Стратегия и тактика России в вопросах атомной энергии - Александр Румянцев - Интервью - 2001-06-02
С. БУНТМАН: Я прямо начну с вопроса, который пришел нам на пейджер, потому что он входит сразу в одну из важнейших тем: "Академики Субботин и Яблоков, бывший министр атомной энергетики Михайлов, Егор Строев назвали преступным ввоз отработанного ядерного топлива, более 90% россиян также против ввоза. Как можно игнорировать эти мнения? Спасибо. Татьяна Михайловна". Сразу с места в карьер.
А. РУМЯНЦЕВ: Что значит игнорировать? Все мнения должны учитываться. А мы должны экспериментально доказать, что Россия владеет такими технологиями, и мы уже 25 лет этим занимаемся со своим топливом: и перевозим, и в режиме технологической выдержки обращаемся с ним, безопасной, и рециклируем, продаем еще, между прочим, рециклированное топливо.
С. БУНТМАН: Судя по всему, об этом или мало знают, или существуют какие-то сопутствующие обстоятельства. Скажите, какова есть реальная опасность от ввозимых ядерных отходов? Есть ли она? И как это преодолевается и будет преодолеваться у нас в России?
А. РУМЯНЦЕВ: Работа с радиоактивными материалами всегда требует особой повышенной культуры производства. И все эти ядерные технологии у нас разрабатывались десятилетиями, ведь нашему ядерному комплексу уже 55 лет от первого реактора, когда пустили первый реактор в Москве на территории Курчатовского института, 1946 год, 1948 год это пуск первых реакторов-наработчиков плутония на Урале. И это есть старт реализации нашего атомного проекта, российского. И за 55 лет мы имеем мощнейшие производства, высококвалифицированные кадры, которые делают работу с ядерными, радиоактивными материалами безопасной.
С. БУНТМАН: Какую выгоду это принесет России? Потому что очень много говорят именно о денежном аспекте.
А. РУМЯНЦЕВ: Я бы как-то перевел немножко в другую плоскость, ушел бы немного в сторону от денег, хотя деньги являются главенствующей составляющей в таких коммерческих контрактах. Но в первую очередь мы хотим поддержать нашего отечественного поставщика свежего ядерного топлива. Это наше акционерное общество, "Твел", так называемое, которое поставляет свежее ядерное топливо как для отечественных атомных станций, так и за рубеж. И опыт строительства атомных станций в Восточной Европе я имею в виду Болгарию, Венгрию, Финляндию, - за десятки лет наше топливо продемонстрировало очень высокую надежность и хорошие характеристика по работе. И в этом смысле, если мы получим законодательную поправку, что мы имеем право топливо, которое мы произвели, снова возвращать на процедуру технологической выдержки и дальнейшей переработки, то мы поддержим своего отечественного производителя. Те страны, которые будут знать, как они дальше будут обращаться с этим топливом, то есть вернут его нам, я считаю, что мы экспорт точно повысим. Это первое. А второе, существует проблема нераспространения ядерных материалов. Дело в том, что в отработавшем ядерном топливе хоть какое-то количество оружейного плутония есть. И там, где мы строим атомные электростанции, и там, куда мы поставляем свежие сборки, мы должны это дело возвращать, чтобы не нарушать наших международных обязательств. Поэтому этот закон, я считаю, просто объективен с точки зрения выполнения наших международных обязательств. Либо не выходить тогда с высокими технологиями строительства атомных станций или продажи топлива за рубеж. Вот в чем проблема. А то, что называются цифры, они возникли, действительно, в ходе многочисленных дискуссий. Даже называется цифра 20 миллиардов долларов. Объясню, откуда она появилась. Существует в мире 200 000 тонн отработавшего ядерного топлива. По такой прикидке считается, что 10 % мы можем принять. Средняя цена за отработавшее ядерное топливо это 1 доллар за килограмм. Умножаем 10%, 20 000 тонн на 1000 долларов получаем пресловутые 20 миллиардов. Но за ввоз отработавшего топлива нам придется очень сильно бороться. Это бизнес, который контролируется в мире очень тщательно.
С. БУНТМАН: А кто наши конкуренты?
А. РУМЯНЦЕВ: Первые конкуренты это фирма "Кожема", Франция, и "BNFL", Великобритания. Они принимают топливо на отстой, на переработку и на рециклирование, продают, зарабатывают хорошие деньги. Они с интересом смотрят, как проходят наши поправки в Госдуме.
