Владимир Дашкевич - Интервью - 2001-11-04

4 ноября 2001 года

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" Владимир Дашкевич, композитор.

Эфир ведут Матвей Ганапольский, Николай Тамразов, Елена Кандарицкая.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мы продолжаем шварцевскую тему. Идея, которую вначале было тяжело реализовать - притаскивать к нам сюда тех людей, которые так или иначе имели отношение к постановкам Шварца в нашей стране, - сначала очень со скрипом шла, сейчас как-то стал идти легче. Потому что сначала вроде не было этих людей, как-то раз, два и обчелся Но вот сейчас стали появляться. И вот Владимир Сергеевич Дашкевич - у нас была с ним потрясающая беседа с Дашкевичем с гостевой комнате, мы говорили о самом разном, и о семье И вы знаете, эта передача "За стеклом" там на это все смотришь и еще смотришь как-то это дело, а когда по радио я в первую очередь отказался, чтобы в моем эфире это было, потому что ничего не понятно, кто там говорит. То есть когда их не видишь, голоса сливаются, плюс телефонное качество это невозможно. А здесь мы говорили очень интересно обо всем. Композиторская жизнь Дашкевича на каком плане она у вас?

В.ДАШКЕВИЧ: Она у меня как-то идет и идет, я не думаю, на каком. У меня есть мама, у меня есть жена, у меня есть дочь, внуки, у них есть свои проблемы, они как-то не дают мне возможности особенно зацикливаться на важности своего существования в музыке, в искусстве, скажем так.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Эх, не элитный вы человек.

В.ДАШКЕВИЧ: С элитой плохо. Я не элитный, более того, я не духовный человек, если так уж честно. Я не люблю духовных, более того, я их боюсь.

Н.ТАМРАЗОВ: Но музыка у вас такая, что не может вас характеризовать как не духовного человека. У вас же нет пустой музыки, у вас музыка со смыслом, с каким-то вторым внутренним миром - как же вы недуховный человек? Это вы кокетничаете.

В.ДАШКЕВИЧ: Я не понимаю этого слова, а чего я не понимаю - мне кажется, что это ловушка. Есть столько людей, которым только скажи слово "духовность" они уже впадают в гипноз. Вот я этого не люблю.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мы сегодня будем заниматься вещами очень прикладными. Кайтесь и рассказывайте нам, какое вы имеете отношение к Шварцу.

В.ДАШКЕВИЧ: Я, прежде всего, очень люблю фильм "Обыкновенное чудо" с чудной музыкой Геннадия Гладкова, моего друга. Я думаю, что это вообще практически вершина того, что было сделано не только в Шварце, но, может быть, в каком-то смысле и в музыке в кино. Это замечательная работа и Марка Анатольевича. И когда мне Михаил Козаков предложил поработать в фильме "Тень", я тоже, естественно, работал с Юлием Кимом, как и Гладков. Юлик у нас специалист по Шварцу, у него, по-моему, максимум работ на эту тему, и с ним работать, конечно, очень легко, но я вообще думаю, что работать на такие темы вообще очень приятно. Потому что прежде всего это какой-то внутренний мажор. Так же, как второе, что я не люблю после духовности, это минор. Потому что вся наша музыка в миноре. Это так угнетает

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Вы пишите только в соль-мажоре, чтобы было повеселей?

В.ДАШКЕВИЧ: Мне можно писать в миноре

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Все равно получится оптимистично.

В.ДАШКЕВИЧ: Да. Но когда есть такая светлая поэзия, есть такая чистота и ясность пушкинская, вот это замечательно. Потому что мы так подрезаем в наростах, которые приобретают какой-то вид монстров, и эти образы преследуют нас с телевидения, с киноэкранов, и в музыке, и под видом авангарда и все прочее вот это все сейчас уже хочется какой-то лопатой или метлой отгрести.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мы сейчас отгребем. Дело в том, что Владимир Сергеевич принес с собой фонограмму. У нас ведь как получается мы в основном говорим о постановках, не можем их увидеть по крупицам. А здесь есть музыка того, что было сделано. Я в конце оставлю 4 минуты, тем более для нас будет полной неожиданностью то, что мы услышим. Потому что музыка Шварца это что-то такое и сказочное, и мрачное, мрачная, но сказка. И из-за этого такое странное ощущение. Почему мы говорим, что Гладков сделал хорошую музыку там некая чудовищность присутствует. Вы другой человек, другой композитор, и тем неожиданнее будет то, что мы услышим.

