Георгий Вайнер - Интервью - 2001-07-21

К. ЛАРИНА - Здравствуйте, Георгий Александрович. Георгий Вайнер приезжает достаточно редко сюда, в Москву, и каждый приезд мы стараемся с ним увидеться. Сегодня получилось в программе "Инородное тело". Георгий Александрович, как часто по жизни чувствовали себя чужим на этом празднике жизни, инородным телом?

Г. ВАЙНЕР - У меня никогда в жизни нигде не было ощущения чужим на этом празднике жизни. Потому что на празднике жизни чужим может себя чувствовать чудовищный человек, духовный сирота.

К. ЛАРИНА - А Лермонтов?

Г. ВАЙНЕР - А кто вам сказал, что Лермонтов был такой уж симпатичный паренек? Он для современников был парень противный. Это не мешало ему быть гениальным поэтом. Но это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Я как человек творческого труда обязан был проходить творческую, мировоззренческую эволюцию. И когда-то я очень хотел стать хорошим писателем. С годами я понял, что есть задача гораздо более трудная, почти недостижимая, поскольку она не имеет объективных критериев. Стать хорошим человеком труднее, чем стать хорошим писателем. Это целая жизненная школа обучения себя.

Р. ВАЛИУЛИН - А что такое "хороший человек"? Определение очень расплывчатое.

Г. ВАЙНЕР - Дело в том, что понятие "хороший человек" тиражируется, как очень многие понятия в наше время. Какой-то маленький шустрый злой человек придумал шутку о том, что хороший человек - это не профессия. Я согласен, это не профессия. Это дар, волшебное озарение, это талант, который дается от Бога, и конечно, человек, который придумал такую пакость, что хороший человек не может быть профессией, просто этого не понимает. Потому что большой талант и талант хорошего человека должен найти понимателей и ценителей. А хороший человек - это человек, который ощущает то, что происходит вокруг него, он не глух к этому, и способен к реальному сопереживанию в радости, в печали, потому что он начинает жить не только своей жизнью, а жизнью остальных людей. Он очень сильно увеличивает объем своего мира, я не очень люблю это слов, богатство мира, но в данном случае это реальное понятие. Он становится очень богатым, многообразным, многоформовым в существовании.

К. ЛАРИНА - Простите, Георгий Александрович. Вы говорите про богатство. Я бы в буквальном смысле употребила это определение. Мне кажется, что хорошим человеком легче быть обеспеченному человеку. Бедному человеку быть хорошим в том самом понимании, в котором мы сейчас говорим, гораздо труднее.

Г. ВАЙНЕР - Я вообще считаю, что понятие богатый или бедный человек - это довольно условная категория. Я сторонник четких формулировок. В таблице мер и весов понятно, что, сколько, кто, кому, сколько секунд, километров. А богатый или бедный - это категория не абсолютная, а сугубо относительная. Потому что понятия богатства и бедности для всех людей очень разные. Для кого-то, условно говоря, Гусинский очень богатый человек, или Березовский, но с точки зрения...

К. ЛАРИНА - А Черномырдин?:

Г. ВАЙНЕР - Так дело в том, что для нас с вами их богатство является вещью абсолютно абстрактной. Мы не понимаем даже арифметического смысла их достатка. Думаю, что они сами этого не очень потому что за околицей какого-то определенного финансового достатка деньги утрачивают свой номинальный смысл, которые они имеют для нас с вами как обязательный инструмент нашей с вами жизнедеятельности.

Р. ВАЛИУЛИН - Но все-таки абсолют в этом есть, в шкале бедность - богатство есть порог бедности, есть абсолютный показатель, связанный с тем, можно ли на деньги, которые ты зарабатываешь, прожить, или нельзя. Это понятие абсолютное.