С. БУНТМАН: Куда они принимают? На каких территориях?
А. РУМЯНЦЕВ: Во Франции, в Великобритании.
С. БУНТМАН: В такой маленькой Франции, в такой маленькой Британии.
А. РУМЯНЦЕВ: Ничего себе: Франция маленькая!
С. БУНТМАН: По сравнению с Россией, конечно, маленькая.
А. РУМЯНЦЕВ: Дело заключается в том, что удельный вес топлива большой, поэтому эти тысячи тонн занимают малый объем. И в этом плане ничего здесь нет такого сверхъестественного. Вообще, Франция является страной, которая обладает высочайшими технологиями. У них 80 000 электроэнергии, которая вырабатывается во Франции, вырабатывается на атомных станциях, и все население поддерживает атомную энергетику.
С. БУНТМАН: Ну, существуют и движения протестов.
А. РУМЯНЦЕВ: Существуют.
С. БУНТМАН: На границе Франции и Германии
А. РУМЯНЦЕВ: Это Франция возвращала после переработки радиоактивные отходы в Германию, так у них был составлен договор, что Франция принимает на переработку, а радиоактивные отходы она дальше не пережигает, не утилизирует, как мы хотим это делать, а возвращает в Германию. В Германии как раз и были протесты, хотя международный договор был составлен именно в этих терминах.
С. БУНТМАН: И все-таки, насколько обоснованы мнения экологов, опасения общественности? И как вы считаете, если вы, действительно, уверены в технологической чистоте, в культуре технологии, как, с вашей точки зрения, нужно вести диалог с экологическими организациями, с общественностью, с теми, кто выступает против, и решительно против?
А. РУМЯНЦЕВ: С ними нужно вести диалог очень доброжелательно, и я понимаю их опасения, потому что были ядерные инциденты и в Кыштыме, а чернобыльская катастрофа
С. БУНТМАН: Кыштым когда был, напомните?
А. РУМЯНЦЕВ: 1957 год. Это была авария на хранилище жидких радиоактивных отходов под Челябинском. Так что я разделяю все их опасения, и люди имеют право опасаться ядерных технологий, потому что были такие инциденты. Но 25-летний опыт работы с облученным ядерным топливом, или отработавшим, он есть тот экспериментальный факт, на котором мы базируемся, когда предложили принять такие поправки.
С. БУНТМАН: Вы можете предоставить гарантии, личную ответственность тех людей, которые принимают решение?
А. РУМЯНЦЕВ: Конечно, это очень высококвалифицированные люди, это специальное оборудование, это специальные транспортные средства, это специальный контроль, это специальные хранилища, это специальные заводы по переработке. Я готов пригласить и вас, глубокоуважаемые журналисты, посетить, мы много журналистов приглашали на наши предприятия. И вообще, нужно показывать нашу отрасль шире. Она вышла в значительной степени из режима закрытости, которая диктовалась оборонными целями. В то время дело заключалось в том, что в существенной степени продукция Минатома на ранних стадиях его развития была связана с укреплением обороны. И это правильно, для этого и создавалась эта отрасль. А когда атомная отрасль начала активно внедрять ядерные технологии в промышленность и в хозяйство, тогда появилась возможность широкого освящения ее деятельности. А посмотрите, какие мы имеем научно-исследовательские центры, которые занимаются фундаментальной наукой, это же любо-дорого посмотреть, какие институты, как, допустим, в Обнинске физико-энергетический институт, Институт теоретической и экспериментальной физики, Институт неорганических материалов, Институт химических технологий, Институт атомных реакторов. Это красиво делается.
С. БУНТМАН: То есть это и есть те технологии, те гарантии, которые может дать
А. РУМЯНЦЕВ: Да. Курчатовский институт, он очень тесно связан с отраслью, и он был прообразом нашей отрасли, но 10 лет он существует как бы в свободном плавании.
С. БУНТМАН: То есть?
А. РУМЯНЦЕВ: По указу президента РФ, это первый независимый научный центр, который не входит в систему министерств и ведомств формализованно, ему предоставлены такие права. Но он связан соглашением о взаимодействии с Минатомом, а право на управление Курчатовским институтом все равно выдает Минатом.
С. БУНТМАН: Оправдался этот эксперимент с Курчатовским институтом?
