Геннадий Рождественский - Интервью - 2001-05-26
26.05.2001
С. Бунтман
―
Добрый день, Геннадий Николаевич, я думаю, что Вы не боитесь микрофона, несмотря на то, что он очень близко от Вас, может быть, а не так, как когда, например, Вас записывают с оркестром, когда микрофоны важны, но это не самое главное. Я думаю, что и сейчас мы тоже абстрагируемся от микрофонов. У нас еще сейчас в руках у Алексея Парина великолепная книга, которая называется "Треугольник".
А. Парин
―
Геннадий Рождественский, "Треугольник". И из этих трех слов сделан треугольник.
С. Бунтман
―
Да, и еще это книга-треугольник, потому что ее можно читать, смотреть и слушать эту книгу, поэтому еще треугольник.
А. Парин
―
И еще, мне кажется, нужно добавить, что Геннадий Николаевич вполне, по-моему, профессионально умеет обращаться с микрофоном, потому что мы знаем, что Геннадий Николаевич замечательные вступления к своим концертам делает. И он научил московскую публику привыкать к этому и очень многие мысли вкладывал нам в голову, прежде чем нас, глупых, потчевать музыкой, и это нам очень помогало. И я думаю, что, действительно, и вот эту книгу надо в этом контексте тоже воспринимать. Мне кажется, что эта книга, прежде всего вещественное отражение внутреннего мира Геннадия Николаевича Рождественского. Я так воспринимаю.
С. Бунтман
―
А Вы как воспринимаете, Геннадий Николаевич?
Г. Рождественский
―
Как я воспринимаю книгу? Как подарок себе. Я ужасно рад, что эта книга вышла. Я довольно долго над ней работал, приблизительно года 4, и, наконец, я вижу этот предмет на столе, как вещественное доказательство моей работы.
А. Парин
―
Потрясающей красоты книга, в суперобложке, большой том, как энциклопедический том. Толстая, замечательная книга, с потрясающими совершенно иллюстрациями. Она абсолютный шедевр издательского искусства, надо сказать. Ее нельзя листать, это гиблое дело, ее надо читать подробно, потому что каждая иллюстрация есть очень важное высказывание, а не просто иллюстрация. Так же как и книга, мы говорим, что ее можно слушать, потому что есть 6 компакт-дисков, и они расписаны по книге, в каждый определенный момент нужно включать Вот, ты прочел кусочек, если ты правильно читаешь книгу, то ты смотришь на определенную иллюстрацию и в это время слушаешь определенную музыку. Правильно я понимаю?
Г. Рождественский
―
Да, конечно, я думаю, что можно и не слушать, можно просто читать, но если слушаешь, мне кажется, что впечатление должно быть более полным.
С. Бунтман
―
Насколько Вы, работая над этой книгой, пересматривая, насколько Вы сейчас полностью вспоминаете предыдущее время, свою сознательную жизнь до этого, и музыкантскую, и человеческую? Насколько для Вас важны, зрительские, читательские впечатления для Вашей основной замечательной профессии для музыки? Насколько все остальные впечатления для Вас входят в ту музыку, которую Вы исполняете?
Г. Рождественский
―
Я думаю, что в очень большой степени. И мне кажется, что это не просто лобовое восприятие ассоциаций. Это гораздо более сложные конъюнкции, но, бесспорно, необходимые для меня. Я не воспринимаю свою деятельность как музыканта в отрыве от других областей искусства, от литературы.
С. Бунтман
―
Но если это не впрямую входит, то тогда насколько для Вас конкретно важно готовиться и так объемно к каждому произведению, к которому Вы или впервые к нему подходите или подходите к нему на новом этапе? Насколько человеческая подготовка для Вас важнейшая это чтение, размышления или каждый раз Вы доверяете только себе?
Г. Рождественский
―
Я, конечно, доверю себе, иначе было бы, по-моему, невозможно. Но важно, чтобы мне другие доверяли, те, кто меня слушает. Мне кажется, что это соединение различных явлений искусства помогает восприятию музыки как мне самому, так и слушателям. Это очень важно.
