькутта, в Пакистане, Бангкок, всю Канаду проехал. Пришли мы в Монреаль, пошел я и думаю, пойду, посмотрю, вот там, где выставка, и там парк есть. И я так сел в парке, и там розы так это, и фонтан, не такой, как бьет, а такими полочками, на одну полочку, потом на вторую. Такой, знаете, каскадный. И я вот смотрю на этот фонтан, и вдруг я ощущаю, что мне хорошо, вот мне хорошо, что розы вот эти цветут, что вот этот фонтан я вижу. И я так представляю, что я нахожусь где-то, ну, может быть, на Алтае, может быть, в Московской области, но где-то в России я нахожусь. Может, на Дальнем Востоке, в Приморье, я не знаю, я не могу понять, где я нахожусь, но мне хорошо. Нечто вот такое, вы знаете, это вот есть, я вот думаю, почему нашим людям очень хорошо говорить с американцами, мы очень легко друг другу Я как моряк общался со многими, в те времена еще, нам очень легко было говорить с американцами. И они очень хорошо нас понимали, мы как-то их. Какое-то такое ощущение, вот души, как бы родственности. И я попадаю в город Роттердам. Все здесь Европа, здесь даже ближе во много раз, мы как бы на одном континенте, и там так хорошо, и все И вдруг я ощущаю - я не дома, знаете. И я пришел к выводу, что есть в земле или где-то какая-то сущность притяжение, духовная они или какая, но которая вот может влиять благотворно. Поэтому я отношусь весьма очень просто. Вот, говорят вот этот человек остался и там живет. Но я всегда думаю может, ему было так же хорошо, как я сидел в Канаде, и вот мне стало так хорошо? Ради Бога! Но если он там так, как мне было в Роттердаме, то я ему просто сочувствую.

М. ПЕШКОВА - Насколько то, что вами было увидено, почувствовано в путешествиях, странствиях, жизни легло в этот роман? Что вам удалось воплотить в виде текста здесь?

В. СЛИПЕНЧУК - Да вы знаете, в виде текста, наверное, ничего не удалось воплотить. Но вот то духовное знание, то знание жизни, оно обязательно присутствует. Оно обязательно присутствует вообще во всех книгах писателя того или иного, я так думаю. Ведь когда поэт, тут совсем другое. Поэт использует только духовный и вот такой вот, знаете, опыт

М. ПЕШКОВА - Что, по-вашему, сиюминутные ощущения для поэта главное?

В. СЛИПЕНЧУК - Они, может быть, и сиюминутные ощущение, но как правило, настоящий поэт, он не может быть пророком, и как правило, он все-таки вытаскивает какие-то вещи, которые гораздо шире сиюминутного восприятия. Вы знаете, когда читаешь Шопенгауэра, у него есть такая мысль, что личность формируется где-то до 7 лет. Так вот, для того, чтобы быть поэтом, т.к. личность уже сформирована, как правило, поэты начинают очень рано. Прозаик же, в отличие от поэта, он не может так рано. Вот эта духовность, о которой мы говорили, она всегда присутствует, это как бы, я бы ее назвал не только поэтической стороной, но и философской такой стороной. Но сам прозаик, романист, повестист, как угодно, сам прозаик все-таки не может без жизненного опыта. И хорошо, если к этой духовности он прикладывает именно свой сегодняшний духовный опыт. Потому что, как говорится, все-таки ты должен быть выразителем эпохи. Если ты выразитель эпохи, то конечно, тогда ты прикладываешь какие-то знания сегодняшнего дня. Поэтому в этом романе, вот вам сказу, много из того, что я как бы знаю, оно мне даже и не пригодилось, быть может, на внешней стороне, а вот та внутренняя сторона, там обязательно это все присутствует. Обязательно присутствует, как я сидел в Канаде, как я сидел в Роттердаме, обязательно, как я сидел в парке в Москве или в Новгорода, или на Алтае, или в Перми. Это обязательно все присутствует.

М. ПЕШКОВА - А насколько встреча с вашими коллегами-писателями, писателями старшего поколения, насколько они повлияли на создание не тех 9 книг, которые были написаны до этого романа, а именно на "Зинзивер"? Повлияли ли, скажем, встречи с Марком Соболем?

В. СЛИПЕНЧУК - Но вы, наверное, в курсе того, что меня заметил Марк Соболь, я же ведь писал стихи, да? Да, думаю, что Марк Соболь Знаете, он повлиял очень просто. Не сам он лично повлиял. Тогда было так модно искать таланты. И вот приехали на Алтай московские писатели, и вот нашли какого-то Слипенчука, который пишет стихи и которому даже предложили издать книгу и принять его в Союз писателей. И я, конечно, отказался от этой книги, сейчас, кстати, жалею, думаю, что я неправильно поступил. Но тогда мы так были воспитаны. Я отказался от этой книги, и главное, что для меня вообще-то сделал Соболь, когда он на встречу меня вызвал потом, чтобы поговорить, он не только меня вызвал, он вызвал Галину Юдахину, такая поэтесса, по-моему, сейчас живет в Калининграде, и нас вот двоих вызвал и разговаривал с нами. И вот поговорив со мной, как он повлиял на меня, он меня спросил вы читали Бабеля? Я говорю нет. А вы читали Андрея Платонова? Я говорю нет. Вы читали Олешу? Я говорю нет. И знаете, когда третий раз говоришь "нет", то возникает какое-то, я не знаю Во всяком случае, я испытал какое-то внутреннее чувство ужаса. Т.е., как видите, там, в книге "Зинзивер", вот это уже есть.