А. РУМЯНЦЕВ: В тяжелые годы удалось в значительной степени сохранить ту научную элиту. И то, что сегодня все методики сохранены: работает ускоритель, построен даже новый синхротрон, работают реакторы, стенды, сборки, вычислительные мощности наши. Я считаю, что этот эксперимент дал позитивный результат.
С. БУНТМАН: Кстати, завтра на Старом Арбате в 13 с небольшим вы можете просто лично встретиться с министром, приехав сюда и просто вступив в дискуссию. Вы готовы к такой дискуссии, к личной встрече?
А. РУМЯНЦЕВ: В общем-то, готов.
С. БУНТМАН: Потому что то, что сюда приходит, - очень резкие некоторые мнения наших слушателей. "Ядерные отходы останутся в России. Это приведет, по-моему, к катастрофе", - считает Александр. А вот Леонид из Санкт-Петербурга задает конкретный вопрос: "Скажите, куда делись контейнеры с ядерными отходами, обнаруженные в Петербурге?"
А. РУМЯНЦЕВ: Сразу же успокою Леонида. Во-первых, это никакие не отходы, это как раз рециклированное ядерное топливо, которое, по условиям договора с "Сименсом", на электростальском машиностроительном заводе из него делаются сборки для зарубежных атомных станций. Они ввозились в соответствии со всеми нормами и правилами по ядерной безопасности и по транспортировки таких грузов. Кто запустил в эфир, что это какие-то отходы, я не знаю, потому что НТВ специально разбиралось с этим вопросом, специально приезжало в Электросталь, им были показаны эти контейнеры, это топливо, они могли подойти к нему и, даже не знаю, трогали они его руками или нет, но, в принципе, можно было и потрогать. Потом руки помыть, потому что, как после обычного свинца и другого Руки рекомендуется мыть при соприкосновении с любыми тяжелыми металлами. Это контракт, который мы показывали и журналистам, и это успешное идет сотрудничество по линии "Сименса" и акционерного общества "Твел", про которое я уже говорил.
С. БУНТМАН: Александр Румянцев дал Леониду конкретный ответ. Тамара Анатольевна спрашивает: "Есть ли надежда, что в ближайшее время из Москвы будут выведены Курчатовский институт и другие опасные объекты, имеющие ядерные реакторы? Если положение останется таким, как сейчас, и произойдет, например, авария или теракт, Чернобыль покажется нам пустяком, учитывая густонаселенность Москвы". Этот понятно. Есть ли опасность? Тем более, теракты, как позапрошлого года, все боимся и терроризма тоже.
А. РУМЯНЦЕВ: Теракт позапрошлого года это что?
С. БУНТМАН: Имеется в виду, когда у нас дома с квартирами, в 1999 году, когда Сразу не пугайтесь, это были не ядерные объекты. Но все-таки, это может быть, где угодно.
А. РУМЯНЦЕВ: Я сразу же на ядерную область это переключил Дело заключается в том, что есть постановление правительства Москвы, где прописана концепция о выведении из Москвы ядерно опасных объектов Курчатовского института. В этом смысле конструктивный план предусматривает пусть Тамара Анатольевна не беспокоится. А с другой стороны, я вам могу сказать, почему "Донстрой" строит в Северо-западном округе? Это самый экологически чистый район с самым низким радиационным фоном. Потому что Курчатовский институт занимает территорию в 100 га, и из этих 100 га примерно 60 или 70 это лес, который очищает от всего. И уровень радиационного фона в Курчатовском институте существенно ниже, чем на Тверской или на Манежной площадях.
С. БУНТМАН: А за счет чего на Тверской и Манежной?
А. РУМЯНЦЕВ: Камни, они изучают В облицовке гранитом содержатся радиоактивные элементы. Это не безумно много, но
С. БУНТМАН: Сейчас вы напугаете, и Тверская будет пустая.
А. РУМЯНЦЕВ: О чем вы говорите? Это же не те дозировки. Если в Курчатовском институте где-то 10 рентген, то здесь, может быть, 20 или 25. На самолете вы летите, там может быть и 100, и 200, так что не бойтесь. Когда делаете рентген зуба, не буду даже называть, а то стоматологи скажут: подрываю
С. БУНТМАН: Что антиреклама. Народ заинтригован. Сергей пишет: "Сколько все-таки получаем при рентгене зуба".