А. Парин
―
Я думаю, что это достаточно редкое явление для музыкантов такое синэстетическое восприятие мира вообще. И, наверное, есть очень мало примеров такого. Вспомним Святослава Рихтера. Я думаю, что надо вспомнить Дитриха Фишера Дискау. Я думаю, что мало за всю историю музыки, ну, может быть, на начальных этапах это другой разговор, но в последнее время достаточно мало музыкантов, которые так именно живут и так воспринимают мир. Вы это чувствуете в постоянной музыкантской работе? Вам не хватает, Вы горюете по поводу того, что Ваши партнеры, наверное, не всегда воспринимают те ассоциации, те какие-то проброшенные мысли, которые единомышленниками воспринимаются легко и свободно, что не все и не всегда так это воспринимают?
Г. Рождественский
―
Мне кажется, что это просто невозможно, чтобы все легко воспринимали все то, что им предлагается. Но если хоть кто-то воспринимает хотя бы часть предложенного, меня это уже полностью удовлетворяет.
А. Парин
―
Но, может быть, музыканты друг друга понимают по формальным параметрам, это понятно. А театр, например, это вещь, которая требует, прежде всего, для того, чтобы цельное театральное произведение было создано, я думаю, что, прежде всего, должна быть какая-то единая атмосфера, в которой люди действительно хорошо друг друга понимают. И, мне кажется, что мы в последнее время именно это ценим, когда есть какая-то единая атмосфера. Вы такое счастье испытывали именно в театральной работе?
Г. Рождественский
―
Конечно, я должен в первую очередь назвать, скажем, мои достаточно многочисленные работы с Борисом Александровичем Покровским, тут всегда было чувство полного единения в замысле и в реализации. Если говорить о художнике, то, скажем, такой спектакль, который был поставлен в Большом театре, как "Обручение в монастыре", тут следует назвать еще имя Валерия Левенталя, здесь как-то все это совпадало, и было очень приятно реализовывать этот спектакль.
А. Парин
―
Вы могли бы назвать какого-нибудь певца или певицу в мире, с которыми Вам так же легко работалось в плане абсолютного единомыслия?
Г. Рождественский
―
Вы знаете, первая фамилия, которая приходит в голову, - это Борис Христов. Я делал с ним "Бориса Годунова" в лондонском театре "Ковент гарден", и он меня просто поглотил, я бы сказал, но без насилия, это очень важно. Потому что я доверял ему с самого первого появления на сцене, и можно сказать так, что я доверял тембру его голоса.
А. Парин
―
Да, мы все вспомнили голос Бориса Христова, те, кто его знает, и, конечно, понимаем, что там была такая удивительная убедительность в самой личности, которая, наверное, редко встречается.
Г. Рождественский
―
Да.
С. Бунтман
―
Тут очень много вопросов приходит к нам на пейджер. Я их буду задавать без особой структуры. Только я прошу наших слушателей подписываться, потому что неизвестно, кому отвечать. Вопрос здесь, конечно, об этом годе и о планах, которые есть, и концертные, и планы Большого театра. Насколько они реализуются? Насколько сейчас то, что Вы задумываете, реально в ближайшей перспективе и в следующем сезоне, который начнется?
Г. Рождественский
―
В данный момент идет работа над постановкой в Большом театре, вернее, осуществлении мировой премьеры, оперы Прокофьева "Игрок" в первой редакции, которая никогда нигде не звучала, к сожалению, и я очень этой работой увлечен.
С. Бунтман
―
Это сейчас и только Большой театр. А что касается концертных выступлений? Здесь спрашивают наши слушатели.
Г. Рождественский
―
Концертные выступления в этом сезоне в Москве были посвящены моему 70-летию. Я дал несколько концертов. И остался один концерт, который должен состояться 14 июня в зале имени Чайковского по довольно оригинальной программе, которую я называю зеркальной. В первом отделении должно прозвучать "Чаккона" Баха для скрипки соло, без моего участия, это будет играть мой сын. А потом моя жена это такая, видите, пропаганда семейственности
А. Парин
―
Семейный подряд.