Г. ВАЙНЕР - Это и есть то, что называется предел выживания. Но мы с вами живем в загадочной стране, потому что здесь официальная корзина потребления гораздо дороже, чем якобы реальный заработок людей. И это удивительная социальная, физиологическая загадка, а как все эти люди живут. И я не уверен, что среди очень богатых людей больше счастливых людей, чем среди бедных. Я очень не люблю эту идеологию, что разум, мудрость, доброта, возвышенность - вся в бедности. Это неправда. Бедность унижает человека, делает его злым.

К. ЛАРИНА - Завистливым.

Г. ВАЙНЕР - Она активизирует в нем дурное. Я вообще не знаю ни одного такого духовного состояния, которое могла бы бедность развить, повысить, улучшить, насытить. Не знаю, это неправда. Придумали массу странных выражений, что только бедный поможет бедному. Это все выдумки, красивые слова. Бедный и рад был бы помочь, но очень тяжело бывает оторвать от своего ребенка и дать какому-то другому нуждающемуся не ребенку, бедному. Богатые гораздо больше склонны к всякого рода благотворительным поступкам. Не потому, что они душевно, в своем эмоциональном потенциале богаче, шире бедных. А потому, что есть возможность сделать доброе, он это знает, и очень сильно себя, любимого, приласкать и поднять, и в собственных глазах, и в глазах общества.

Р. ВАЛИУЛИН - То есть это корысть в какой-то степени?

Г. ВАЙНЕР - Дело в том, что без корысти ничего не существует, вообще никакого социального и духовного прогресса, с моей точки зрения, конечно. Я страшно не люблю докторальный тон проповедников по радио и ТВ, которые объясняют все про всех. Я искренне говорю, что я очень мало что знаю наверняка. Но есть вещи, в которые я верю, и тогда я считаю, что это наверняка.

Р. ВАЛИУЛИН - Давайте остановимся на слове "прогресс". В чем источник прогресса, в Вашем понимании, если говорить о прогрессе такой страны, как Америка, и России?

Г. ВАЙНЕР - Я вообще считаю, что прогресс - это выдуманное слово, не соответствующее, честно говоря, ничему. Это один из расхожих слов-жупелов. Технический прогресс - это вещь более или менее понятная, это можно объяснить.

К. ЛАРИНА - А человеческий?

Г. ВАЙНЕР - Человеческий прогресс

Р. ВАЛИУЛИН - Мы сейчас Вас закидаем, Вы только ловите.

Г. ВАЙНЕР - С наслаждением. Дело в том, что я вообще не верю в какую-либо возможность человеческого прогресса, потому что как биологический вид человек не изменяется. Нет никаких перемен в человеке. У меня был когда-то мой добрый знакомый, друг, академик Валькенштейн, и мы с ним всегда затевали долгие споры, обычно на отдыхе, в Пицунде, где собиралась вокруг нас толпа болельщиков, кто на кого ставил. Это были диспуты-соревнования, где я был сторонником такой вздорной идеи из научной фантастики, о том, что жизнь на Земле - это привнесенное явление, мы продукты инобытия. А Валькенштейн, сугубый материалист, говорил, что ничего подобного, что мы - продукт естественной эволюции физиологического, социального и прочего прогресса. Я не хочу заведомо упрощать эту идею. Я приводил в качестве довода следующий аргумент, который казался мне чрезвычайно умным, я его сам придумал, что скорость мутации живого организма так медленна, что по истории Земли в несколько миллионов людей от белковой клетки к такому сложному и противному существу, как человек, мы просто не могли поспеть превратиться. А он мне говорил, что нет, есть доказательства, можно рассчитать на компьютерах, что если считать, что возник человек как первые абиогенные системы возникновения клетки на Земле, это все очень может быть. На самом деле это просто приятные игры вроде послеобеденного пляжного преферанса, а смысл-то прост: человек не меняется. Потому что давным-давно Дефон сказал: "Животные не знают разницы между добром и злом, но боль они чувствуют как человек". И человек, в общем-то, в принципе, сподобен тому, чтобы дать всем окружающим понять, самому себе: разница между добром и злом - в боли душевной.