А. РУМЯНЦЕВ: Сейчас уже такие технологии рентгена не применяются, сейчас применяются типа "полароидной" съемки, поэтому пусть не беспокоятся. А вот в старое доброе время, когда я лечил свои зубы, то тогда это было на уровне дозировок до 100 микрорентген в час. Так что это та же мура.
С. БУНТМАН: Но это во времена механической бормашины.
А. РУМЯНЦЕВ: Нет. Допустимая доза для персонала это 3000 микрорентген час. Поэтому это в 30 раз меньше, чем та дозировка, которая допускается.
С. БУНТМАН: Понятно, но теперь давайте все-таки перейдем к энергетике, тем более, что Александр здесь довольно грустно отмечает, но, судя по всему, реалистично: "Большинство людей боятся атомной энергетики, но альтернативы ей нет. Обыкновенная ТЭЦ приносит вреда в 100 раз больше", - считает он и спрашивает: согласны ли вы с этим?
А. РУМЯНЦЕВ: Для этого есть объективные показатели, есть измерения, что тепловые станции выбрасывают больше радиации, чем атомные, я уж не говорю про запись азота, углекислый газ и всю палитру, то, что приводит к парниковому эффекту. Знаменитые Киотские соглашения. Как раз с точки зрения Киотских соглашений это против парникового эффекта атомная энергетика просто идеальна. Но надо сделать ее полностью безопасной.
С. БУНТМАН: Это возможно?
А. РУМЯНЦЕВ: Да, есть концепции реакторов с внутренней безопасностью, уже с точки зрения даже и проблем нераспространения ядерного оружия. Тот плутоний, который будет вырабатываться, он будет там же и делиться, и утилизироваться внутри. Это реакторы на быстрых нейтронах. Это перспективное направление ядерной энергетики.
С. БУНТМАН: Скажите, пожалуйста, сейчас, например, 7-8 июня Ростовская атомная электростанция, которая начинает работать, состоится там заседание директоров всех атомных станций России. О чем будет это заседание? Это не только праздник, рассказать, обменяться, обмыть Ростовскую АЭС и поговорить о тех станциях, которые будут в ближайшие годы, а их довольно много.
А. РУМЯНЦЕВ: А почему бы не обмыть? Сегодня виделся с директором атомной станции Ростова, он мне вчера прислал факс, что первые 500 киловатт выработала Ростовская станция после своего ввода на промышленную эксплуатацию. Я считаю, это большой успех. В октябре она выйдет уже в кольцо, как полноправный объект энергетики.
С. БУНТМАН: Я понимаю, звучит хорошо. Но что это даст? Вот, Ростовской, вот, других станций, которые будут в ближайшие годы введены, а их, по-моему, с десяток.
А. РУМЯНЦЕВ: Нет, что уж вы нас в этом смысле
С. БУНТМАН: Я посмотрел, этот список куда-то уходит вниз страницы. Сколько их будет тогда?
А. РУМЯНЦЕВ: Дело в том, что существует стратегия развития атомной энергетики, одобренная правительством. И до 2010 года будет введено 5 или 6 новых блоков.
С. БУНТМАН: Что это даст? Это принципиально изменит качество энергоснабжения? Не только количество, но и качество.
А. РУМЯНЦЕВ: Конечно. Это значит, чистота будет лучше держаться, когда идет подпор в сеть в этом смысле характеристики будут улучшены. И потом, мы сможем остановить блоки на капитальный ремонт, имею резервные страховочные мощности. Мы можем заниматься совершенствованием всех систем, ведь электроника идет опережающими темпами в технике, и мы постоянно модернизируем, вводя новые системы, которые себя хорошо зарекомендовали с эксплуатационных точек зрения.
С. БУНТМАН: Хватит ли денег на такое интенсивное введение в строй блоков атомных станций? Потому что, как недавно говорили по поводу РАО ЕЭС, что вложения невероятные нужны для того, чтобы поднять уровень и бесперебойно обеспечить энергоснабжением в России. Миллиардные вложения нужны.
А. РУМЯНЦЕВ: Если нам будут платить 100% за ту электроэнергию, которую мы вырабатываем на атомных станциях, то мы все это построим, это заложено в инвестиционную составляющую тарифа.
С. БУНТМАН: То есть это должны платить предприятия, регионы? Кто должен платить?