Г. Рождественский
―
Да. Она должна сыграть первую сонату для фортепьяно Альфреда Шнитке. А после паузы оркестр под моим управлением должен сыграть мою оркестровую версию первой фортепьянной сонаты Шнитке, которая будет исполнена впервые, и ту же самую "Чаккону" Баха в оркестровке Максимилиана Штейнберга, так что получается такое зеркало: Бах - Шнитке Шнитке - Бах.
С. Бунтман
―
И когда это должно быть?
Г. Рождественский
―
14 июня в концертном зале им. Чайковского.
С. Бунтман
―
Вопрос из Санкт-Петербурга от Дмитрия. Он музыкант из Петербурга и спрашивает: "Какое впечатление у вас оставил оркестр Петербургской филармонии после последних гастролей?"
Г. Рождественский
―
Последние гастроли были в январе во время фестиваля в Санкт-Петербурге в зале филармонии. И оркестр на меня произвел очень хорошее впечатление. Я много лет с ними не встречался, и в этот раз я играл с ними 4-ю симфонию Шостаковича и работал с ними с большим удовольствием.
С. Бунтман
―
Здесь еще один московско-петербургский вопрос: "Состоятся ли обменные гастроли Большого и Мариинского?"
Г. Рождественский
―
Пока что Мариинский театр показал в Большом театре гала-концерт и две оперы "Золото Рейна" Вагнера и "Дон Жуан" Моцарта. И Большой театр в июне, а именно 10-го числа, направляется в Санкт-Петербург, чтобы в помещении Мариинского театра дать тоже гала-концерт. Что касается спектаклей, то, по-видимому, они будут уже в следующем сезоне.
С. Бунтман
―
Антон задает такой концептуальный вопрос, который относится к Большому театру: "Что Вы собираетесь сделать для Большого театра, чтобы Большой театр стал Большим Театром?" Такой затейливый вопрос от Антона, но я думаю, что понятно, что он имеет в виду.
Г. Рождественский
―
Я думаю, что я так же затейливо отвечу, что Большой театр остался Большим Театром, и никогда он другим не будет.
С. Бунтман
―
Понятно.
А. Парин
―
У меня все-таки такой сегодня упор это книга.
С. Бунтман
―
Да, кстати, надо сказать, что это издательство "Слово", и тут такой практический вопрос. С одной стороны, где ее можно купить и сколько она стоит? А те, кто знает, сколько она стоит, говорят, что книга, увы, недоступна, например, студентам-музыкантам. Книга дорогая.
А. Парин
―
Книга должна стоить дорого, к сожалению, это видно по этой книге, просто ясно.
Г. Рождественский
―
Тут на последней суперобложке написано: книга должна быть дорогая, она ни за кем не бегает, никому не предлагает себя, она лежит и даже не ожидает себе покупателя, а просто лежит. Это не я написал, эти слова принадлежат Василию Васильевичу Розанову, но я их поставил в качестве постскриптума.
С. Бунтман
―
Книга заведомо дорогая.
А. Парин
―
Конечно, жалко, что она дорогая, при том, что эта книга не предназначена для того, чтобы лежать, ждать кого-то, а чтобы ее читали и ею наслаждались, то есть есть, как говорят певцы, что попеть. Так вот, здесь есть, что почитать. У меня вопрос по поводу книги. Вы писали и издавали книги и до этого. Но эта книга какая-то особенная, я думаю, для Вас. Можно ее называть в определенном смысле итоговой книгой, такой опус магнум, опус максимум? Книга, которую Вы, как драгоценную вещь, как свой внутренний мир строили, так и эту книгу создавали именно в этом расчете?
Г. Рождественский
―
С одной стороны, это, конечно, так. Но, с другой стороны, мне как-то не хочется называть ее итоговой, и я вспоминаю в данном случае Сомерсета Моэма, который, написав книгу "Подводя итоги", потом еще несколько книг написал.