Е.КАНДАРИЦКАЯ: А актеры, которые поют, вернее, певцы, которые поют вместо актеров, кто был занят? Это вообще было ваше предложение или это Козаков сам предложил?

В.ДАШКЕВИЧ: Здесь заняты как раз Лариса Долина, немножко даже я сам пою. Самое начало это я, а дальше уже легко отличить мой голос от голоса Ларисы. Там поет и взрослый хор, и детский хор, они перепевают друг друга, это рождественская сказка. Мы потом про это поговорим. Но вообще я люблю когда актеры поют. Скажем, Золотухин замечательно пел в "Бумбараше", там же замечательно пел и Саша Хотинский. Сейчас "Бумбараш" в постановке студии Табакова, замечательно поет Женя Миронов. Мне нравится, когда замечательные большие актеры поют, потому что ты начинаешь слушать что-то иное, чем это просто вокалист. Вокалист есть вокалист, он может иметь замечательно нежный очень воздушный тембр, но он поет, как его включили - он поет, ему неважно, из-за чего.

Н.ТАМРАЗОВ: Чему учили, то и делает. Не учат же другому искусству певца, поэтому он и поет, ноты поет. Правильно.

В.ДАШКЕВИЧ: Это неправильно, потому что Шаляпин, не знаю, учили его или не учили, но когда он поет

Н.ТАМРАЗОВ: Шаляпин - самородок.

В.ДАШКЕВИЧ: А не надо тогда другим петь.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Возвращаясь к Шварцу, я спрашиваю всех, кто приходит: как вы ощущаете этого драматурга? Это что-то сказочное, или это страшное, или это вместе и то и то, или, может быть, наоборот, вы считаете, что это нечто невероятно оптимистичное, искристое и как карнавальное. Как вы чувствуете его?

В.ДАШКЕВИЧ: Он человек театра, он не может быть не искристым и не карнавальным, потому что иначе ему в театре делать нечего: в театре зажигательность, темперамент обязательны. Но кроме этого, он умнейший человек, настоящий большой поэт и человек, потрясающе умеющий все проблемы нашего времени, не только, наверно, то что было в нашей стране, - показать так, что это даже в то время каким-то образом прошло. Вот это вообще непонятно. Потому что у нас такие замечательные мастера сыскного жанра в литературе и вообще в искусстве. Как они это пропустили я даже до сих пор не понимаю.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, сказочка.

В.ДАШКЕВИЧ: Да. "Золушка" действительно это сказочка, а "Тень" или "Дракон"

Е.КАНДАРИЦКАЯ: "Золушка" тоже, если посмотреть со стороны, не совсем сказочка.

В.ДАШКЕВИЧ: Конечно, там много всего. Но "Тень" это просто проблема 20 века, проблема тоталитаризма, и в этом смысле удивительно, что его не остановили, как остановили Хармса и многих других. Фактически, конечно, это были люди одной крови.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Мы пока послушаем.

-

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: И где же там был Ваш голос?

В.ДАШКЕВИЧ: Я начинал.

Н.ТАМРАЗОВ: У вас там тенор чистейший?

В.ДАШКЕВИЧ: Меня, как мне отец когда-то сказал, он как-то погасил мое лирическое дарование, сказав, что у меня голос небольшой, но неприятный. И мой друг Миша Долинский еще добавил, сказал, что у меня немыслимый в природе тенор под названием бас-фальцет. Так что А я думаю, я стараюсь реже петь на публике

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Такая сказочная музыка это такой праздник!