А. РУМЯНЦЕВ: Пока у нас РАО ЕЭС берет нас в кольцо.
С. БУНТМАН: РАО ЕЭС должно платить. А из какой тумбочки они возьмут деньги?
А. РУМЯНЦЕВ: Они же доставляют. Они являются владельцами сетей и диспетчерами. РАО ЕЭС и АО "Энерго" так называемое. Но сейчас очень активно обсуждается реформирование электроэнергетики, и в этом плане предложены некоторые концепции Министерством экономики, которые одобрены правительством, и там четко прописано, как будут обеспечиваться доведения от генерирующей компании до потребителя с помощью сетевых и диспетчерских компаний. Если потребители нам будут оплачивать все, что мы им поставляем, и все, что они потребляют, то мы, безусловно, все построим.
С. БУНТМАН: Меня заинтересовало ваше сообщение. Вы говорили о Кольской АЭС, том, что они совершенно запертая станция была, если я правильно цитирую по агентствам. Получилось, что она должна была работать полностью и для горнодобывающей промышленности, а оказалось она отрезанной, и получается, что надо энергию с нее экспортировать.
А. РУМЯНЦЕВ: Она была построена для того, чтобы работать на горнодобывающую промышленность, на оборонный комплекс Северного флота и на обслуживание северного морского пути. Когда промышленные активности были снижены в горнодобывающей промышленности и в северном морском пути и в оборонном комплексе, то высвободились некоторые мощности, примерно до 20 %.
С. БУНТМАН: Можно ли их употребить? Мы только что читали, что чуть-чуть не отключили электроэнергию и от Северодвинска, и от тех предприятий, которые будут поднимать подлодку "Курск", которые делают понтоны, что ставило под угрозу не только энергоснабжение, но и такие важные проекты, как подъем "Курска", например.
А. РУМЯНЦЕВ: К сожалению, на сию секунду нет, надо построить дополнительную линию электропередач.
С. БУНТМАН: Но это возможно?
А. РУМЯНЦЕВ: Да.
С. БУНТМАН: И кто за это должен отвечать? ТО же РАО?
А. РУМЯНЦЕВ: РАО ЕЭС "Россия" имеет составляющую для строительства сетей. Но, к сожалению, в плане в этом регионе у них строительство сетей где-то 2004-2005 год.
С. БУНТМАН: А почему так составляются планы? Значит, есть более приоритетные какие-то вещи? Потому что, куда ни кинь, это дальше по времени. А где же те, которые будут в самое ближайшее время сделаны, обеспечен переход от вашей отрасли к нашим домам, скажем так?
А. РУМЯНЦЕВ: Так устроена экономика. Северо-запад это пока энергоизбыточный район. Дело в том, что там была сконцентрирована большая промышленность. И когда она сбавила свой темп, то появился избыток. Поэтому Кольская станция это не единственная проблема в этом регионе.
С. БУНТМАН: Скажите, пожалуйста, Александр Юрьевич, если мы в этом регионе остаемся, то существует такое достаточно устойчивое мнение об опасности энергоустановок, которые сохранились, допустим, на уже не действующих ядерных подлодках. Представляет ли это опасность, в частности, для произведения работ? Может ли на подлодке "Курск" произойти утечка с энергоустановки?
А. РУМЯНЦЕВ: Нет, реактор находится в заглушенном состоянии. Когда ее в доках транспортируют, конечно, наши специалисты будут принимать активное участие в этом деле. А те лодки, которые сейчас находятся на Северном флоте, идет процесс их утилизации: разгрузка топлива из реакторных отсеков, помещение в хранилища. Активно такие хранилища строятся. Есть целая программа утилизации.
С. БУНТМАН: Она была обновлена? Потому что, как мы знаем, беспокоятся и окрестные страны.
А. РУМЯНЦЕВ: Естественно. Мы даже нашим ближайшим северным соседям показываем эти базы, где происходит то, о чем я вам рассказал.
С. БУНТМАН: Существует определенная открытость и динамика здесь? Потому что беспокойство есть очень серьезное.
А. РУМЯНЦЕВ: Буквально неделю назад норвежские представители посетили Андрееву губу, где одна из таких баз, и где, действительно, требуется активизация строительства таких мощностей по хранению. И потом, нужно интенсифицировать вывоз отработавшего ядерного топлива туда, на заводы-переработчики, на Урал. Этим всем занимается наше ведомство.