А. Парин
―
Но итог это не обязательно точка, а итог уже определенного жизненного периода и художественного опыта. В этом смысле, наверное, она такова, да?
Г. Рождественский
―
Я думаю, что да.
А. Парин
―
Тем более, что в конце, скажем, мне кажется, есть и перспектива иконографии Рождественского тоже от молодого, самого-самого студенческого, до сегодняшнего, и, с другой стороны, такая вещь, как, например, список мировых премьер с 87-го года до нашего времени, очень впечатляющий, тоже, наверное, специально должен говорить о том, что произошло за это время, что, действительно, Вы внутренне ля себя проделали и предложили.
Г. Рождественский
―
Да, конечно, в большой степени это так.
А. Парин
―
Какое имя среди этих мировых премьер Вы бы в первую очередь назвали?
Г. Рождественский
―
Я бы назвал имя Альфреда Шнитке. Это бесспорно так.
С. Бунтман
―
Геннадий Николаевич, здесь такой очень любопытный, на мой взгляд, вопрос, хотя и очень простой. Юрий спрашивает: "Что для Вас интереснее: репетиции или концерты?", то есть насколько у Вас реализация, само уже исполнение для публики является продолжением работы? И насколько внутри уже исполнения продолжается ваша работа, которую Вы ведете месяцами, годами, неделями, в зависимости от произведения?
Г. Рождественский
―
Конечно, концерт интереснее, чем репетиция, но и без репетиции обойтись невозможно. Но мне кажется, что репетиция это только канва, где вырабатываются условия игры, условия исполнения. И добавление элемента импровизации для меня чрезвычайно важно, это возможно только на концерте.
С. Бунтман
―
То есть, во время концерта, несмотря на всю строгость исполнения, все равно возможны какие-то открытия и для Вас, а не только для публики, которая слышит в первый раз Ваше исполнение?
Г. Рождественский
―
Конечно, это мне кажется необходимым условием живого исполнения.
А. Парин
―
Для этого, наверное, нужно, чтобы музыканты за пультами живо реагировали и хорошо понимали, читали Вас.
Г. Рождественский
―
Конечно, это необходимо.
А. Парин
―
Мне кажется, Вы известный книгочей. Это, конечно, видно и из книги, но это известно и без книги. Эта книга для Вас проявляется в каком-то русском контексте, который Вы хорошо знаете, за которым Вы следите, или она для Вас важна в совершенно другом смысле: она просто Ваше личное высказывание, невзирая на сегодняшний российский контекст, который очень определенный?
Г. Рождественский
―
Я думаю, что это вне контекста, я думаю, что книга существует сама по себе, она предоставила мне возможность высказать то, что я хотел.
А. Парин
―
Вы в последнее время следите за тем, что называется новинками русской прозы, вообще за книгами? Не по искусству, а именно художественной литературой, поэзией, прозой?
Г. Рождественский
―
Конечно, в какой-то степени, если позволяет время, да. В частности, если вы говорите о поэзии, то я только что прочел выпущенный в Томске сборник стихов Бориса Божнева. И там было много стихотворений, мне не известных, они впервые опубликованы, что доставило мне большое удовольствие, я очень люблю этого поэта.
С. Бунтман
―
Скажите, пожалуйста, Геннадий Николаевич, что в современном искусстве, литературе, что Вас питает, как человека, может каким-то образом даже скорректировать, изменить? Всегда что-то такое в искусстве нас корректирует.
Г. Рождественский
―
Трудно сказать, что такое современное искусство. Важно знать то, что вы видите и с чем знакомитесь, что открываете для себя нечто сегодня. Тогда оно становится современным. Трудно назвать современными, скажем, рисунки, которые я видел только что, несколько дней назад, в Третьяковской галереи из собрания Остроухова. Но я их воспринял как современность.
С. Бунтман
―
То есть все, что может нас питать, и то, что мы открываем и открываем снова, - это и есть современное искусство?
Г. Рождественский
―
Мне кажется, так.