Р. ВАЛИУЛИН - Так что такое хороший человек? Тот, который дает взаймы другим корысти ради, чтобы себя считать хорошим?

Г. ВАЙНЕР - Этот человек, совершив этот корыстный поступок, сделал первый шаг к добродетели и к самосовершенствованию. Я ему страшно благодарен. В следующих обстоятельствах, может быть, у него будет другое настроение, лишней копейки не будет, он не даст этих денег взаймы. Тогда отступление назад. Как нас учил наш великий вождь и учитель В.И. Ленин, это будет два шага вперед, один назад, или наоборот. Но он ощутил в силу внутренних или окружающих обстоятельств потребность сделать добрый поступок. Готовность сделать добрый поступок, принести кому-то радость, кого-то накормить, напоить, согреть, пожалеть, просто выслушать... говорят, что сейчас есть много физически голодных людей в нашей стране. Я не знаю, не могу утверждать ни да, ни нет.

К. ЛАРИНА - Есть, как в любой другой стране, наверное.

Г. ВАЙНЕР - Наверное. Но мы говорим об отдельных индивидах. Есть просто обжоры, больные потребностью жрать всегда. Они тоже голодные, но они не вызывают у нас такого сочувствия, как человек, который роется на помойке в поисках куска хлеба. Но я ведь что хочу сказать? Что очень большой дефицит не в еде, а в сочувствии, в понимании. Люди мычат в немоте оттого, что некому послушать их. Одиночество стало страшнее голода. Потому что вообще с ростом того самого пресловутого технического прогресса, о котором вы говорили, не будет на Земле голодных людей. Разве что политиканы проклятые будут искусственным образом этот голод вызывать как-то. Но Земля такая богатая планета, и такие возможности дает прогресс... все будут сыты или могут быть сыты. Беда в другом. Америка чрезвычайно сытая страна. Как в голодных странах проблема питания становится доминантной национальной проблемой, в США это тоже доминантная национальная проблема, потому что такого количества толстых уродов, инвалидов, как в Америке, я не видел нигде в мире. Начинают сразу копошиться постыдные российские мысли: а может быть, это связано с какими-то национальными генами? Ничего подобного. Дело в том, что Америка в прошедшем веке впервые нажралась. У всех создаются странные представления о том, что Америка всегда была богатая. Америка была голодной страной трапперов, которые осваивали дикие пустынные территории, и привезенных из Африки рабов, которых могли кормить только жмыхом от хлопка, который они выращивали.

-

К. ЛАРИНА - У нас есть реплики на пейджере, поскольку слушатели активно включаются в наш философский разговор.

Р. ВАЛИУЛИН - Не знаю, как слушатели, я пока не могу включиться.

К. ЛАРИНА - Мы остановились на Америке, которая нажралась, по словам Георгия Александровича. Скажите, та самая сытость, которая достигнута, в данном случае в этой стране, каким-то образом отражается на характере людей, на их образе мысли, вкусах не гастрономических, а духовных?

Г. ВАЙНЕР - Конечно. У немцев есть (смешно по-немецки звучит) поговорка, что человек есть то, что он ест. Это, конечно, отражается, потому что громадные ресурсы затрачиваются якобы только для инвалидов. Но во всех городских коммуникационных системах обязательно предусмотрены отдельные лестницы, эскалаторы и пандусы для инвалидов, безногих, и толстяков. Потому что толстяков неисчислимое количество, и толстяков не в нашем понимании, а таких жутких чудовищ по 200 кг и прочее. Это связано с тем, что люди стали есть от пуза. И очень соблазнительно так легко и быстро достигнуть самого дешевого, самого доступного наслаждения, наслаждения еды. Все это еще провоцируется грандиозной, прекрасно организованной рекламой, которая в чистом виде является промыванием мозгов, хотя правильно было бы делать промывание желудка. Все время по всем коммуникационным каналам, везде идет реклама очень аппетитной и вкусной еды, и все жрут. Идея "фаст фуд", быстрого питания, вы все еще помните, на наших глазах возникли эти многочасовые очереди в "Макдональдс". "Макдональдс" является самой распространенной в мире системой быстрого питания. И когда-нибудь историки, социологи, если смогут подсчитать тот чудовищный вред, который они принесли человечеству, не только разрушая здоровье, потому что это все очень вредная еда: мука, жир, сахар. Все это вкусно, пробуждает все время неумеренный аппетит, очень быстро можно все это получить. Люди перестают есть нормальную еду, все едят "фаст фуд".