Н.ТАМРАЗОВ: Да, это звучание детских голосов оно приобретает какую-то особую светлость, особую радость, хотя меня совершенно убило слово "у мамки". Но это уже к Киму, наверно, ближе.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Но тебе обязательно надо

Н.ТАМРАЗОВ: Конечно, но мама Христоса сказать "у мамки" Хотя с детским хором все возможно.

В.ДАШКЕВИЧ: Так тут же: "А тут придет и осень, тут будет а-та-та". Для Юлика это нормально совершенно.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Режиссер иногда воспринимает музыку нормально, но ему как-то хочется, чтобы музыка звучала иначе, но сам он ее не пишет, и это бесконечная проблема. Вот как работалось с Казаковым?

В.ДАШКЕВИЧ: Да, в общем, со всеми режиссерами примерно работаешь одинаково. Сначала надо понять, что у них там гнездится внутри.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: А чего у него гнездилось внутри, когда он делал этот фильм?

В.ДАШКЕВИЧ: Это, на самом деле, сложный вопрос. Я вообще считаю, что все-таки композитор, когда работает с режиссером, то это в известном смысле парное произведение. То есть композитор если не умеет настраиваться на подсознание режиссера, он может написать отдельную хорошую музыку, которая абсолютно не будет годиться для этого фильма, для этих спектаклей, для этих актеров. Здесь надо как-то найти

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это абстрактно очень. Вот вы с ним поговорили - вам стало понятно, что нужно. Вы сделали какие-то наброски, пришли к нему поиграли. Что было вначале какая-то гримаса неприятия, и потом был долгий процесс нет, сделай не так, а так Вообще, к композитору обращаясь, тяжело ему объяснить, как надо. Потому что у него в руках совершенно другая материя.

В.ДАШКЕВИЧ: Ничего подобного. Не надо ничего объяснять. Я ужасно боюсь, когда режиссер начинает Режиссер должен чесать в затылке, он должен ковырять в носу, должен сопеть, говорить какие-то междометия. Вот от него больше ничего не требуется. Как только они начинают теорию читать - это все, тут нужно

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Значит, не надо вам было объяснять, какую музыку писать?

В.ДАШКЕВИЧ: Я из того, как он выглядит, и так пойму.

Е.КАНДАРИЦКАЯ: Но неужели у вас не было конфликта? Может быть, что-то не понравилось?

В.ДАШКЕВИЧ: Нет, конфликты вообще обязательно должны быть

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Ну, помнишь, знаменитая драка в Союзе кинематографистов это же они дрались.

В.ДАШКЕВИЧ: Нет, я вообще иногда сознательно иду на конфликт, потому что нет ничего лучше, чтобы понять, что действительно человеку надо, чем если с ним поругаться. Когда с ним поругаешься, то ты совершенно точно понимаешь, что ему нужно. А с Мишей очень трудно не поругаться - он вообще режиссер довольно конфликтный. Хотя надо сказать, что, в принципе, это сильно преувеличено, как мне кажется. Потому что мы работали довольно дружно, и какие-то были замечания, конечно, что-то я переделывал, но практически мы написали этот гигантский объем музыки очень быстро.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Он, кстати, звучит, этот гигантский объем музыки. Если бы сейчас вам предложили написать что-то шварцевское, взялись бы?

В.ДАШКЕВИЧ: Конечно. Я вообще люблю такую скрытую прозу, когда в каждом слове, в каждом предложении есть повод для того, чтобы перейти на музыку.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Это очень важно. А у Шварца это есть? Это свойство сказки или свойство Шварца?

В.ДАШКЕВИЧ: Это вообще свойство. Скажем, у Гладкова "Бабочка крылышками бяк-бяк-бяк" (это же слова Шварца) - и вот выходишь на этот номер. У нас "Ах, зачем я не лужайка" тоже номер. И у него везде есть такие зацепы. И это очень важно для техники мюзикла, потому что нет разницы между словом и музыкой, слово в музыку переходит прямо так, как будто говорил-говорил и запел.

М.ГАНАПОЛЬСКИЙ: Спасибо вам за эту музыку, она еще позвучит несколько секунд, а вам творческих успехов, и пишите во благо для нас.