А. Парин
―
Мне кажется, тут еще очень важно и в книге это, наверное, - хотя естественным образом Вы в лучшем смысле этого слова представитель русской культуры, но, тем не менее, для Вас этих границ в культуре и в искусстве не существует, и мы это в книге видим, здесь все вместе существует, и Вы как гражданин мира существуете в своем внутреннем мире. Я думаю, это так.
Г. Рождественский
―
Если понятие "гражданин мира" вы воспринимаете со знаком "плюс", то это так.
А. Парин
―
Безусловно.
С. Бунтман
―
Здесь есть страницы разных цветов. Например, вдруг на черном фоне появляется Рудольф Нуриев. Скажите, Вы избегали здесь совсем тяжелых воспоминаний, которые у Вас есть, совсем тяжелых рассказов, которые неизбежно у Вас есть в жизни? Или Вы их намеренно и ясно вводили в свою книгу?
Г. Рождественский
―
Я намеренно и ясно их вводил, но то, что напечатано на черных страницах, - это не тяжелые рассказы, то, что напечатано на черных страницах, - это мое литературное, если так можно выразиться, творчество. Скажем, страница, посвященная Нуриеву, это новелла, поэтому
С. Бунтман
―
Да, это новелла. Но все равно контрастом воспринимается, сразу как-то странно нам становится и как-то очень таинственно, я бы сказал.
Г. Рождественский
―
Это очень хорошо, я очень рад, что это так воспринимается.
С. Бунтман
―
Потому что это другая история. Как в камере-обскуре, здесь вдруг какой-то такой волшебный фонарь, и вдруг из нее возникает какой-то странный, удивительный образ.
Г. Рождественский
―
Видите, разный цвет страниц Скажем, есть такие сиреневато-голубоватые страницы, на которых помещены мои переводы. Это просто чтобы отличать.
А. Парин
―
Это как приложение в конце.
Г. Рождественский
―
В какой-то степени, да.
С. Бунтман
―
Ваши переводы Вы воспринимаете именно как литературу, так же, как Вы передаете нам ту музыку, которая была написана композиторами? Или это желание нам рассказать о том, что Вы читаете, и, к сожалению, не все это могут прочесть на том языке, на котором это написано? Это желание передать, насколько у Вас профессионально выражается в других, немузыкальных сферах?
Г. Рождественский
―
Видите ли, переводы здесь, действительно, ставили своей целью донесение до читателя того, что ему недоступно. Скажем, замечательное эссе Моэма о Сурбаране не существует на русском языке, поэтому я и поместил его в свою книгу.
А. Парин
―
Потому что фигура Сурбарана для Вас очень значащая?
Г. Рождественский
―
Сама собой, фигура Сурбарана для меня чрезвычайно значительна.
С. Бунтман
―
Вообще, для Вас основополагающие, - если это можно отобрать, хотя это достаточно глупое занятие отбирать из всего того, что человек видит, читает, смотрит, слушает, отбирать кого-то самого любимого, - но для Вас определяющие художники, писатели и, может быть, композиторы, если мы зайдем в Вашу профессиональную сферу?
Г. Рождественский
―
Это немножко напоминает вопрос о необитаемом острове.
А. Парин
―
Да, в ту сторону.
С. Бунтман
―
Зажавши в зубах, какую бы Вы пластинку туда взяли или книгу?
Г. Рождественский
―
Я вам скажу, что это меняется. И если существуют какие-то писатели, художники, композиторы, которые в данный момент являются центром моего внимания, то это проходит со временем, хотя, конечно, какой-то ряд остается, и порядок, и очередность.
С. Бунтман
―
Нет таких людей, которые с Вами прошли всю жизнь до сегодняшнего момента? Просто неизменно оставались в центре для Вас?
Г. Рождественский
―
Это трудно сказать.
С. Бунтман
―
Все-таки меняется?
Г. Рождественский
―
Конечно.
А. Парин
―
А как Вы писали эту книгу: от начала и до конца, сквозным потоком, или отдельными фрагментами, которые Вы потом соединяли? Потому что там есть и это дыхание, но можно предположить и другое.