К. ЛАРИНА - А как же культ здорового образа жизни, который в Америке пропагандируется?

Г. ВАЙНЕР - Дело в том, что на все случаи жизни в Америке придуманы свои стереотипы. Что толстые - это только бедные, богатые не бывают толстыми. Во-первых, они хорошо кушают, а во-вторых, они кушают фрукты, овощи, фрукты по возможности несладкие, постное свежее мясо, рыбу, морские продукты и много занимаются собой: теннис, плавание, бег, велосипед, массаж, бани и прочее. Но я вам должен сказать, пользоваться всем этим в полном объеме далеко не вся Америка может. Но поставлен определенного рода горизонт, цель, задача, которую хотели бы остальные достигнуть. Так же, как они осуществляют все свои глобальные проекты с сумасшедшей энергией. Борются с куревом. Во мне горит протест человека, который курит и ненавидит всякое насилие. Но у них это характер сумасшествия просто. Громадные билдинги, небоскребы, целые районы - запрещается курить, что является, с моей точки зрения, тоже ограничением гражданских прав. Я не имею права курить там, где я могу повредить другим. Но в результате общество потихонечку пришло к сознанию, что курить - это стыдно. Не то что вредно, это удел небогатых и необразованных людей. И поэтому они такими способами, с изнанки человеческого сознания достигают многих результатов. Но мы живем по-другому, слава богу. Мы являемся вместе с китайцами самыми большими потребителями в мире сигарет, так что нам пока это не грозит. Хотя я слышу, что новые ограничения.

К. ЛАРИНА - Вам там хорошо? Скажите честно.

Г. ВАЙНЕР - А мне везде хорошо.

К. ЛАРИНА - Так не бывает.

Г. ВАЙНЕР - Почему? Ну не дай бог, холодно или голодно, или если тебя колотят. А почему? Понимаете, в чем дело? Ваша передача замечательно называется, "Инородное тело", а она же может называться и "Изнародное тело", как хотите. Потому что "инородное тело" может иметь бездну всякого рода толкований. Например, есть у врачей такая процедура, называется аутогемотерапия. У спортсмена, который пришел в самую высокую лучшую форму за 3 недели до соревнований, (когда грянут соревнования, он уже будет на спаде), из вены у него берут большое количество его крови, консервируют. И в день соревнований делают ему в мягкое место это вливание. Это называется аутогемотерапия, переливание собственной крови.

Р. ВАЛИУЛИН - Наверное, все-таки в вены переливают ему кровь?

Г. ВАЙНЕР - Нет, в мягкое.

К. ЛАРИНА - Из вены берут, в мягкое место переливают.

Г. ВАЙНЕР - И человек, это не то, что по объективному самочувствию, это контролируется приборами, обретает огромные дополнительные ресурсы, так, как он был на пике формы. Это тоже как бы инородное тело. Оно было отторгнуто, законсервировано и влито вновь. Я вообще не очень понимаю эту прописочную идеологию: вы живете тут, там. Люди должны жить, где хочется. Они должны жить везде. Ведь есть возможность.

К. ЛАРИНА - Я же по-другому спрашиваю. Я не знаю, как для Вас, для Рината, для меня колоссальное значение имеет окружающее пространство. Поскольку я уже взрослый человек, я могу уже сама его каким-то образом моделировать так, чтобы мне было в нем комфортно. Но есть же вещи, которые от нас не зависят.