С. БУНТМАН: Под конец беседы мы возвращаемся к безопасности, потому что здесь очень много вопросов. И вопрос такой, когда мы говорим о Европе. "Убедительно прошу ответить, - спрашивает Борис Евгеньевич, - почему Германия и Дания к 2030 году приняли решение прекратить действие всех своих атомных электростанций?" Так ли это? И в чем причина, если это так?
А. РУМЯНЦЕВ: Решение принято о сокращении атомно-энергетического комплекса. Я, честно говоря, не знаю, прокомментировать не могу. Ведь немцы реализуют это свое соглашение очень прагматически. То есть та станция, которая свой ресурс вырабатывает, они ее будут выводить из эксплуатации. А действующие работают.
С. БУНТМАН: Что это: уступка общественному мнению, поддержание мира в обществе? Или это действительно перспектива перехода на какие-то более экологически чистые, если они существуют, источники энергии?
А. РУМЯНЦЕВ: Вы знаете, я все-таки нахожусь на четкой позиции, что без атомной энергетики в ближайшие десятилетия трудно будет свести с концами энергетический баланс.
С. БУНТМАН: Здесь пишут: "Да, конечно, тепловые электростанции сильно загрязняют воздух, они приносят вред окружающей среде. Но, - спрашивает нас Валерий, - можно ли сравнить опасность аварии и серьезных инцидентов, которая существует на атомных станциях, с тем постоянным загрязнением, которое идут от тепловых?" Можно ли сопоставить эти факторы? И что здесь преимущественно?
А. РУМЯНЦЕВ: Сейчас те реакторы, которые используются, подвергнуты углубленной оценке с точки зрения безопасности. И эти характеристики позволяют удостовериться, что ядерно-энергетический комплекс находится в безопасном состоянии. А вообще, конечно, экологическими проблемами заниматься надо. Я с экологами здесь солидарен. Количество народонаселения возрастает, вводятся новые источники энергии, нужно быть аккуратным в этом смысле.
С. БУНТМАН: У нас получается очень радужная картина неуклонного движения вперед к развитию атомной энергетики и к ее безопасности. Все-таки скажите, что вас тревожит больше всего в вашем ведомстве и в состоянии этой отрасли в России?
А. РУМЯНЦЕВ: Я начну вот с чего. Сейчас опубликована национальная энергетическая стратегия США. Они предполагают за 10 лет 20 новых блоков построить, то есть это вам для сопоставимости. А меня, в первую очередь, беспокоит безопасная эксплуатация. И этому уделяется самое главенствующее внимание в отрасли. То есть это находится под неусыпным круглосуточным контролем инженеров-операторов и ситуационно-кризисного центра, и ведущих специалистов нашей отрасли.
С. БУНТМАН: Возможно ли здесь добиться качественной перемены? И где здесь таится главная проблема: в технике, в оборудовании или в обучении людей?
А. РУМЯНЦЕВ: И то, и другое, и третье это составляющие безопасности в этом смысле. Ест же и Институт атомной энергетики, и есть специальные другие наши заведения, Энергетический институт, которые готовят специалистов по атомной энергетике. И постоянно растут в квалификации люди, которые эксплуатируют ядерные комплексы.
С. БУНТМАН: Хорошо. Все-таки мы не нашли хоть какой-то ложки дегтя, тревога есть.
А. РУМЯНЦЕВ: Тревога должна быть за все, не только за атомную энергетику, а просто за промышленность.
С. БУНТМАН: И тревога как фактор может двигать вперед?
А. РУМЯНЦЕВ: Нет, дело заключается в том, что когда уровень технологий постоянно повышается, то всегда повышается и риск, что эти технологии где-то могут дать сбой.
С. БУНТМАН: Любая, не обязательно атомная?
А. РУМЯНЦЕВ: Конечно. Посмотрите: самолетостроение. Какие роскошные самолеты сейчас строятся. Но, тем не менее, аварии-то происходят, к сожалению. Корабли, поезда, сколько катастроф на железных дорогах. Любая высокотехнологичная техника нуждается в грамотной эксплуатации.
С. БУНТМАН: Это можно повесить в виду лозунга на кумаче, да?
А. РУМЯНЦЕВ: Совершенно верно.
В прямом эфире радиостанции "Эхо Москвы" А. Румянцев, министр атомной энергетики России