Г. Рождественский
―
Нет, это, конечно, не писалось сквозным потоком. Это зависит от тем каждой главы. И в некоторых случаях основой для книги послужили дневниковые записи.
А. Парин
―
Если Вы не можете сказать, какой художник, композитор для Вас сегодня самый главный или вообще на всю жизнь, то, может быть, Вы можете попытаться сказать, кто для Вас учителя в литературе: тот язык, та форма литературная, которую Вы нам предлагаете, от кого Вы ее взяли, кто на Вас повлиял больше всего?
С. Бунтман
―
Кто дал Вам образцы какие-то?
Г. Рождественский
―
Я в предисловии говорю об образцах автобиографических. Это Прокофьев и Моэм. Но, в то же время, если говорить о языке, то, не раздумывая, можно сказать о Гоголе, о Лескове и о Ремизове.
С. Бунтман
―
Интересный круг.
А. Парин
―
Набоков для Вас здесь не является одним из учителей слова?
Г. Рождественский
―
Пожалуй, нет.
С. Бунтман
―
Мы сейчас перейдем к практической жизни, хотя я хотел для перехода такой любопытный вопрос от Елены: "Вам часто дарят цветы. Вы любите цветы? И если да, то какие?" Очень интересно.
Г. Рождественский
―
Я не скажу, что мне часто дарят цветы. Но я люблю гвоздики.
С. Бунтман
―
Здесь о Большом театре несколько вопросов. Один принципиальный вопрос об исполнении опер: "Способны ли наши певцы петь на языке оригинала?" А во-вторых, вопрос вообще о целесообразности и нецелесообразности исполнения опер на языке оригинала. Как Вы к этому относитесь?
Г. Рождественский
―
Существуют две точки зрения. Они прямо противоположны. Целесообразность и нецелесообразность, так же, как Вы и сказали. Мне кажется, что эта проблема идеально решена в городе Лондоне, где существуют два оперных театра, это королевский театр "Ковент гарден" и Английская национальная опера. В первом все оперы идут на языке оригинала с использованием субтитров, а во втором все идет на английском языке. Если бы этого удалось достичь в Москве, мне кажется, это было бы идеальным решением вопроса.
А. Парин
―
Тут только надо к этому откомментировать, что Английская национальная опера получает от Британского совета очень солидные деньги специально для того, чтобы все оперы исполнялись на английском языке. Так что, я думаю, что, если в Москве нужно решать эту задачу и какой-то театр будет готов это сделать, то, наверное, правительство должно
Г. Рождественский
―
Тогда надо обращаться к Юрию Михайловичу Лужкову.
А. Парин
―
Да, поскольку каждый раз готовятся новые переводы. И, например, оперы, основанные на Шекспире, нужно заново переводить на английский язык.
С. Бунтман
―
В обратную сторону. Насколько для Вас важен язык в вокальных произведениях, в особенности, если Вам приходится исполнять оперу не на языке оригинала? Насколько для Вас важно соответствие? И насколько для Вас тяжело несоответствие, например, языка тому, что было написано?
Г. Рождественский
―
Опера не на языке оригинала это Россия. Только недавно стали играть оперы на языке оригинала. Я сталкивался даже со случаями, когда спектакли были двуязычными. Скажем, в Испании я дирижировал "Похищением из сераля", которая сопровождалась драматическим действием на каталонском языке. Это было такое компромиссное решение, но очень забавное. Ведь в каждом языке можно найти свои красоты, и тогда вы воспринимаете это совершенно нормально.
С. Бунтман
―
Но может ли такое быть, что эти красоты не совсем соответствуют музыке?
Г. Рождественский
―
Так может быть, но это зависит от мастерства, с которым выполнен так называемый эквиритмический перевод.