Р. ВАЛИУЛИН - Да, Вы же с этим пространством наверняка не столько контактируете, сколько это было бы, скажем, в России. Ваши соседи и т.д.

Г. ВАЙНЕР - Дело в том, что, вообще говоря, по своей индивидуальной психической структуре я как улитка, которая на себе таскает свой дом. В Америке я испытываю один и постоянный дефицит, который никогда не пройдет. Это дефицит общения с теми людьми, которых я здесь любил, люблю и уважаю. К сожалению, и сам я уже вошел в такой возраст, и времена были нелегкие, огромное количество этих людей ушло, их совсем нет ни здесь, и там их не найти. И то обстоятельство, что никогда в жизни я не смогу сойтись с самыми достойными и прекрасными американцами так, как я дружил здесь со своими товарищами, или как я любил здесь, этого не будет. Хотя бы потому, что для этого надо быть американцем. А я не американец, и, слава богу, никогда им не буду. Во-первых, я бы не мог, но самое главное, что и не хочу. Зачем мне это? Это непонятно. Дело в том, что мы все, для этого нужно пройти, наверное, такой сложный извилистый путь приобретений и потерь, чтобы понять, что мы существуем более или менее равновесно только в своей среде. Когда проходит первый экстаз поедания свежей колбасы, люди хотят высоких идей. Или невысоких идей, но хотя бы объединяющих их в понимании одних и тех же вопросов. А наши люди я вообще противник огромных расширительных категорий - народ Народ - очень разное явление, разнохарактерное. Но тот круг людей, среди которых я прожил, среди которых я стал той личностью, которой я являюсь, которых я люблю, ценю и уважаю, они другие. Мы это и понять не можем. Мой сосед, очень тихий, приличный человек, привез и поставил у себя на палисаднике перед домом трехдюймовую пехотную пушку.

К. ЛАРИНА - Это там?

Г. ВАЙНЕР - Да. Я его спрашиваю: "А зачем тебе пушка?" - "Ну, пусть стоит". Я говорю: "Ну, странно как-то" - "Очень трудные времена сейчас". На всякий случай, где-то был, видимо, "сейл", купил по дешевке пушку, поставил. Можете приехать, посмотреть. Другая идеология совершенно, другое отношение к миру.

Р. ВАЛИУЛИН - А если говорить о Вашем общении с коллегами, литераторами, находили Вы с ними общий язык, насколько это было здесь, в России?

Г. ВАЙНЕР - Во-первых, там не существует такого общения литераторов.

К. ЛАРИНА - Там нет ЦДЛ?

Г. ВАЙНЕР - Там не только нет ЦДЛ

Р. ВАЛИУЛИН - Буфета цэдээловского тоже.

Г. ВАЙНЕР - Это была, кстати говоря, возникшая достаточно недавно инициатива проведения нескольких международных писательских встреч. Я только что приехал с Большого литературного фестиваля во Франции, "Энтонанс" так называемый. Когда они попадают на такие гулянки, они совершенно счастливы. Они не могут так гулять, веселиться, как мы, но все равно им это очень нравится. Писатели с писателями там не общаются, они практически незнакомы. Я был потрясен до глубины души, когда узнал, что не нам чета, Эрнест Хемингуэй и Уильям Фолкнер проживали достаточно близко друг от друга в пространстве, времени и литературных воплощениях умерли, не будучи знакомы между собой, ни разу в жизни не встречались. Я был приглашен не очень давно выступить с докладом, сообщениям, своими размышлениями в Нью-йоркскую ассоциацию детективных писателей. Там очень многое меня сильно поразило. Во-первых, подавляющее большинство участников этой, как говорят в Москве, тусовки были женщины. И они не производили, все вместе собравшиеся, мужчины тоже, такого невероятно благополучного впечатления. Я спросил, хотя в Америке это считается очень дурным тоном, нельзя спрашивать о заработках, о любимых женщинах, но все равно, так любопытно было, и я спросил, сколько зарабатывает один из участников этого сообщения. Милая дама, Мэри Гилфорд мне сообщила

К. ЛАРИНА - Писательница?