М. ПЕШКОВА - Я хочу вернуться к самому началу. Хочу вернуться к тем эпиграфам, которые вы взяли именно для этой книги. Чем вы объясняете именно эти тексты, именно эти строки, которые опубликованы в самом начале?

В. СЛИПЕНЧУК - Вы знаете, во-первых, жизнь, внешняя сторона жизни все-таки, Мити Слезкина, все-таки она во многом напоминает мне как-то внешнюю сторону жизни такого поэта как Велимир Хлебников, который и в наволочке носил стихи. Вот на его могиле-то я был. Он похоронен в новгородской области, в Ключах. Там как раз Клыков ставил памятник, кстати, памятник такой Клыкова очень хороший, он сделан, так, знаете, мальчик такой обнаженный играет на флейте, а на голове у него корона. Многие даже не задают вопрос, а почему роман назван "Зинзивер". Вообще, что это такое? Если его прочтешь, то там даже есть такие строки, я сейчас постараюсь их на память прочесть

Крылышкуя золотописьмом тончайших жил

Кузнечик в кузов пуза уложил

Прибрежных многотрав и вер

Пинь-пинь-пинь тарарахнул

Зинзивер.

О, лебедио, о, озари

Ну вот, это "Зинзивер", оно и вошло, так сказать, в название. Ну, что я подразумеваю? Ведь это стихотворение Велимира Хлебникова называется "Кузнечик", а кузнечик, как-то пошло уже так, не только в советской поэтической традиции, но и раньше, кузнечик у нас всегда ассоциируется со словом "поэт". А ведь у меня книга о любви поэта. Поэтому и Зинзивер.

М. ПЕШКОВА - Поэтому в ней столько замечательных стихов и строк. Вы подарили свои строки вашему герою?

В. СЛИПЕНЧУК - Да, конечно. Это все ему отдано. Я думаю, что как жаль, что не все, что хотелось бы отдать ему, отдано.

М. ПЕШКОВА - А вам не жалко было отдавать? Ведь согласитесь, можно было бы издать отдельными стихами?

В. СЛИПЕНЧУК - Да нет, не жалко. Знаете, у меня такая мысль вообще-то бродит где-то, что когда-то надо сборник все-таки издать. Ведь я до сих пор так и не имею сборника стихов.

М. ПЕШКОВА - А почему?

В. СЛИПЕНЧУК - Ну, я вам скажу так. Последнее, что я написал это как раз четверостишье:

Тысячелетья миг

Песчинкой планета

Во всем проявлен божий лик,

Во всем дыханье света.

М. ПЕШКОВА - Видимо, дыханье света это есть та самая обложка, которая была сделана к этой книге в издательстве "Вагриус". Это очень яркий свет, лебеди и женское лицо изумительной красоты. Как вы встретили работу художника, тогда, когда вам предложили обложку?

В. СЛИПЕНЧУК - Вообще-то я вам скажу, что издательство "Вагриус" Конечно, для любого писателя не важно, когда он имеет имя, где он издается. Это абсолютно не играет никакой роли. Но когда писатель, а сегодня так получилось, что мы как бы вот, во всяком случае, я себя не могу отнести к тем, которых хорошо знают. Ну, для этого я не хожу ни на какие тусовки и нигде как бы не участвую. Но я вам скажу так, что "Вагриус" - это издательство, за которым сегодня укоренилось мнение, что они, в общем-то, чепуху не печатают. В основном. И поэтому печататься в "Вагриусе", это всегда очень как бы и престижно. Но главное, что меня, например, в "Вагриусе" прельстило, что они работают по-новому. Ведь сегодня мало написать книгу. Ведь сегодня многие пишут, издают. Сегодня еще надо, чтобы книга достигла читателя, чтобы читатель ее все-таки прочитал. И вот здесь, думаю, "Вагриус" - это одно из тех издательств, в сторону которого мы, писатели пишущие, должны поклониться. Что я и хочу сделать через вашу редакцию.

М. ПЕШКОВА - Кто тот человек, ради которого вы писали книгу?

В. СЛИПЕНЧУК - Когда я писал этот роман, много легло из моих отношений с моей Галой, с моей женой. Мы вместе сейчас уже оба такие, что Но тем не менее, много из того, что здесь, это прожито в свое время нами.