А. Парин
―
Я хочу прочитать небольшой фрагмент из Вашей книги, такое, мне кажется, программное высказывание, потому что оно, мне кажется, требует комментария: "Променад-концерт и Клайнбургская опера суть два чуда, существование которых напрочь опровергает расхожее мнение о том, что Англия страна немузыкальная В особенности нетерпимо слышать это от дилетантствующих "любителей музыки", у которых при слове "Вена" расцветает улыбка на устах благодаря штампованным ассоциациям: Моцарт, Иоганн Штраус, Венская опера и т. д. они готовы провозгласить Вену музыкальной столицей мира, а заодно причислить миланскую "Ла Скала" к лучшим оперным театрам на земном шаре, что на самом деле абсолютно не соответствует действительности". Это англоманское высказывание? Или Вы для того, чтобы завести читателя, что, конечно, тоже необходимо, чтобы он с большим желанием и рвением открыл книгу? Или что в этом высказывании для Вас самое важное?
Г. Рождественский
―
Самое важное то, что происходит на самом деле.
А. Парин
―
Вена не музыкальная столица мира?
Г. Рождественский
―
Думаю, что нет.
А. Парин
―
А что такое музыкальная столица мира сегодня?
Г. Рождественский
―
Это Лондон, как мне кажется. И не только благодаря наличию этих двух театров, а качество исполнения, качество оркестров, качество певцов, приглашенных гастролировать даже при звездных системах. Я думаю, это так.
А. Парин
―
Нью-Йорк не может конкурировать с Лондоном? Именно как музыкальная я не говорю оперная столица мира?
Г. Рождественский
―
Вы знаете, меня лично там многое отвлекает, а в Лондоне нет.
С. Бунтман
―
Вера Александровна как раз спрашивает: "Какой город вообще произвел на Вас в свое время самое сильное впечатление?"
Г. Рождественский
―
В свое время, я думаю, что Париж.
А. Парин
―
А сейчас где Вы лучше всего себя чувствуете, за исключением Москвы?
Г. Рождественский
―
А почему? Я прекрасно себя чувствую в Москве.
А. Парин
―
Я это именно и имею в виду.
Г. Рождественский
―
Да, я себя чувствую очень хорошо в Москве.
А. Парин
―
Кроме Москвы.
Г. Рождественский
―
Масса хороших городов. Я очень люблю Скандинавию. Я готовлю другую книгу под названием "Скандинавская триада". Я много лет работал там, и мне есть, что сказать на эту тему.
А. Парин
―
Про Стокгольм?
Г. Рождественский
―
Вообще, в целом.
С. Бунтман
―
Скажите, здесь возвращаются к Большому театру, но к самому зданию. У Вас есть какое-то или практическое, или эмоциональное отношение, отношение как музыканта к различным проектам реконструкции Большого театра? И насколько это важно для Большого театра выбрать и остановиться на оптимальном проекте реконструкции его?
Г. Рождественский
―
Это чрезвычайно важно. И, мне кажется, тут одним из самых важных вопросов является акустическая сторона проблемы. Обычно это до конца не доводится. И об этом нужно думать с самого начала работ по реконструкции.
С. Бунтман
―
Насколько Вы знаете, это учитывается сейчас?
Г. Рождественский
―
Насколько я знаю, да, потому что я даже встречался со специалистами, которые консультируют эту проблему.
С. Бунтман
―
Здесь спрашивают: "Кроме "Игрока", есть какие-то планы у Большого театра, премьеры на первую половину следующего сезона?"
Г. Рождественский
―
Да, в самом начале там будут балетные премьеры. Это работа французского хореографа Ролана Пети, он будет ставить балет "Пиковая дама". Но для того, чтобы покупатели билетов не путали балет с оперой, он будет называться "Три карты".
А. Парин
―
Да, это лучше для русского зрителя, во всяком случае.
С. Бунтман
―
Здесь Лия задает такой вопрос: "Сейчас в России тяга к духовному воспитанию детей. Возможно ли создание просветительских программ именно духовной музыки?" Как Вы считаете, необходимо ли изучение именно музыки духовной? Я не скажу, что только русской, а вообще. И насколько это важно для детей?
Г. Рождественский
―
Конечно, это чрезвычайно важно. Я пока не знаю таких опытов. Может быть, я просто не в курсе дела. Но, думаю, что это очень важно.