Г. ВАЙНЕР - Да. Она их ответственный секретарь. Она сообщила, что они делали специально выборку, у них там есть планы создания писательского профсоюза, и детективный писатель, то есть самый оплачиваемый писатель в Америке в среднем на душу населения зарабатывает 740 долларов в год. Я сказал: "Сколько?!" Она сказала: "Да, 740 долларов". Тут выяснилось, что, во-первых, практически никто из них не живет литературным трудом. Обилие женщин среди детективных писателей свидетельствует не об эмансипации, а о том, что у них есть достаточно богатые мужья или отцы, которые дают им возможность самореализоваться художественно. У меня вообще была такая идея, как-то я носился с ней, поскольку мы неистребимо, слава богу, заражены коллективистскими идеями, создать российскую гильдию детективных писателей.

К. ЛАРИНА - А есть же там какой-то клуб?

Г. ВАЙНЕР - Это все не то. Это никаким образом интересам писателей не отвечает. Я думаю, что от этого была бы большая радость и писателям, и читателям. Потому что это бы способствовало бы, помимо всего, профессиональному росту даже в общении этих людей. И вообще, удивительно, что самая массовая группа литераторов, которых принято всех обобщать в одно достаточно уважительное литературное явление, они никак между собой не связаны, никак не представлены. Они не знают, кто что делает, кто где живет. Это было бы всем очень интересно, я думаю.

Р. ВАЛИУЛИН - Такое явление как кухня, интеллектуальная, которую мы помним еще советских времен, существует в Америке? И второе, ищут ли по-прежнему писатели Я могу представить Вас ищущим смысл жизни. Американские писатели занимаются таким бесполезным занятием, или нет?

Г. ВАЙНЕР - Безусловно. Из тех, кого я знаю, американские писатели ищут смысл жизни так же, как и их российские коллеги, мои соотечественники здесь. Но здесь есть четкий водораздел. Преуспевшие писатели, например, Джон Гришем ищет, и более настойчиво, смысл жизни, который заключается в том, что у него десятки миллионов долларов есть, и их надо правильно разместить, в этом и есть смысл жизни. А другой ищет смысл жизни, как бы за бесплатно напечатать книжку, это занимает его всецело. Ему ошибочно кажется, что если он издаст свою книжку, даже не получив ни копейки, жизнь его приобретет высокий новый смысл. Это ведь зависит не от профессии, а от склонности человека думать о том, зачем ты живешь, откуда ты пришел, куда ты двигаешься, что будет с тобой, миром, окружающим тебя, с твоими детьми. И конечно, русские писатели, как наследники, продолжатели русской литературной философской ментальности, гораздо более склонны к этой рефлексии, чем американцы, которые родились, выросли и умрут в мире, где все быстро надо успеть сделать: купить, заплатить, отоварить, жить в мире реальных товарных приобретений и сбыта. Почему, с моей точки зрения, у нас самая социально незащищенная и потерянная группа населения, много хуже пенсионеров, про которых жалятся, и студентов, - это писатели? Знаете, этот страшный синдром кессонной болезни, когда рывком с большой глубины вынули этих людей, которые привыкли. Ведь никто себе не судья, каждый человек, который пишет книжки, независимо от реальной художественной ценности и спроса у читателя этой книги, уверен в том, что он демиург, творец, создатель неслыханных ценностей, и вся советская официозная идеология, пропаганда их укрепляла в этом деле. Все эти мифы о том, что мы самая читающая страна в мире, что поэт в России больше, чем поэт, - и вдруг выяснилось, что все они никому не нужны. Нельзя выпустить книжку здесь практически за бесплатно. Он готов отдать рукопись. Ему говорят: "Не нужно, нет спроса". Живут они чудовищно нищенски, чудовищно бедно.

К. ЛАРИНА - Кстати, последняя история, которая всех совершенно потрясла, с Виктором Астафьевым. Вы знаете?

Г. ВАЙНЕР - Это как раз нормально.

К. ЛАРИНА - Жуть какая-то.

Г. ВАЙНЕР - А мне она показалась на фоне современной политической жизни абсолютно нормальной. Потому что такой человек про Астафьева сказать, что он святой человек, нельзя, это будет дурновкусие. Но он человек это как бы наш Хемингуэй. Это человек - национальная гордость, человек, которого, если бы сохранили старые принципы титулования, "Ваша честь" и т.д., его надо было называть "Ваше достоинство". Он никогда ничего не просил. И сейчас не просил. Его унизили сознательно, как уличные хулиганы плюют вслед прошедшему пожилому человеку в расчете на то, что он не может побежать за ними и палкой дать им по голове. Отказ свидетельствует только об одном. О том, что это злопамятные глупцы, в первую очередь, потому что у них был единственный способ прикоснуться к человеческой памяти, к тому, что они, так или иначе, участвовали в судьбе Астафьева.

К. ЛАРИНА - Почему их большинство тогда?

Г. ВАЙНЕР - Во-первых, я не склонен то, что я смотрю по телевизору, наши законодатели не кажутся мне лучшими образцами человечества, которые я видел в жизни. Тех, кто сидят там, я не знаю. Но всех, кто проголосовал против того, чтобы установить старому и больному замечательному писателю, инвалиду войны, он кровь проливал в буквальном, а не фигуральном смысле за то, чтобы эти толстомордые хряки, наворовав денег, отказали ему в громадной пенсии, 3 тыс. рублей, по-моему.

К. ЛАРИНА - 3 600.

Г. ВАЙНЕР - Сраму не боятся, и привычно купаются, как свинья в навозе. Потому что достаточно было бы крикнуть клич по миру, ему бы собрали по всему миру, Астафьеву, денег...

Р. ВАЛИУЛИН - Уже собрали.

Г. ВАЙНЕР - Да собрали. Мы говорили с вами вначале о том, что такое богатый и бедный. Астафьеву деньги совершенно не нужны. Ему нужны деньги на лекарства и какое-то минимальное прожитие. Зачем ему их деньги? Это даже не позор, это из жизни зоопарка событие. Это просто какой-то мазохисткий экстаз. И конечно, очень горестно, что их много, что они носят звание законодателей, что эти люди в значительной мере туда были допущены, эти установители законов замечательным парнем Быковым, который сидит в тюрьме. И он был духовным вождем красноярщины, а не Виктор Петрович. Вполне естественно. Я бы хотел, чтобы провели голосование об установлении персональной пенсии Быкову. Как бы они, отказали ему или нет? Это было бы очень интересно посмотреть.

К. ЛАРИНА - К сожалению, время нашей программы подходит к концу. Жаль, как всегда, времени не хватает. Спасибо.

Г. ВАЙНЕР - Как Ринат сказал, нам не хватает кухни нашей.

К. ЛАРИНА - И хочется сказать что-нибудь еще конкретное про Вашу творческую жизнь.

Р. ВАЛИУЛИН - Про планы телевизионные расскажите, пожалуйста.

Г. ВАЙНЕР - Позавчера у меня был приятный, радостный день. Я подписал контракт на создание 12-серийного телевизионного фильма по своему последнему роману "Умножающий печаль". Это печальный роман о жизни олигархов и не олигархов, о тех проблемах, которые присутствуют в нашей жизни. Я бы очень хотел, чтобы изменились временные обстоятельства, чтобы этот фильм в какой-то мере унаследовал интерес и популярность фильма "Место встречи изменить нельзя", чтобы это название фильма носило для меня как человека, моих читателей, слушателей, для вас, моих друзей понятие нарицательное. Место нашей встречи нельзя изменить, где бы она ни происходила, на "Эхе Москвы", в Нью-Йорке или в Китае. Мы всегда поймем друг друга, нам будет интересно, и нам всегда будет не хватать времени для общения.

В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" был Георгий Вайнер - писатель.