С. Бунтман
―
Вы назвали сейчас музыкальной столицей все-таки Лондон, говоря о качестве исполнения. Скажите, можно ли поставить Москву хотя бы в перспективе в контекст и качественно, и в ряд мировых музыкальных столиц?
Г. Рождественский
―
Я думаю, что да.
С. Бунтман
―
Если Москве не хватает чего-то, то чего, для того, чтобы стать, например, ну, не вровень, но в том же ряду, что и Лондон сейчас?
Г. Рождественский
―
Москве не хватает денег, чтобы оплатить труд хотя бы артистов оркестра. Этого нет.
С. Бунтман
―
Скажите, если бы были деньги, предположим, любые, как бы Вы построили музыкальную программу хотя бы Большого театра: через приглашение звезд, через большие спектакли, которые собираются с большими мастерами? Или на сохранении тех, кто выступает в разных других странах, звезд Большого театра, и певцов, и музыкантов? Как бы Вы поступили, располагая неограниченными суммами денег?
Г. Рождественский
―
Я бы совместил эти две ипостаси: определенную репертуарную политику и приглашение звезд. Сейчас я недавно только послал приглашения целому ряду дирижеров с мировыми именами, и получил от всех согласие сотрудничать с Большим театром, начиная с 2004-2005 года, т. к. эти люди заняты, законтрактованы.
С. Бунтман
―
Это нужно заранее. То есть мы можем уже думать о том, что если сейчас Вы занялись этим, приглашения уже разосланы Раньше этого не делалось, по-моему.
Г. Рождественский
―
Да, раньше это просто не делалось. Но многие тоже, извините, так себе представляют, что это можно начать завтра, но это нельзя начать завтра.
А. Парин
―
Многие певцы мирового положения, которые начинали в России, скажем так, мечтают петь в Большом театре. Но, разумеется, завтра они не могут, они должны четко знать, когда у них будут репетиции, когда будут премьеры.
Г. Рождественский
―
Не только это. Они должны быть свободны от других работ.
С. Бунтман
―
Я вернусь под конец программы к такому фантастическому положению, когда у Вас есть все средства в руках. Предположим, сейчас у Вас есть и ресурсы, и деньги, и возможность репетировать, у Вас есть залы, у Вас есть все, что нужно. Скажите, какую бы программу Вы для себя лично как для музыканта, как для дирижера сейчас выстроили бы? Как Вам кажется, идеальная программа Геннадия Рождественского при неограниченных средствах? Первый сезон.
Г. Рождественский
―
Вы знаете, я готов с Вами еще раз встретиться, чтобы побеседовать на эту тему. Это меня несколько врасплох застали.
С. Бунтман
―
Но есть ли у Вас какая-то мечта, до сих пор неосуществимая?
Г. Рождественский
―
У меня было очень много затей, намерений и т. д. Но это тема отдельной беседы.
С. Бунтман
―
Хорошо, можно я тогда Вас поймаю на слове. И тогда, может быть, мы выстроим в нашем эфире идеальный сезон Геннадия Рождественского при неограниченных средствах. Виртуальный. Мы сделаем такую звуковую книгу, как Вы у нас записывали когда-то, и наши слушатели слушали Ваши рассказы периодически. Также мы, давайте, выстроим такой идеальный радиосезон.
Г. Рождественский
―
Такая филармония без стен.
С. Бунтман
―
Да, и с музыкальными премьерами.
Г. Рождественский
―
С удовольствием.
С. Бунтман
―
Геннадий Николаевич, я Вас поздравляю с этой книгой и уже с Вашим юбилеем. И я и все мы очень бы хотели, чтобы Вы имели неограниченные средства и по деньгам, и по пространству, и по всему остальному, чтобы Вы полностью бодро и гениально, как всегда, это использовали сейчас то, что есть, и нам бы предоставили возможность слушать Вас и смотреть те спектакли, которые будут под Вашим музыкальном руководством в Большом театре.
Г. Рождественский
―
Большое спасибо.